Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Скрипник Сергей Васильевич

Проклятие «Сына Водоноса»


© Copyright   Скрипник Сергей Васильевич  (scripa1313@mail.ru)
Добавлено: 2009/08/30
Рассказ История Афганских войн
Обсуждение произведений



(Исторический рассказ)
Надир-хан две недели тому назад провозгласил себя третьим падишахом Афганистана и теперь ждал коронации. Его по-прежнему беспокоил Сын Водоноса. Этот неграмотный святоша и богохульник скрылся от посланных по его следу преследователей, как в бездну канул, и теперь прячется где-то в горах в окрестностях Кабула. Если он со своими нукерами опять оседлает единственную дорогу, соединяющую столицу с северными провинциями, где ее власть при Аманулле признавалась лишь условно, то это будет большая и практически неразрешимая проблема. Что-что, а бандитствовать Бача-и Сакао не привыкать.
Несколько лет этот таджикский бастард(1) держал в напряжении центральное правительство, мешая тому осуществлять полноценные контакты с Панджшером и Бадахшаном, другими областями, населенными, преимущественно, соплеменниками Бача-и Сакао, такими же разбойниками, как и он сам. Нет, его во что бы то ни стало надо умаслить, выманить из горных ущелий, пригласить в Кабул, предложить стать почетным пленником с обещанием сохранения свободы и достойным уровнем достатка. А уже потом…
Для достижения этой цели, Надир-хан возложил свою правую руку на Коран и торжественно поклялся, что ни один волос не упадет с головы его предшественника, полное имя которого на престоле, занимаемом им ровно девять месяцев, день в день, звучало так – Хабибулла II Гази Калакани Бача-и Сакао (Сын Водоноса). Тот, кого было очень трудно обмануть, поскольку он сам мог обвести вокруг пальца любого, в данном случае проявил редкую для своей мнительной натуры доверчивость и даже беспечность, приняв на веру обещание человека, который еще вчера заверял своих главных союзников – англичан, что бросит тело Хабибуллы на съедение собакам.
Едва Бача-и Сакао въехал со своими преданными нукерами в Кабул, как тут же был схвачен, и брошен в королевский зиндан, а его охрана частично разоружена, частично перебита. В тюрьме, хоть она и имела высокий монарший статус, было мерзко и грязно, как и во всех остальных заведениях подобного рода – сырой земляной пол, по стенам сочилась нечистая влага. Мучимый жаждой «почетный пленник» – вынужден был время от времени прикладываться к замшелым, покрытым плесенью камням языком и слизывать со стен эту зловонную гадость. Уж он-то всегда знал вкус хрустально чистой воды из горных источников, поскольку был сыном армейского водоноса. Эта уничижительная кличка Бача-и Сакао прилипла к нему с раннего детства, из которого ему и вспомнить-то было нечего. Его биография, достойная хоть каких-то воспоминаний, началась только в тридцать лет, когда он бросил мирные занятия и вступил в один из басмаческих отрядов Исмаила Энвер-паши, орудующего в Советском Туркестане.
Перед тем, как бросить в застенок, надзиратели слишком уж поверхностно, с ленцой и неохотой его обыскивали. За полой стеганого халата в замусоленной тряпице он прятал единственное сокровище, которое у него теперь оставалось – знак ордена Хедмат, которым правительство эмира Амануллы наградило его за смелость, проявленную при подавлении мятежа в Южной провинции. Случилось это более пяти лет тому назад, в 1924-м. В том же году, правда, Бача-и Сакао сбежал из резервного регулярного отряда, где проходил службу, захватил с собой оружие, по дороге кого-то убил, за что был тут же объявлен дезертиром, изменником, а позже и государственным преступником.
Это был крутой поворот в судьбе, который, в конце концов, и привел его в это свое последнее пристанище с земляным полом и узким решетчатым окном под самым потолком - темный и сырой подвал зиндана. Бача-и Сакао извлек откуда-то из подмышки тряпицу с последней своей реликвией – орденом, название которого переводится дословно, как «Заслуга», и стал разглядывать эту никчемную уже теперь безделицу, заигравшую шаловливыми огоньками под лучиком солнца, неизвестно как проникшего в его мрачное узилище.
«Зачем я так круто брал, став вторым падишахом Афганистана? – думал Хабибулла, прислонившись к сырой стене и чувствуя как она вытягивает из него последнее тепло. – В итоге это озлобило всех, в том числе и тех, кто еще в январе готов был целовать полы моего халата».
Что же это были за деяния? Перво-наперво, Сын Водоноса упразднил все награды предшественников, сделав ненужными дорогие побрякушки, которые носили на своих европейских мундирах чопорные министры центрального правительства и чванливые провинциальные князьки и племенные вожди, в том числе и будоражащий сейчас его память орден Хедмат. Хотел ввести свои регалии, да не успел. Простил беднякам недоимки, за что поначалу снискал широкую народную любовь, но вследствие этого шага уже через несколько дней недовольные управляющие государственных и хозяева частных мастерских, магазинов и лавок в знак протеста позакрывали их. Экономическое положение в стране в течение первого месяца его правления стало таковым, что все налоги пришлось возвращать и взимать по-новому, с особой жестокостью, что, в свою очередь, привело к массовому возмущению в среде простолюдинов. Восстали крестьяне в некоторых провинциях, на сопротивление поднялись целые пуштунские племена, категорически отказавшись присягать «немытому таджику» и «безбожнику» на падишахском престоле.
И это несмотря на то, что он, Бача-и Сакао, сделал многое, чтобы ублажить душу правоверного мусульманина – отменил всеобщую воинскую повинность, запретил ношение европейского военного обмундирования и партикулярного платья, упразднил министерства образования и юстиции, вновь введя практику шариатских судов. Женщины обязаны были вновь обрядиться в паранджу и обязательно появляться в ней в присутственных местах под страхом примерного побивания камнями.
Кроме территорий, населенных этническими таджиками, лояльность Хабибулле высказали только три «чужеродные" провинции и город Герат, поэтому поддерживать его к осени было особо некому. Англичане давили на противников Бача-и Сакао, в первую очередь, на генерала Надир-хана, требуя, чтобы тот, значит, сдержал данное им слово, проявил решимость и избавился от человека, который тормозит прогресс в развитии страны и тянет его назад в дикое восточное Средневековье. А северную столицу Афганистана Мазари-Шариф, в окрестностях которой компактно проживали узбеки и были расквартированы многие басмаческие банды, совершающие набеги на территорию Советского Туркестана, вошла конница красного комкора Виталия Примакова, и вытеснила из нее отряды сторонников Сына Водоноса. Правда, ненадолго. До того самого момента, пока мог сопротивляться свергнутый Хабибуллой первый падишах Афганистана. После этого удерживать город, который сталинские соколы, стоящие на службе у Амануллы-хана с того самого поворотного для Бача-и Сакао 1924 года, превратили в груду руин, смысла не было. Кавалерийский корпус Примакова, выступавшего в этом своем «сольном спектакле» по организации «мировой революции» под именем Рагиб-бея, отступил, но это не могло уже спасти нового афганского правителя от неминуемого краха.
В начале октября 1929 года Надир-хан разгромил и рассеял плохо организованную, практически лишенную народной поддержки армию Бача-и Сакао в сражении при местности Чарасья. У последнего был шанс спастись, но он предпочел поступить иначе, доверившись своему злейшему врагу, закоренелому пуштунскому шовинисту, с презрением и ненавистью относящемуся ко всем своим иноплеменным согражданам. Хабибулла прекрасно понимал, что обещанный ему «почетный плен» продлится недолго, и уже стоит под седлом белоснежный скакун чистых кровей из конюшни бывшего падишаха, который согласно ритуалу растопчет своими копытами его отрубленную голову. Ждать оставалось недолго. Временами Бача-и Сакао казалось, что в ушах у него стоит надсадное жеребячье ржание - предвестник его скорой и лютой гибели.
Перед глазами в эти часы томительного ожидания промелькнула вся его жизнь, но времени охватить все и осмыслить уже не было. В проеме гулко открывшейся ржавой двери темницы возникла дюжая фигура палача.

***
«Церемониал» продолжался всего несколько минут. Палач решил не откладывать дело в долгий ящик. Он выволок Бача-и Сакао за шиворот на крыльцо зиндана. Тот упирался и что-то выкрикивал. По тональности его воплей можно было легко определить, что он вовсе не просит пощады, а бранится. Причем очень грязно. Дав приговоренному к смерти вволю выговориться, он взмахнул острой, кривой саблей, раздался короткий глухой звук ее столкновения в воздухе с каким-то препятствием, и наступила тишина. Из отверстых артерий шеи хлестала во все стороны кровь. Голова Сына Водоноса упала под ноги палачу, и тот ловко, как в футболе, подкинул ее в воздух, и швырнул прямо под копыта жеребца, который какое-то время топтался, вызывая ропот среди немногих, кто наблюдал за экзекуцией.
Среди редких зрителей особо выделялся статный молодой человек лет тридцати пяти в английском мундире, с повязанной тюрбаном головой. Это был специальный представитель Британской Короны на переговорах с генералом Надир-ханом граф майор Джек Элиот Смоллетт. В левой руке он держал стек, приложенный к плечу. Рядом с ним стоял Барзак Талагани, адъютант будущего третьего падишаха, которому тот наказал проследить, чтобы ритуал казни Бача-и Сакао был выполнен в точном соответствии с традицией.
-Я, как истинный британец, очень люблю конное поло (2), – признался Смоллетт своему соседу после того, как все было кончено. – Но, видя все это, я испытал чувство брезгливости и легкого ужаса. У меня до сих пор бегут мурашки по спине от такого зрелища. В старушке-Англии такого не увидишь.
Собеседник специального представителя ничего не ответил, промолчал.
-И все-таки вы, афганцы, все скопом – пуштуны, таджики, белуджи, хазрейцы – дикие и нецивилизованные люди, – добавил майор, чтобы как-то вызвать Талагани на предметный разговор. – Рубить человеку голову в просвещенном XX веке и бросать ее под копыта жеребца – невероятная лютость.
-Ваши соседи по европейской цивилизации – французы до сих пор используют адскую машину доктора Гильотэна, и у вас это не вызывает такого возмущения, – возразил адъютант.
-Да, я совсем забыл, любезный Барзак, что вы учились во Франции, и всегда найдете, что мне возразить, – снисходительно сказал Смоллетт. – Я, признаться, всегда недолюбливал французов, и нет-нет да и называю их про себя лягушатниками.
-В этом вы не оригинальны, мистер Смоллетт.
-А я и не претендую на оригинальность, – парировал граф. – Французы наши союзники по Антанте, но это было десять лет назад. Сегодня мир изменился настолько, что следует задуматься о его дальнейшей судьбе. В то время, как мы – истинные поборники цивилизации и демократии, делаем все, чтобы он не развалился по швам, наши, как вы выразились, соседи миндальничают с Советами, пытаются выстраивать с ними новую систему коллективной безопасности. А какая это безопасность, когда медведь-шатун, выкуренный зимой из своей берлоги, пытается влезть в ваш дом и все в нем сокрушить.
-Я понимаю, что ваше возвращение в нашу страну связано с тем, что вы будете пытаться контролировать и сдерживать русских на их южных границах, – Талагани учтиво склонил голову в сторону своего собеседника.
-Вы на редкость проницательны, любезный Барзак, – Смоллетт явно чувствовал себе выше своего визави и всячески это демонстрировал. – И я надеюсь, что это возвращение будет триумфальным. В истории Афганистана открывается новая страница.
В это самое время палач схватил окровавленную, раздробленную голову Бача-и Сакао за краешек все еще прочно сидевшей на ней чалмы и положил ему на грудь, затем накрыл обезглавленное тело конской попоной. Голова, ало пузырящиеся уста которой еще несколько минут назад выкрикивавшая проклятия, а нынче упокоившаяся меж скрещенных рук мертвеца, зловеще бугрилась под ней.
-Эти ваши слова в антураже только что состоявшегося действа глубоко символичны, – на утонченное хамство британца афганец пытался отвечать тем же. – Новая страница открыта, а старая прикрыта старой, пропитанной лошадиным потом попоной. Но ведь еще год назад вы столь же рьяно, как и теперь моего повелителя, поддерживали этого таджикского выродка, проча ему кабульский трон. Не так ли, уважаемый мистер?
Беседа явно переставала быть томной, но Смоллетт намеренно решил не менять ее тональность.
-Видите ли, мой юный друг, – начал он издалека, – политика – это искусство возможного. Нашим людям в Лондоне глубоко безразлично, кто будет управлять вашей страной. Нас не волнует, обяжет ли ваш будущий повелитель носить афганских женщин чадру или эту самую окровавленную попону, которая так привлекла ваше внимание и стала поводом для ваших колкостей. Главное, чтобы наш человек в Кабуле выполнял некоторые обязательства перед нами, будь он опять-таки пуштун, таджик белуджи или хазреец.
-Звучит цинично, но вполне честно, – признал адъютант. – Значит, вы нам даете полную свободу действий, чтобы мы и дальше выглядели в ваших глазах тупицами и дикарями.
-Безусловно, – согласился молодой граф. – Нравится вам рубить головы и потом топтать их взмыленными жеребцами – на здоровье. Но будьте добры придерживаться при этом совместных задач и планов. Бача-и Сакао оказался человеком, на которого нельзя было положиться.
-Но еще год назад вы делали безоговорочную ставку на него.
-Я и выразился модально, сказав, что, он оказался не тем, каким мы его хотели видеть, – с резкого тона Смоллетт решил перейти на более примирительный. - Вы, надеюсь, помните, любезный Барзак, что сказал лорд Бенджамен Дизраэли о вечных интересах Британии, у которой в связи с ними нет ни вечных друзей, ни вечных врагов. Бача-и Сакао - это всего лишь эпизод в процессе реализации нашего интереса в вашей стране, и Надир-хан, примеряющий сегодня корону Амануллы, – тоже эпизод, и вы, дражайший порученец, – тоже лишь эпизод, только еще менее значимый. Чтобы вас не обижать, признаюсь, что и я эпизод всей этой бесконечной кампании за утверждение идеалов Короны в мире. Мало того, Его величество король Георг V – эпизод, поскольку он когда-то умрет, и его преемник, и преемник его преемника тоже умрут, а интересы Британии бессмертны, ибо они для нас есть Бог.
Тирада графа показалась адъютанту слишком уж затянутой и пафосной. Он даже испытал чувство некоторой неловкости, слегка почернел лицом, и хотел было откланяться, оставив собеседника наедине с его имперскими мыслями. Тем более, немногочисленные свидетели экзекуции уже разошлись. Палач, совершивший казнь, окликнул Талагани, потом подбежал к нему и протянул какой-то предмет в замурзанной тряпке, что-то выкрикнув на пушту. Порученец развернул ее так, чтобы Смоллетт не мог разглядеть ее содержимого. На грязно-сером фоне заблестел орден Хедмат. Ни слова не сказав своему визави, Талагани спрятал его нижний левый карман френча, извинился и попросил разрешения удалиться.
-Вижу, я чем-то вас обидел, дорогой Барзак, – произнес он нарочито извинительным тоном. – Не сердитесь, все мы нервничаем.
-Дело не в этом, – успокоил его адъютант. – Просто я должен лично сообщить своему повелителю, о том, что Бача-и Сакао мертв. Надир-хан ждет моего персонального доклада.
-Не забудьте напомнить ему, что путь к власти, которая держится на британских штыках, для него, наконец, открыт, – Смоллетт не мог сдержать себя, чтобы не съязвить.
Как истинный колонизатор и потомок колонизаторов в седьмом колене, он относился к афганцам и азиатам вообще, с которыми провел бок о бок практически всю свою сознательную жизнь, с плохо скрываемой брезгливостью. Возможно, Талагани во всем сонме когда мелькавших перед ним неприязненных восточных физиономий, коих были тысячи, составлял приятное исключение.
-Честь имею кланяться, – хотел завершить этот разговор, проводимый явно не на равных, Талагани, и уже сделал шаг в полразворота, чтобы уйти.
Но майор остановил его, взяв за руку.
-Я бы все-таки просил вас, уважаемый лейтенант, – Смоллетт впервые обратился к нему по воинскому ранжиру, – прогуляться со мной по городу. Сегодня, как мне, кажется, в нем стало немного безопаснее с учетом того дела, которое мы только что провернули. Я имею в виду устранение конкурента вашего повелителя. И не обижайтесь на меня за демонстрацию некоего имперского духа. Я изучал нравы и обычаи вашего народа, и на основе многолетних наблюдений за поведением пуштунской элиты, и могу сказать, что сами вы – страшные шовинисты, которые на дух не переносят все остальные народы, живущих рядом с вами или поодаль, в том числе и британцев.
-Но мы в отличие от вас делаем это на своей земле, и не считаем себя эпизодами в борьбе за утверждение идеи нашего национального превосходства. В конце концов, нас в здешних горах гораздо больше, чем всех остальных.
Адъютант в пылу своего пламенного ответа даже не заметил, что уже прогуливается под ручку со Смоллеттом по Майванду в направление к торговым кварталам Кабула.
-Не волнуйтесь, лейтенант, – майор опять обратился к порученцу Надир-хана по званию. – Потом мы вместе навестим Его Падишахское Величество и сообщим ему, что его злейший враг подбросил свою полную темных замыслов голову под копыта резвому жеребцу. Думаю, присутствие вашего покорного слуги при докладе, а также мои объяснения полностью оправдают вас в его глазах.
Вскоре собеседники продолжили обсуждение казни Бача-и Сакао в кофейне на ремесленном рынке Кабула, где спрятались подальше от посторонних глаз работников британской миссии и офицеров Короны, которые после десятилетнего перерыва вновь наводнили улицы города, а также шпионов и соглядатаев Надир-хана. Англичане вновь были готовы вернуться сюда, чтобы не только полноценно контролировать границу с Советским Туркестаном, но и традиционный для них объект, Хайберский проход, и «линию Мортимера Дюранда» на всем ее протяжении.
-Так значит, свержение Амануллы-хана и было главным интересом Британской Короны в Афганистане? – спросил Талагани после нескольких минут молчания, пока он и Смоллетт пили неважнецкий кофе, пытаясь распробовать его на вкус.
-Это явно не кофейня на окраине Стамбула, - сказал специальный посланник, пытаясь увести разговор в сторону, – где за изготовление подобной гадости ее содержателю наверняка бы отрубили голову и правую руку.
-Вы были и в Стамбуле, мистер Смоллетт? – поинтересовался адъютант.
-А то вы, можно подумать, не знаете, уважаемый? Исмаил Энвер-паша, лидер младотурок во главе басмаческого движения в Бухаре и Хиве – мой проект. С каким трудом, признаюсь, мне удалось вывести этого кровожадного ублюдка из-под влияния большевиков восемь дет назад, одному мне известно.
-Вы умеете различать людей по степени кровожадности?
-Представьте себе, да. Энвер-паша, да упокоит аллах его душу, был палачом в сравнении с которым тот, что отсек сегодня голову Бача-и Сакао и бросил ее на попрание лошадиными копытами, – просто-таки Флоренс Найтингейл(3). Впервые я познакомился с ним, когда мне было только восемнадцать лет, вполовину, чем сейчас. Мой отец Генри Мортимер Смоллетт консультировал младотурок в 1912-м, когда те пришли к власти в Османской империи сразу после ее поражения в первой Балканской войне, а я учился у него тогда азам британской дипломатии.
-Особой британской дипломатии, – поправил майора адъютант. – Той, которая не учитывает ничьих интересов, кроме интересов Короны.
-Так вот, Энвер-паша уже тогда всегда вел себя, как упертый осел, – Смоллетт сделал вид, что пропустил мимо ушей последнюю реплику Талагани, но уже следующая его фраза доказала, что это лишь притворство. – Вот он знал только свою личную выгоду. И любил при этом быть во всем первым. Даже в резне иноверных армян, греков и ассирийцев. В, конечном итоге, жадность и властолюбие его и сгубили.
-Каким же это образом?
-Я был помощником главы британской миссии лорда Мердока Харта, в задачу которой входило уговорить бухарского эмира провозгласить Энвер-пашу, который тогда был назначен красным наместником в созданную здесь по распоряжению Москвы народную советскую республику, верховным командующим всеми басмаческими отрядами Бухары, Хивы и подконтрольных этим двум ханствам территорий Туркестана. Впрочем, старика лорда уже мало что интересовало, и вся тяжесть переговоров легла на мои плечи. И я сумел настоять на своем. Это очень не понравилось неформальному главарю тамошних бандитов Ибрагим-беку, который сразу же невзлюбил этого турецкого выскочку. И поклялся при первой представившейся ему возможности избавиться от него.
-Мне, кажется, мистер Смоллетт, – прервал его порученец, – что местных беев на Востоке можно не уважать, но их нельзя обижать. Иначе они тут же решатся на то, что вы, европейцы, потом будете называть подлостью и вероломством.
-Я имеют отличное от вашего мнение на этот счет, уважаемый Барзак, – не согласился с собеседником молодой граф. – Я никогда не доверял этим бывшим туркестанским вассалам русского императора, которые предавали даже тогда, когда мы им делали хорошо.
-А Энвер-паша разве был не таким?
-Энвер-паша был османом. И обладал собственным имперским мышлением, не великорусским. Он мог быть нам очень полезен Средней Азии, да вот гордыня подвела.
-В каком смысле?
-Бухарский эмир Сейид Алим-хан назначил его командующим объединенными басмаческими отрядами, а он провозгласил себя ни много ни мало «Верховным главнокомандующим войсками Ислама, зятем Халифа и наместником Магомета». То есть, попытался в своей «священной борьбе за веру» поставить себе рядом с вашим пророком. Рекомендуясь таким образом, он сумел отхватить половину Туркестана под свое будущее пантюркистское государство, созданием которого, насколько мне известно, бредил всю свою сознательную жизнь. Красные разгромили его на подступах к Бухаре, а Ибрагим-бек, обещавший Исмаилу Энверу прийти на помощь, ударил ему в спину сразу с двух сторон.
-Вы, я вижу, хорошо владеете ситуацией, и умеете оперировать историческими сведениями.
-Представьте себе, дорогой лейтенант, – признался Смоллетт, – что семь лет тому назад перипетии этой вражды снились мне каждую ночь. Как ужу тут не запомнить все происходящее. Вероломный Ибрагим-бек своим бездействием помог большевикам оттеснить Энвера-пашу в таджикскую местность Бальджуан, где надежно запер, и впоследствии лишь наблюдал со стороны, как те шаг за шагом истребляют его воинство.
-Почему же Энвер не переправился через Амударью и не ушел в Афганистан.
-Предшественник предшественника уважаемого Надир-хана, эмир Аманулла, не позволил тому этого сделать, хотя и очень почитал его. Советы не разрешили, потребовали верности союзническим обязательствам с ними.
-Печальная судьба, ничего не скажешь, – посочувствовал Талагани.
-Энверу еще повезло. Ваш аллах даровал ему сверх положенного, по меньшей мере, полгода жизни, сопротивления и мечтаний о благоденственном пантюркистском царстве, где он мог бы чувствовать себя наместником всевышнего. Ибрагим-бек подослал к нему наемных убийц аккурат перед тем, как напасть с тыла, но ему помогло провидение и один человек, которого вы хорошо знаете. Вернее говоря, знали до последнего момента, ибо теперь его нет в живых.
-Я весь сгораю от нетерпения.
-Вы будете очень удивлены, любезный Барзак. Через семь лет после этого он стал Хабибуллой II Гази Калакани Бача-и Сакао. Я, надеюсь, правильно назвал полное имя прежнего эмира Афганистана. Или падишаха, как он там сам себя называл.
Удивлению Талагани не было предела. Вот как чудно, оказывается, переплетаются в жизни люди и события. Воцарилась продолжительная пауза. Порученец попросил разносчика принести еще один кофейник с горячим бодрящим напитком и, только вновь наполнив чашки дымящимся кофе, продолжил беседу:
-Я, надеюсь, мистер Смоллетт, вы расскажете мне эту интригующую историю.
-Конечно, лейтенант. Но прежде поведайте мне, что передал вам палач в грязной тряпице, которую вы спешно спрятали в карман своего френча. Я тоже, как и вы, весь сгораю от нетерпения. Или это тайный знак, который вы должны передать своему повелителю.
-Тайны в этом нет никакой, – адъютант извлек из кармана сверток серой замусоленной ткани, развернул его и показал майору орден Хедмат.
-Что это? – поинтересовался тот. – Я, признаться, силен в историческом аспекте восточной проблематики, но совершенно ничего не смыслю в местной фалеристике.
Поймав на себе удивленный взгляд Талагани, пояснил:
-Вы, уважаемый порученец, хоть и по-европейски образованы, но, возможно, не знаете всю нашу терминологию. Фалеристика – эта наука об орденах. Насколько я сообразил, в ваших руках какой-то орден.
-Это орден Хедмат, – пояснил афганец. – По-вашему его название означает Заслуга. Я, к сожалению, в свои двадцать семь лет действительно слишком уж сильно европеизировался, и позабыл некоторые наши суеверия. Строго говоря, я не должен был принимать у палача этот дар Бача-и Сакао, но в тот момент как-то не сориентировался. Хотел представить своему повелителю верное подтверждение казни его врага. Но не стану этого делать, поскольку это явный знак беды.
-Поясните пожалуйста, – попросил Смоллетт. – Вы меня уже не просто интригуете, а просто-таки пугаете.
-Перед тем, как Бача-и Сакао отрубили голову, он выкрикивал дерзкие проклятия на языке дари. Сулил эмирату многовековую нищету и войны и предсказал, между прочим, что мой повелитель Надир-хан проживет еще пять лет, после чего, в 1311 году Хиджры(4), вы, англичане, отправите его на встречу к Иблису(5). Взять у казненного кликуши какую-либо вещь, значит, принять на свою голову всю его ругань и проклятья.
-Насколько я вас понимаю, любезный Барзак, эти проклятья должны пасть теперь на вашу голову, как человека принявшего дар казнимого кликуши.
-Если руководствоваться народными суевериями, то да.
-Но ведь предсказания скорой смерти были адресованы Надир-хану.
-Это неважно. Таким образом я принял на себя его участь.
-Ну, ладно, любезный Барзак. Давайте оставим всю эту фалеристику-фольклористику. Суеверия – это пережитки. Мы же живем в первой трети просвещенного двадцатого века, – молодой граф немного помолчал, перевел дыхание и поправился, – …извините, уважаемый, в четырнадцатом веке Хиджры, когда в высях летают не ангелы небесные, а аэропланы. Если вы уж так боитесь дурных народных обычаев, так передайте его мне. Подарите. Во-первых, я все-таки англичанин и, возможно, кара, накликанная Бача-и Сакао на новоиспеченного кавалера ордена Хедмат, не коснется моей головы. Во-вторых у меня в родовом замке под Ипсуичем хранится большая коллекция орденов, и этим экземпляром я открою новую восточную серию. А ваши суеверные страхи в результате останутся позади.
Талагани с некоторой неохотой в жестах и движениях выложил перед Смоллеттом Хедмат. Майор сбросил грязную тряпку в стоявшую рядом со столом плевательницу, и потом долго завороженно глядел на орден. После непродолжительной паузы произнес
-А ведь это пока единственное, что нам досталось из числа бессчетных богатств Бача-и Сакао, о которых ходят легенды.
-Я тоже много слышал о них. Говорят они, затмевают своей несметностью содержимое пещеры Монте-Кристо и сокровищницы Гарун-аль-Рашида Справедливого(6).
-А знаете, кто сделал первый взнос в его копилку? – спросил Смоллетт.
-Ума не приложу, – ответил Талагани.
-Благодарный Исмаил Энвер-паша.

***
(На основе мемуаров Джека Элиота Смоллетта).
Шатер Энвер-паши в пустыне, всего в семи десятках верст от вожделенной Бухары, где заседал большевистский Совет Бухарской советской народной республики, только что покинула красная делегация. Слишком уж стремительно он занял восточную часть эмирата, совершив кинжальный бросок сюда прямиков из кишлака Дюшамбе(7), где располагалась временная резиденция эмира Сейида Алим-хана и штаб верных ему войск. Часть отрядов Энвера просочилась также и на западные бухарские территории и закрепилась там. В Москве были настолько напуганы его военными успехами, что предложили пойти на мировую с гарантией сохранения влияния паши на уже отвоеванных им землях.
Прибывшие в его боевой стан переговорщики были очень покладисты, и это хитрого османского лиса несколько настораживало. Выпроводив гостей из шатра с наступлением темноты, он пообещал продолжить контакты с правительством советской республики, и на время их осуществления не наступать на Бухару. Возможно, это было его главным политическим просчетом. После изгнания из Стамбула он провел в Москве полтора года, где работал в лоялистском по отношению к Советской власти Обществе единства Революции с Исламом. И знал, что в тактических маневрах большевики всегда охотно шли на любые уступки, но в своих стратегических планах не уступали никогда.
Похоже, Энвер пребывал в некой эйфории от ряда побед над регулярной Красной Армией, считавшейся здесь непобедимой, поэтому был не в состоянии адекватно оценивать возникшую ситуацию. В ходе переговоров ему, в частности, было обещано выделить часть территории Туркестана под созданием пантюркистского оплота в Средней Азии, который потом мог бы расширяться на юге, востоке и западе, но не за севере, за счет советских территорий. А государство, которое он соберет под своими красными знаменами звезды и полумесяца, должно стать верным союзником Кремля в регионе и проводить антибританскую и антиимпериалистическую политику.
Энвер-паше, который всегда ненавидел англичан, когда тайно, а когда явно, эти условия казались очень даже приемлемыми. В конце концов, осуществлялась главная мечта его жизни, больше пантюркистское государство, возможно даже империя, под его всевластным предводительством, пусть даже и ограниченном некоторыми внешними договоренностями с большевистской Россией.
Отходя ко сну, он перебирал в памяти события последнего дня и был очень доволен его итогами. Вдруг извне раздались резкие гортанный крики. В шатер вошел начальник его охраны векиль Изатулло и сообщил, что какой-то незнакомец в грязном стеганом халате пытается к нему прорваться. Стража его пристрастно обыскала, отняла все оружие. Он – один, и хоть и не приятен на вид, но опасности для жизни и безопасности Исмаила Энвера, судя по всему, не представляет. Властным жестом паша приказал впустить незнакомца в шатер.
-Ты кто, одинокий путник? – спросил он с порога вошедшего.
-Зови меня Сыном Водоноса, – предложил незнакомец.
-У сына водоноса, я полагаю, есть имя, как и у любого правоверного мусульманина.
-Есть, но оно тебе ничего не скажет. Я не падишах, не эмир и даже не бей, а простолюдин, благочестивый слуга пророка Магомета, который пришел, чтобы предупредить тебя об опасности.
-Так, значит, ты сын водоноса, – Энвер-паша отнесся к незванному пришельцу с явным недоверием, – и всю жизнь помогал своему отцу подносить чаши богатым соплеменникам, чтобы те, значит, подмывали свои задницы?
-Мой отец был военный водонос,– с иронией сказал Бача-и Сакао. – Аллах давно уже прибрал его к себе. Не попирай его память недостойными словами, великий сераскир.
Такое официальное обращение несколько покоробило Энвера-пашу, но тон свой после этих дерзко прозвучавших слов он все-таки несколько изменил.
-Итак твое ремесло, сын водоноса? – переспросил он.
-Моя профессия – садовник.
-И ты пришел ко мне наниматься в садовники? – фальшиво удивился Энвер. – Но у меня нет с собой сада. Я в пустыне воюю с гяурами за нашу святую веру.
-До тридцати лет я работал садовником в саду Хусайнкост. Это самый красивый сад во всем Афганистане, но ты о нем наверняка ничего не слышал, великий сераскир. Теперь я воин, тоже воюю с неверными, и пришел сюда только для того, чтобы спасти от смерти, коварно поджидающей за углом, куда более достойного воина, нежели я сам.
-Ты пуштун, коль тебя занесло сюда из самого Хусайнкоста, где я, к слову, бывал однажды почетным гостем вашего министра финансов мирзы Хусайн-хана, ел срываемую прямо с деревьев вязкую терпкую хурму и инжир и закусывал кебабом из молочного телка. Только вот тебя там почему-то не видел.
-Мой традиционный обед – черствая лепешка. Я – таджик. Такие люди, как ты, великий сераскир, говоря о таких людях, как я, неизменно добавляют к моему роду-племени слово «грязный».
-Ты, дерзкий наглец, и заслуживаешь два десятка ударов самшитовой палкой по пяткам.
-Если бы я не был таким дерзким, то мне не хватило бы смелости, бросив в дальних предгорьях своих верных воинов, пробираться к тебе три ночи, прячась от посторонних глаз, по безводной пустыне, чтобы предупредить о заговоре против твоей милости.
-И что же за опасность угрожает мне? – поинтересовался Исмаил Энвер.
-Люди Ибрагим-бека, которых тот собирается подослать к тебе, уже наточили кинжалы по твою глотку, великий сераскир. И скоро будут здесь, в твоем шатре, прикрываясь щедрыми дарами вероломства.
-Что ты такое говоришь, грязный таджик? – взвился от возмущения османец. – Ибрагим-бек – верный воин ислама.
-Зато тебя, великий сераскир, он не считает верным воином ислама и уверен, что за замысленное против тебя убийство аллах дарует ему вечное блаженство в раю.
Энвер-паша задумался. Он по-прежнему не доверял своему странном ночному гостю, но в его душе все же зародились зерна некоторого сомнения. Между ним и Ибрагим-беком после решения Сейида Алим-хана его, инородца, верховным главнокомандующим действительно пробежала черная кошка. До него время от времени доходили угрозы, посылаемые прямиком из Гиссара, где укрывался этот воинственный и кровожадный вождь лакайского (8) клана в свободное от боевых столкновений время, но все это было на уровне слухов и сплетен. Поэтому и к Бача-и Сакао Исмаил Энвер отнесся в этот момент, как к распространителю злонамеренных вымыслов. Возможно, он не хотел себе портить хорошее настроение, в котором пребывал после удач последних дней, всякими дурными думами.
-Слишком много разных вестей свалилось на мою голову сегодня, – с досадой заметил паша. – Сначала Советы мне предложили территории под мое пантюркистское государство, чем несказанно меня порадовали. А теперь вот ты, таджик, меня стращаешь гибелью от рук брата моего Ибрагим-бека. Уйди же с глаз моих.
-Я – человек не корыстный, всевышний не велит, но, признаюсь, рассчитывал на некоторое вознаграждение за принесенную мной весть.
-Ты, наверное, забыл, как к этому относится наша вера. Глашатаев плохих новостей у нас отродясь не награждали, а напротив, наказывали. И ударами палкой по пяткам ты не отделаешься, так и знай. Если ты мне солгал, нечестивец, то ровно через три дня, в этот самый поздний неурочный час, я велю вылить тебе на голову кипящее масло, а потом, если оно тебе не прожжет ее до самой шеи, прикажу вздернуть твой труп на саксауле.
Произнеся эту угрозу, Энвер позвал своих нукеров и приказал им содержать вестника беды под стражей, чтоб не сбежал, под страхом смерти. Бача-и Сакао отреагировал на распоряжение о своем аресте и возможной казни привычной ухмылкой сквозь густую черную бороду. Внутреннее чувство ему подсказывало, что не пройдет отмерянных ему трех дней, как великий сераскир либо сам будет мертв, любо лично убедиться в правоте его, Сына Водоноса, слов и вознаградит по заслугам за преданность.
Часы заточения казались Бача-и Сакао нескончаемыми. Между тем, уже истекали третьи сутки, а никаких посягательств на жизнь Энвер-паши, даже намеков на это не было. С утра он опять принимал бухарскую депутацию Большевики, казалось, просто-таки млели к «зятю Халифа» и «наместнику Магомета» неизбывной марксисткой любовью, а сам председатель совета преподнес ему саблю дамасской стали в золоченых ножнах с изумрудными инкрустациями в знак признательности заслуг лично от товарища Сталина, бывшего наркома по делам национальностей, ставшего на днях Генеральным секретарем ЦК РКП (б).
Вспомнив к вечеру о своем пленнике, излучавший довольство Энвер предвкушал захватывающее зрелище на сон грядущий. Ему почему-то хотелось во что бы то ни стало казнить этого грязного таджика, носителя дурных вестей.
Но не давали покоя предостережение незнакомца, и он вновь крепко призадумался, а потом на всякий случай удвоил внешнюю охрану своего шатра. К тому же, он приказал Изатулло с десятью нукерами схорониться в соседней палатке и быть готовым в любой момент встретить непрошеных гостей.
После сытного ужина – плов, бешбармак, хурма и гранаты – Исмаил Энвер, оставшись наедине со своими мыслями, возлежал на вышитой золотым позументом кошме. Роившиеся беспорядочно в его голове, они были то благостными, то самыми мрачными. В какой-то момент, вздрогнув от разносящегося над пустыней шакальего воя, он вынул из деревянной кобуры свой «маузер», с которым не расставался с 1918 года, со дня своей «хиджры» на германской подводной лодке из Стамбула, где он заочно был приговорен к смерти новыми турецкими властями, и спрятал его под перину.
Сверкнув в полумраке шатра золотыми часами – превосходный старинный английский брегет был подарен ему в 31-й день рождения 22 ноября 1912 года британским посланником в Османской империи лордом Генри Мортимером Смоллеттом, – он взглянул на фосфоресцирующий циферблат. «Пройдет еще полчаса, – подумал Энвер-паша, – и я велю разжечь костер прямо у входа в шатер, и вылью на голову этому наглецу, недоноску армейского водоноса, кипящее масло».
И в этот самый момент у входа в палатку раздались громкие гортанные крики.
-Мы пришли к Энвер-паше с миром, принесли щедрые дары от его преданного друга Ибрагим-бека! – прозвучал трескучий, будто старческий, голос незнакомца.
-Не говори о щедрости подношения, пока это не оценил сам одариваемый, – прозвучал ответ его охранника Хамида.
По шуршанию одежд, а стоячий воздух вечерней пустыни хорошо разносит по всей округе любые, даже самые приглушенные звуки, Исмаил Энвер понял, что незваных гостей тщательно обыскивают.
-В этом блюде лучший на всем Востоке плов, который могут готовить только в Гиссаре, – услышал паша уже знакомый ему резкий «незнакомый» голос.
-Не состарился ли тот баран, из которого варили лучший на Востоке плов, и не умер ли он своей смертью, пока вы везли его нашему повелителю от вашего повелителя через весь Кызылкум? – Хамид, бывший учитель медресе, вновь нашелся, что ответить пришлецу.
После этого из уст незнакомцев полилась отборная брань, через мгновение-другое раздались выстрелы. Что-то кричал, отдавая команды своим нукерам, Изатулло. В тот же миг в шатер Энвер-паши ввалился здоровенный рыжебородый детина, обладатель скрипучего старческого голоса. В руках его был поднос, на подносе – блюдо, накрытое массивной крышкой. Верзила только и успел что сбросить крышку и правой рукой выхватить из-под нее в спрятанном в застывшем от бараньего жира рисе «наган». Османец его опередил и выстрелил первым. Верный «чудо-карабин» братьев Пауля и Вильгельма(9) спас его и на этот раз. Грузное тело медленно осело наземь, дернулось в последней конвульсии и замерло. Достреливать наемного убийцу не потребовалось. Первая же пуля сразила его наповал.
Наутро ближайшие чахлые заросли саксаула украшали четыре подвешенные за ноги трупа посланцев Ибрагим-бека. На одном из этих деревьев Энвер-паша еще вчера вечером предполагал вздернуть Сына Водоноса, если, конечно, после экзекуции кипящим маслом на голову было бы за что его вешать. Теперь же он приказал доставить к себе Бача-и Сакао, сам развязал ему руки, стянутые ремнем из сыромятной кожи за спиной, и отпустил на все четыре стороны.
-Не хочешь ли, паша, добавить к моей свободе немного своего злата? – спросил освобожденный, разминая отекшие руки. – А то ведь без него и она не мила правоверному мусульманину.
-К твоей свободе, – рассмеялся ему в ответ Энвер-паша, – хорошим привеском станет твоя никчемная жизнь, которую я тебе сохраняю.
-Что ж, – согласился Бача-и Сакао. – С радостью, смиренно принимаю и это твое подношение. Ты не одарил меня казной, но ты мне преподал одну мудрость.
-Какую еще мудрость? – удивился Энвер-паша, имевший репутацию ограниченного и даже тупого человека, типичного солдафона.
-Мудрость никогда не верить в благочестие великих сераскиров.
-Ты, однако, неисправимый наглец, и я все-таки велю тебя омыть кипящим маслом и повесить! – вспыхнул от гнева Энвер-паша.
-Ты сможешь сделать это через неделю, когда я опять приеду в твой стан и приведу с собой 47 своих джигитов – верных воинов Аллаха и твоих преданных слуг. Если, конечно, успеешь…

***
(Продолжение повествования на основе мемуаров Джека Элиота Смоллетта).
В тот день, когда Бача-и Сакао и его всадники достигли лагеря Энвер-паши, в нем царило необычайное оживление. Сын Водоноса сдержал свое слово, прибыв под Бухару ровно через неделю. Правда, привел с собой не сорок семь обещанных нукеров, а только сорок четыре. Трое басмачей погибли позапрошлой ночью в мимолетной стычке с единоверцами из заплутавшего отряда Ибрагим-бека.
Исмаил Энвер с отборной сотней стражей из своего ближайшего окружения собирался навестить Бухару. Накануне приглашающая сторона через своего вестового сообщила ему, что в ознаменование окончательного примирения с Советской властью генерал Исмаил Энвер-бей (таково его официальное полное имя) решением Совнаркома награжден орденом Боевого Красного Знамени РСФСР и бухарским орденом Красной Звезды I-ой степени, который ЦИК советской республики только собирается учреждать на своем первом съезде.
Тщеславный османец оказался очень доверчивым к лести, на которую не скупились большевистские власти. Но червь сомнения все же глодал, пожирал его изнутри. Узнав, что «грязный таджик», как и обещал, вернулся в его стан, он захотел его увидеть. При всей брезгливости, которую он к нему испытывал. Во-первых, Сын Водоноса, признавай это или нет Энвер-паша, действительно, спас его от смерти. Во-вторых, этот неграмотный, но не по годам умудренный жизнью человек, представлялся ему теперь неким предсказателем. Некоторые слова в его устах звучали зловеще. Особенно, последняя фраза, оброненная при расставании неделю назад: «Если, конечно, успеешь…»
Время поджимало. Надо было выезжать в Бухару. Представший перед ним в походном шатре Бача-и Сакао в грязном, засаленном халате заставил «зятя Халифа» и «наместника Магомета» кисло поморщиться. После двух его прежних появлений здесь палатку приходилось долго проветривать и обкуривать благовониями.
-Что ты имел в виду, отпрыск водоноса, когда сказал слова «…если, конечно, успеешь»? – с плохо скрываемой злобой и отвращением спросил он «грязного таджика».
-Я имел в виду, великий сераскир, что это я не успею тебя застать среди преданных тебе воинов ислама, – ответствовал Бача-и Сакао, – и ты уедешь в Бухару за посуленными дарами прежде, чем я тебя смогу остановить.
-Как это интересно знать, презренный нечестивец, ты меня, первейшего в Туркестане Алиотмана(10), сможешь остановить?
-А ты, великий сераскир, останови себя сам. И тогда до самой глубокой старости на твоих плечах всегда останется то, за что ты собирался меня подвесить.
Последние слова Бача-и Сакао сразили Исмаила Энвера, как гром. В этот день он не поехал в Бухару, в только валялся на кошме с золотым позументом и постреливал вверх из своего маузера. К вечеру купол его полевого шатра напоминал сито, через которую можно было отбрасывать дунганскую лапшу для лагмана(11). Паша даже не приказал своим нукерам тщательно проветрить и обкурить благовониями шатер, чтобы истребить устойчивый зловонный дух, который источали тело и одежда Сына Водовоза.
Следующий майский день принес окончательную развязку. Красная армия, поднакопив изрядные силы, начала наступление на его боевые порядки по всему фронту – со стороны рек Амударьи, Пянджа, Вахша. Узнав об этом, Энвер-паша живо себе представил, что было бы с ним, если бы он двинулся в Бухару со своими ожиданиями и миротворческими намерениями. Откат был столь же стремительным, как и его наступление в феврале 1922-го. Изменивший ему и эмиру Ибрагим-бек оставил для ретирадного маневра только узкое горло прохода в высокогорный Бальджуан. Всадники Бача-и Сакао, которых к концу этого бесславного похода оставалось менее трети, сопровождали Исмаила Энвера до самой крайней точки его последней «хиджры». «Наместник Магомета», повторяющий теперь его судьбу вечного беглеца и скитальца, в добровольно-принудительном порядке закрывал себя в памирском «каменном мешке», из которого выход был только один – на небеса.
У Сына Водоноса были свои планы. Он намеревался вернуться в Афганистан. Перед расставанием паша сам захотел увидеться со своим спасителем и «черным предсказателем». Туркестанский Алиотман был немногословен. Его бегство набрало высокий темп, но надо было поспешать, так как Красная армия наступала ему на пятки.
-Я добавлю к твоей никчемной жизни немного своего злата, – крикнул Энвер-паша Бача-и Сакао, даже не спешиваясь. – Оно станет хорошим привеском к ней. Мне оно уже, видимо, не понадобится.
И практически на скаку, лишь слегка сдерживая поводьями своего жеребца, бросил ему в руки небольшой плотно набитый хурджин(12).
- Да, и вот и тебе сабля с изумрудами – подарок бухарского совета. Повесишь на стенку в своей мазанке. Или продашь, когда не будет денег на черствую лепешку. Помни мою доброту, грязный, немытый таджик!
На том и расстались.

***
-Саблю из дамасской стали в золотых ножнах с изумрудными инкрустациями забрали у Хабибуллы при аресте, – сказал Талагани, прихлебывая разлитый из уже третьего по счету сосуда скверный кабульский кофе. – Я лично передал ее моему повелителю. Но у этой сабли, я чувствую, тоже очень скверная судьба.
-Не стоит волноваться с вашими восточными суевериями, - успокоил его Смоллетт. – В конце концов, Энвер-паша передал клинок Бача-и Сакао, будучи еще живым. И проклятий при этом не выкрикивал. Так что, почтенному Надир-хану на сей раз ничего не угрожает.
-А как погиб Исмаил Энвер? – спросил порученец.
-В августе 1922 года он попал в плен к красным. Его вызвал на поединок комиссар Яков Мелькумов, армянин, который отомстил таким образов палачу за геноцид своих соплеменников, разрубив тело «зятя Халифа» и «наместника Магомета» надвое – отсек паше голову вместе с правой рукой, державшей саблю.
-Не устаю удивляться, откуда вы все это в таких подробностях знаете? – поинтересовался адъютант.
-Я же вам говорил, любезный Барзак, – ответил молодой граф, – что одно время мне этот Энвер-паша по ночам снился. Английская разведка работает хорошо, и я – кладезь добытой ей информации. Действуя на Востоке, у меня нет времени заглядывать в святцы, чтобы что-то уточнить. Ваш брат, преданный слуга пророка, стреляет без предупреждения и рубит наотмашь, подкравшись со спины. Поэтому мне, делая свое дело, все приходится держать в своей голове.
-Страшная судьба, – тяжко вздохнул афганец, возвращаясь в разговоре к персоне «первейшего туркестанского Алиотмана». – Может надо, было рубиться подарком бухарского совета. Тогда, возможно, и отбился бы. Все-таки как-никак дамасская сталь.

***
(Окончание повествования на основе мемуаров Джека Элиота Смоллетта).
После ухода от Энвер-паши Бача-и Сакао исчез из поля зрения на два года. В 1924 году его призвали в резервный полк, который неожиданно оказался в эпицентре боев при подавлении мятежа племен Южной провинции. Бача-и Сакао отличился и получил этот злосчастный орден Хедмат, ставший «знаком беды» после его казни.
Все для него сложилось бы иначе, если бы не один казус. Сын Водоноса уже после разгрома восстания убил, по случаю, одного бандита, за голову которого правительство обещало выплатить шесть тысяч рупий. Однако начальник городского гарнизона решил все лавры стяжать себе. Он приказал арестовать Хабибуллу и, видимо, для того, чтобы сокрыть подлог, намеревался сгноить его в зиндане. Чтобы спастись от вечного сидения, тому пришлось сбежать. Навыки, полученные, когда он был басмачом в Советском Туркестане, пригодились. Бача-и Сакао стал благородным разбойником, этаким афганским Робин Гудом, сколотил вокруг себя шайку из таких же беглых людей, как и он сам, грабил богатых, большую часть добычи отдавал бедным, но скорее всего, его доброта являлась мифом. То, что ему удавалось отбирать у толстосумов и легло в основу легендарного клада Бача-и Сакао, который некоторые сорвиголовы ищут в Афганистане и по сей день. Вскоре его набеги на зажиточные дома приобрели такой масштаб, что правительство вынуждено было бросить против «доблестного» кавалера ордена Хедмат регулярные войска.
Понятное дело, шайка Бача-и Сакао в скором времени была разгромлена, а сам он, уйдя от преследования, тайно пересек «линию Мортимера Дюранда» и осел в то время в британском Пешаваре. Там он торговал чаем, содержал собственную чайхану, воровал, сидел в тюрьме. Словом, всячески демонстрировал свою дурную наследственность нищего простолюдина. Из застенка, где он был вынужден провести целый год, Хабибулла вышел завербованным английским агентом. Куда-то надолго испарился, но в конце 1928 года внезапно выплыл на единственной дороге, соединяющей Кабул с северными территориями Афганистана, которую оседлал и стал с удвоенным, даже утроенным рвением предаваться привычному занятию – грабить караваны и одиноких путников. Вскоре его отряд, насчитывающий поначалу восемьдесят стволов, разросся до нескольких тысяч. Это уже была целая армия, высказавшаяся претензии на высшую власть в охваченной всеобщим бунтом стране для своего предводителя.
А тут еще произошла сходка в горном кишлаке Вайсудин-Кале, на которой группа местных ханов и мулл предала проклятью Амануллу-хана, как безбожника и предателя интересов страны, и провозгласила вторым эмиром Афганистана Хабибуллу II Гази Калакани Бача-и Сакао. Отречение от престола первого падишаха состоялось 14 января, и его преемник на троне, по происхождению этнический таджик и безграмотный дехканин, ровно на девять месяцев получил право владеть роскошными апартаментами дворца Тадж-Бек, построенного Амануллой.
Заняв таким образом вакантный афганский престол, второй эмир сделал то, что он сделал.

***
Медленным прогулочным шагом Смоллетт и Талагани двигались в направлении дворца Тадж-Бек, где теперь обосновался будущий третий падишах Афганистана Надир-хан.
-Так, значит, вы утверждаете, господин майор, что главная общая задача Великобритании и Афганистана – сдерживание Советов, недопущение их продвижения на юг – к Индийскому океану и Персидскому заливу? – спросил порученец.
-Именно так, дорогой лейтенант, – Смоллетт выписывал своим стеком в холодном ноябрьском воздухе какие-то замысловатые круги. – Аманулла с этой миссией не справился, а «грязный таджик» и вовсе не собирался этого делать.
-Но согласитесь, что вторжение отряда Рагиб-бея и захват им Мазари-Шарифа – помогли не столько Аманулле вернуться на престол, сколько нам свергнуть Хабибуллу?
-Соглашусь?
-Так похвалите своего злейшего врага. Как ни хотел, а посодействовал высшим британским интересам.
-Я и этого не отрицаю, любезный Барзак. И знаете, наступит на нашем еще веку то время, когда красный медведь будет таскать каштаны из огня для английского льва.
-Бьюсь о заклад, что этого не будет никогда, – предложил Талагани.
-Пари, мой мальчик? – засмеялся Смоллетт. – Я совсем забыл, что ты давно уже почти стопроцентный европеец. Согласен! Сто фунтов стерлингов на бочку от проигравшего.
Надир-хан не стал держать двух развеселившихся приятелей в приемной, принял их сразу. Первое, на что обратил внимание Барзак Талагани – это сабля из дамасской стали с золотом и драгоценными камнями – подношение Бухарского совета Энвер-паше, подаренная потом Бача-и Сакао, которую будущий правитель вывесил в переднем углу на огромном, на всю стену персидском ковре. Адъютанта от этого несколько покоробило.
-Наша казна пуста, – начал с порога Надир-хан, забыв спросить о самом главном. – Этот мошенник Аманулла все из нее повыскреб. А несметные богатства Хабибуллы, которые он, якобы нажил грабежом, думаю – басни досужие.
Сделав шаг к столу, Смоллетт сказал:
-Ваше Величество. Вы поторопились с казнью Бача-и Сакао. Его «сокровищница Гарун-аль-Рашида» – не вымысел. Надо было его сперва пристрастно допросить, потому что на часть этого добра претендует и Корона. Значительная часть украденного этим бастардом – наша потерянная собственность. А теперь вам придется перерыть все афганские горы, чтобы отыскать его Сезам.
-Он умер? – шепотом спросил будущий падишах.
-Умер, - ответил британский специальный посланник. – И просил вам передать это.
С этими словами Смоллетт положил перед Надир-ханом орден Хедмат. Талагани побледнел. Губы без пяти минут коронованного правителя тряслись.
-Он что-то сказал вам перед тем, как ему отрубили голову?
-Он проклял вас. На языке дари. Поэтому, что именно выкрикивал, я не понял.
Надир-хан посмотрел нас своего порученца, и его губы прошелестели только одну фразу:
-О, Аллах! Я обречен!

***
Надир-хан, коронованный, как Мухаммед Надир-шах, был убит ровно через четыре года и две недели после казни Бача-и Сакао, 17 ноября 1933 года, не без участия британской Интелледжинс Сервис. Хотя револьвер, выстреливший в правителя трижды, был в руках учащегося, совсем еще мальчика Абдуллы Халика, который выкрикивал, когда его арестовывали, что он мстил таким образом за поругание Амануллы-хана.
Итак, проклятье Бача-и Сакао сбылось практический день в день. А разница в две недели объясняется тем, что совмещение летоисчисления Хиджры происходило в свое время по юлианскому календарю, а в 20 веке весь христианский мир перешел на календарь григорианский, опережающий события на те самые пресловутые две недели.
Миссия Джека Элиота Смоллетта в Афганистане закончилась в 1934-м, вскоре после воцарения на троне Мухаммеда Закир-шаха, четвертого короля. Этому монарху повезло больше остальных. Он просидел на троне сорок лет вплоть до 1973 года, а естественная смерть его настигла и вовсе в 2007-м в возрасте 92 лет.
Барзак Талагани с англичанином с этого времени больше не встречался, но сразу после второй мировой войны разыскал лондонский адрес своего давнего друга и выслал на него целую коллекцию восточных орденов. Среди них, кстати, были и очень редкие три степени ордена Красной Звезды Бухарской народной советской республики, номер первый которого был обещан, но так и не достался злосчастному Исмаилу Энвер-бею (его, к слову, получил Иосиф Сталин). И попросил в письме считать сей дар компенсацией за проигранное пари в 100 фунтов стерлингов, так как считал, что во время второй мировой войны Советы таки таскали из огня каштаны для Великобритании.
В середине 70-х годов, во времена Мухаммеда Дауд-шаха, он жил в Швейцарии, где случайно встретился на одном из светских раутов с высокопоставленным дипломатом из Москвы, подружился с ним и рассказал о своих исследованиях в сфере безуспешных поисков «сокровищницы Хабибуллы Бача-и Сакао». И высказал пожелание, чтобы Советский Союз, как искренний друг Афганистана, посодействовал в этом деле. Спрятанные где-то богатства стоят того, чтобы их найти и поставить на службу людям.
В ночь на 27 декабря 1979 года советские войска вторглись в Афганистан и задержались здесь почти на десять лет. С нашей стороны все это время предпринимались попытки отыскать «клад Сына Водоноса». Но это уже будет другая почти детективная история.
---------------------
Примечания

(1).Бастард – потомок монархического рода от морганатического брака, не имеющий права наследовать корону из-за того, что один из его родителей не является представителем королевских династий, в широком смысле, применительно к Бача-и Сакао, выродок, поскольку Сын Водоноса и вовсе был простолюдином.
(2).Конное поло – верховая командная игра с мячом.
(3).Флоренс Найтингейл – (1820-1910), английская медсестра, создавшая первую в мире группу, состоящую из монахинь и сестер милосердия, которые помогали раненым английским и французским солдатам – участникам Крымской кампании 1853-1856 годов непосредственно в боевых условиях под Севастополем.
(4).1311 год Хиджры, мусульманского летоисчисления, ведущегося с момента бегства пророка Магомета из Мекки в Медину, соответствует 1933 году христианского календаря.
(5).Иблис – олицетворение дьявола, Сатаны в исламской религиозной мифологии.
(6). Гарун-аль-Рашид (Харун ар-Рашид) по прозвищу Справедливый – (766-809), правитель Аббасидского халифата с 786 года, накопивший за свою относительно короткую жизнь несметные богатства.
(7).Дюшамбе в описываемом в рассказе 1922 году был обычным кишлаком, тогда же был провозглашен городом и столицей Таджикской АССР с новым утвержденным названием Душанбе. С 1929 года – столица Таджикской ССР, с 1991-го – суверенной Республики Таджикистан.
(8). Лакайцы – народность, населявшая Восточную Бухару, ставшая впоследствии составной частью узбекской нации.
(9).Братьев Маузеров звали Пауль и Вильгельм. Собственно, автором десятизарядного пистолета, очень популярного среди бандитов и прочих авантюристов, был младший – Пауль. Старший – Вильгельм умер за тринадцать лет до появления первого экземпляра «чудо-карабина», датированного 1895 годом.
(10).Алиотман – дословно: «человеческое олицетворение могущества Османской империи». Так себя называли многие турецкие султаны.
(11). Лагман, дунганская лапша – в сущности, два разных названия одного и того же мясного и овощного блюда, популярного во многих странах Среднего Востока.
(12).Хурджин – мешок.


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.