Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Скрипник Сергей Васильевич

Ожидание рассвета.


© Copyright   Скрипник Сергей Васильевич  (scripa1313@mail.ru)
Добавлено: 2009/01/16
Рассказ Нангархар
Годы событий: 1982
Обсуждение произведений











Латынин зашел в кабинет, увидел мраморно бледное лицо начальника разведки 40-й армии, и сразу понял: полковник явно не в духе. «Сейчас опять казнить начнет», – подумал он, вспомнив реплику из любимого кинофильма.
-Завтра, с наступлением темноты, пойдешь со своими архаровцами в поиск! – мрачно произнес полковник, даже не поздоровавшись, не отрывая взора от карты.
-Я бы удивился, товарищ полковник, – ответил Латынин, желая хоть как-то разрядить гнетущую обстановку, – если бы услышал от вас что-то другое. А то постоянно одно и то же: пойдешь в разведку, пойдешь под трибунал. Или еще, что бывает гораздо чаще: а не пойти ли тебе, то есть мне, на букву «ха», стоит только что-то у вас попросить для себя или своих бойцов.
Корчагин на шутку отреагировал, даже пытался выдавить из себя некое подобие улыбки, но у него ничего не получилось:
-Я за эти два дня побывал в этом самом месте да еще другом – на пять букв не меньше двухсот раз. Посылали все, включая наших «главных» политруков.
В кабинете повисла тягостная пауза.
-Дело серьезное, старший лейтенант, – продолжил полковник Корчагин. – Позавчера у наших пропала разведгруппа Сиговца - все четырнадцать человек. Вошли они на территорию противника у себя Кунаре, а вернуться должны были у нас в Джелалабаде. Подумать только: Сиговец, Аблуллаев, Малюгин – два года войны, а даже сигнал в эфир подать не успели.
Латынин почернел. Всех участников этого разведпоиска он знал лично, по-хорошему считал их своими конкурентами, способными профессионально выполнить любую поставленную перед ними задачу. И вот теперь ему придется доделывать то, что оказалось не под силу его старинному другу и сопернику. «Живы ли ребята? – на этот вопрос Латынин ответил сам себе если и не отрицательно, то с большим сомнением. – Были бы живы, не молчали бы, как-то дали бы о себе знать».
Вот карта Черных гор, – полковник властным жестом пригласил Латынина к столу. - Что-то у них там есть. А вот что именно, никто пока сказать не может. Группа Сиговца должна была проделать путь в 16 километров до пункта проведения разведпоиска и потом еще 12 в обратном направлении. Так что твоя задача усложняется.
-Маршрут туда легче и короче. Возвращаться будете к соседям, поскольку, как я предполагаю, капкан за вашей спиной тут же захлопнется. Путь на север идет круто в горы, около пяти километров пройдет над ущельем. Затем пологий спуск в долину. Там, у мазара Рахманкулло, вас, скорее всего, будут уже ждать духи. Здесь у них везде передовые порядки и засады. Сиговец этот рубеж ночью преодолел, оказавшись над ущельем, он единственный раз вышел на связь с командованием. Дальше была тишина. На эту точку, за полтора километра от ближайшей заставы, можешь по рации вызывать вертушки. Если что-то произойдет до этого, поддержку с воздуха тебе обеспечить не сможем, так и знай.
-Почему? – так, для поддержания разговора, поинтересовался старший лейтенант.
-Мы за две недели потеряли над этим районом два вертолета, когда те углублялись над территорией противника дальше чем на два километра. Возможно, в интересующем нас месте у них установлены скрытые системы ПВО. Как будешь идти, надеюсь, понял?
-Понял, товарищ полковник.
-А теперь что будешь делать в пункте назначения. Нужно обязательно взять языка, желательно доставить его живым, если не получится, допросить на месте с особым пристрастием. С вами пойдет переводчик Коваль, парень тренированный. Это все чушь, как ты успел понять, что эти слуги аллаха не боятся смерти. Все они – подлецы и сыкуны, когда речь заходит о спасении их собственной шкуры. И запомни: провалишь операцию и вернешься живой, отдам под трибунал, на сей раз без шуток, а сам застрелюсь. Если погибнешь, тогда просто застрелюсь. Мне Москва пообещала башку снять без наркоза, если я через три дня не доложу, что там происходит, и какие меры предприняты.
-Неужели все так серьезно, товарищ полковник.
-Серьезно, старлей, более чем серьезно.

***

Позавчерашний разговор с Корчагиным Латынин вспоминал за два часа до рассвета. Перед ним внизу находился мазар Рахманкулло вокруг, него копошились тени – вооруженные до зубов люди в чалмах и стеганых халатах. Всего их было не более двадцати. Для его бравых ребят, загорающих здесь уже битый час, возможно, это и не много, но чувствовалось, что вся местность буквально напичкана духами, которые при необходимости хлынут на них из-за всех камней. Ефрейтор Ищук колдовал над разбитой рацией. Взятый во время скоротечной стычки с душманами язык со связанными за спиной руками, стоял на карачках, что-то лопотал на своем бесовском пушту и усердно бил челом в ту сторону, где у них находится Мекка. «И как только надрочились определять, гады!» - подумал Латынин.
Тяжкие мысли теснили его голову. Задание начальника разведки он в принципе выполнил, пленного взял и находился уже в точке возврата, потеряв в бою только одного из пятнадцати членов группы. Но вот беда: вызвать вертушки не представлялось никакой возможности: основная рация, судя по всему, погибла от первой же автоматной очереди. Резервную пришлось выбросить в ущелье в тот самый критический момент, когда ответственный за ее сохранность рядовой Керкибаев, чуть было не сорвался в пропасть, успев в последнюю секунду ухватиться за карниз и повиснуть на нем, как сосиска.
«Да бог с ней, с рацией, – подумал Латынин. – Как-нибудь разберемся. Вот Калиновский, кажется, остается без ноги». Второй очередью тому раздробило колено, практически снесло его Калиновскому. Группа вышла к конечной точке разведпоиска примерно через полтора часа после того, как оказалась на вражеской территории. Было темно, но запах костра, блеянье овец свидетельствовало о том, что где-то рядом люди. Преодолев небольшой горный горбыль, разведчики увидели огонь и сидящих вокруг него троих афганцев.
-Вот ты где, брат мой Авель, – с каким-то злорадством в голосе проскрипел сквозь зубы Серега Калиновский. – Пастырь овечий и божий любимец. Это я пришел к тебе, брат твой Каин.
Латынин, услышавший эти слова, никогда не читал библии, поэтому не понял, что имел в виду прапорщик, но строгое внушение сделал, перейдя почти на конспиративный шепот:
-Не шептаться, и вообще не издавать никаких посторонних звуков, даже шорохов. Заходим с подветренной стороны, могут услышать.
Впрочем, старлей со своим строгим внушением опоздал. Их присутствие было уже замечено. Один из духов набросил на костер кошму и погасил его. При почти полной луне было видно, как в небо взвился султан дыма. «Все, – понял Латынин. – Подал сигнал своим. Кому надо его уже увидели. Надо действовать без промедления». Старлей первым перескочил через кряж, укрывавший разведчиков, как окопный бруствер, и заскользил вниз по склону. Еще пятеро из группы поспешили за ним.
Духи только и успели, что две очереди по ним выпустить. Бежавший чуть позади командира Калиновский схватился за правую ногу и рухнул на землю. Двое бандитов, хрипели и агонизировали, катаясь на спинах вокруг потухшего, играющего каминными угольками кострища. Третьего взяли и быстро поволокли в гору. Там, за камнем, сидел очумевший Ищук и тряс в руках рацию, в которой что-то громыхало и позвякивало.
-Надо же, – недоуменно сказал он, – с первого выстрела. Шальная пуля.
-Выброси ты ее, чтобы не тащить. Сейчас быстро настроим резервную и выйдем в эфир.
-Да, товарищ командир, вам хорошо говорить. Я с ней весь Афган прошел. Хотел просить, чтобы списали вместе со мной и на дембель увезти.
Латынин прислушался. Местность наполнялась гулкими голосами. Сюда уже бежали духи, и их, судя по звукопроводимости ночного горного воздуха, было очень много.
-Все, отставить выход эфир, – скомандовал Латынин. – Нет времени разговоры с начальством разговаривать. Немедленно уходим. Серко и Шмагин, взять раненного. Смирнов и Савватеев – замыкающие.
Бежали по указанному на карте обратному пути в гору. Преодолев километр с небольшим, вошли в узкий проход между двух скал. «Идеальное место, чтобы задержать духов, – подумал Латынин. – Если понадобится, останусь прикрывать сам. Все равно – трибунал. Не в этот, так в другой раз». Старший лейтенант оглянулся назад. Несшие Калиновского бойцы сильно отставали. Замыкающие вынуждены были останавливаться и ждать, пока выдохшиеся Серко и Шмагин наберут нужную дистанцию.
-Поменяйтесь местами, – приказал Латынин четверым, – и дальше вперед, без остановки, передышка возможна только на спуске перед мазаром Рахманкулло. Старший сержант Спицын, вот тебе карта …
Старлей собирался передать командование Спицыну, которому перед началом рейда подробно объяснил по карте обратный маршрут. На всякий случай. Но Калиновский, самый старший по возрасту в группе, видимо, понял, что собирается сделать командир, и остановил его.
-Не надо, Саша, – сказал он. – Со мной вам далеко не уйти. Если даже ты останешься прикрывать. Ты ни в чем не будешь виноват. Во всяком случае, передо мной. Я мог еще пятнадцать лет тому назад уйти на гражданку, и жить спокойно, возделывая в Новом Миргороде свой садик-огородик. Но я, как и ты, сделал свой выбор в пользу этой работы. И сегодня пришел не твой – мой час принять эту ответственность за ребят. Оставьте мне несколько рожков, две гранаты у меня есть.
-Пожалуйста, товарищ прапорщик – ефрейтор Серко протянул ему два АК-47 со снаряженными магазинами в подсумках, которые в схватке у погашенного костра прихватил у убитых душманов.
-Так ты что, – спросил его Латынин, – все это железо на себе волок? Да еще и Калиновского в придачу?
-Да это я, командир, машинально взял, – ответил Серко. – Деревенская привычка ничего не оставлять, что может пригодиться в хозяйстве.
-Ну, ты куркуль, Серко! – Латынин укоризненно покачал головой.
-Молодец, солдат! – похвалил ефрейтора Калиновский. – В хозяйстве все пригодится. А теперь все уходите. Саша, – обратился прапорщик к старлею, снимая с груди нательный крестик. – Увидишь моих, передай дочери. Он ее будет хранить.
-Ты что, Калина? – Латынин попытался хоть как-то смягчить трагизм ситуации, которую изменить было невозможно, с раненным на руках группа бы далеко не ушла.
– Ты же – коммунист.
-Одно другому не мешает, – простонал Калиновский (боль в простреленном колене сделалась просто невыносимой). – Иисус Христос, говорят, был первым коммунистом, – и немного помолчав, приказным тоном сказал. – Все, уходите.
-Нет, Калина, – сказал Латынин, как отрезал. – Ты же знаешь, что и мы своих в беде не бросаем и на растерзание не отдаем. Я не останусь, но и ты здесь не останешься тоже. Спицын веди группу вперед. Я догоню Замыкающие, ко мне, быстро минировать проход.
Луна очень хорошо освещала крутой подъем, по которому уходили от преследования четырнадцать человек, неся на руках раненного и волоча пленного духа. Латынин бежал позади замыкающих, вслушиваясь в оставшуюся позади предательскую темноту. Гул людских голосов казался теперь далеким Минут через пять после того, как движение было продолжено, раздался взрыв, отразившийся в ночном воздухе предсмертными воплями духов. В ответ, как казалось, заговорили сотни стволов, и так продолжалось еще минут пятнадцать. Беспорядочная стрельба сопровождалась криками отчаяния и ярости. Потом все стихло.
Латынин понял, что афганцы следом не пойдут. Погоня прекратилась. Остаток пути преодолели более соразмеренным шагом и без особых происшествий. Кроме одного.
Пока ответственный за сохранность резервной рации Керкибаев дрыгал ногами над пропастью, его держали за руки двое человек. А Латынин, склонившись над полукилометровой бездной, в которой булькала безымянная горная речушка, грязно ругался:
-Чурка! Ничего нельзя доверить. На минуту не оставить без присмотра, обязательно в какую-нибудь выгребную яму угодят. Да скажите вы этому ишаку, чтобы ящик вниз сбросил. Керкибаев, бросай вниз рацию, тебе говорят!
Через мгновение единственный источник связи, по которому можно было выйти в эфир, с грохотом полетел вниз, а извлеченный из пустоты Керкибаев лежал на выступе и громко охал.
-Ну, как же так Керкибаев? – укорял его старший лейтенант. – Под ноги же себе смотреть надо. Тоже мне, житель горного аула.
-В Туркмении, товарища командира, гор мала-мала, – ответил ему пришедший в себя ефрейтор. – Песок многа. Пустыня Каракума. Впадина Сарыкамыша. А гор совсем мала-мала.
Со стороны, возможно, все выглядело смешно, если бы не было так печально. Недотепа Керкибаев, для него это был только второй рейд, не только сам чуть не грохнулся в пропасть, но и едва не утащил за собой, всех, кто был связан с ним одной страховочной веревкой, в том числе и те, кто с трудом протаскивал по смертельно опасному и такому узкому выступу обезноженного Калиновского.
…«А все-таки хорошо, что ефрейтор Ищук настоял на том, чтобы взять разбитую рацию, – думал теперь, притулившись к большому валуну, Латынин, при этом, безучастно рассматривая распятие, которое в спешке, так и не отдал Калине. – Так хоть какой-то остается шанс выбраться отсюда». Внизу, у мазара Рахманкулло, сновали тени, которые становились все отчетливее, и их число, кажется, постоянно увеличивалось. Приближался рассвет. «Вот тогда, при первых лучах солнца, они ринутся на нас, и разберутся с нами по-свойски», – рассуждал старлей.
Разведчики, между тем, располагались на отдых. Раненого Калиновского заботливо уложили между камней, укрыли. Он был в сознании, но от боли, притупившей его нервную систему, практически ни на что не реагировал, на вопросы не отвечал, а просто смотрел, как будто в пустоту.
-Разговаривать вполголоса можно, товарищ командир, – поинтересовался балагур Шмагин, у которого язык за зубами и секунды не мог продержаться. За это его и наградили сослуживцы кличкой Теркин.
-Нас все равно здесь ждут. До рассвета на штурм, насколько мы знаем эту публику, они не пойдут, поэтому можете разговаривать и даже смеяться, – разрешил Латынин и по театральному в сторону, чтобы никто не слышал, добавил. – Может быть, смеемся в последний раз. Утром нас порешат, вечером застрелиться полковник Корчагин. А какая славная компания была. Теперь вся надежда на Ищука.
-Ребята, ни у кого не найдется кусочка мыла? – вдруг среди повисшей в воздухе тишины раздался голос радиста.
-А мы сюда, Ищук, в баню пришли, – тут же парировал его вопрос Шмагин. – Подмыться и портяночки с бельишком замаранным простирнуть.
Все засмеялись.
-Что вы ржете, жеребцы? – в голосе Ищука прозвучали нотки обиды. – Развалились тут, а Ищук работай, рацию чини. А в ней, поди, и живого места нет. Просто, мыло – очень хороший проводник, который благодаря его клейкости можно использовать, когда нет паяльника.
-Так ведь и мыла тоже нет, – не унимался Шмагин.
-Есть, – буркнул прижимистый сибиряк Савватеев, и достал из вещевого мешка брусок хозяйственного мыла. У него, ребята это давно заметили, в «сидоре» всегда можно было найти кучу вещей, применение которых в условиях разведывательного поиска было весьма сомнительным.
-В самый раз! – обрадовался Ищук. – Хозяйственное. В нем клейкости больше.
-Степа, – спросил Савватеева Шмагин. – Да ты никак, действительно, в прачечную собрался. Товарищ командир, – Теркин обратился к Латынину, – вы у него перед рейдом «сидор» проверяли, как у всех?
Все опять засмеялись. Даже Латынин, невзирая на тягостное расположение духа, выдавил из себя некое подобие улыбки.
-Проверял, Шмагин, – ответил старлей. – и лично разрешил ему взять в поиск кусок мыла. Как видишь, пригодилось, если, конечно, Ищук нас не обманывает во спасение.
-Да нет, просто я сам забыл вытащить его перед выходом в поиск, – пытался оправдаться Савватеев.
-А может ты его с тротиловой шашкой перепутал – сочувственно спросил старший сержант Спицын.
-Нет, у Степы другое, – продолжал Шмагин. – Это он носит с собой на случай вражеской засады, чтобы, значит, духам в плен не сдаваться. Намылит мыльцем веревочку, выкрикнет: комсомольцы не сдаются, да и повесится у них на глазах, пока те будут клювами щелкать. Где веревка-то? Подайте страховочную веревку. Пусть Савватеев всем продемонстрирует, как умирают настоящие комсомольцы.
-Да уймись ты, заноза, – зло прервал его Савватеев. – Язык без костей, что помело.
-Не сердитесь на меня Степан Евсеевич, – слова Шмагина прозвучали примирительно, – я вас лучше своим мылом угощу. Голландским. С пряностями и луком.
И достал из мешка две красочные, аж в глазах у всех зарябило, банки консервированной свинины. На них был изображен в анфас здоровенный добродушный хряк, который одним глазом сверлил в упор всякого, глядящего на него, а другим игриво подмигивал. На самом свином рыле было написано «Made in Netherlands».
-Откуда такое благолепие, - поинтересовался туповатый, но честный до щепетильности костромич Спицын. – Я такого отродясь не видывал.
-Трофейные консервы, – пояснил Шмагин.
-Иди ты! – усмехнулся старший сержант. – Трофейные! Это же свинина, Шмагин, мясо грязного животного, а они – мусульмане.
-Понимаешь, Андрюша, – Шмагин тронул Спицына за плечо. – С нами здесь воюют не только мусульмане, но и братья-христиане. На днях наши люди разгромили одну горную базу духов, а там было три откормленных, как хряк, которого ты видишь на картинке, иностранных военных советников, приехавших сюда под видом журналистов, – двое американцев и один бельгиец. Они жили отдельно от местных оборванцев, и, соответственно, харчились тоже отдельно. И никто при этом, заметь, ни на чьих религиозных чувствах не играл. Так вот эти баночки из их ежедневного рациона. Наши, на правах победителей, оставили тех без обеда. Они-то теперь уже в Москве дают правдивые признательные показания, а мы постепенно приходуем их еду.
-Так ты что, Сашок, участвовал в той героической операции? – съязвил Спицын.
-Я не участвовал, а пятого дня выиграл в шахматы четыре банки у непосредственного участника той героической операции. Мы с колонной 1-ой Отдельной мотострелковой бригады прошвырнулись в Джелалабад, там немного задержались и весело и непринужденно провели досуг.
Шмагин взял в руки банку, на крышке которой красовалось большое кольцо, стал показывать, как это делается. Дернул за него, банка тут же и открылась, обнажив свое ярко-розовое содержимое с белым в полпальца толщиной жиром по краям.
-Все очень просто в употреблении. Будто чеку у гранаты вырвал, и ешь себе, не хочу. Удобно. Опять-таки не надо тупить нож, держа его лезвие постоянно отточенным для мясистого душманского кадыка.
Пока все разглядывали заморскую свинину, Шмагин продолжал пояснять:
-А содержимое, сказать, по правде, дрянь. Какой-то поролон, крашенный под молочного поросенка, густо пересыпанный перцем. Наша тушенка лучше, поскольку натуральная и сделана из настоящего грязного животного, которого только что грязно ругал товарищ старший сержант Спицын. Так, значит, ты, Спицын этого есть не будешь?
-Что, значит, не будешь? - возмутился Спицын. – Конечно, буду!
-Будет, – смиренно, с какой-то нарочитой безысходностью произнес Шмагин. – А вот ты Серко, куркуль, как назвал тебя товарищ командир, что любишь есть.
-Мамины вареники с творогом и вишней, – стыдливо ответил тот.
-А еще что?
-Мамины пирожки, с мясом, капустой, яйцом и печенкой.
-Ну, допустим мамы тут нет. Как не было и хозяйского мыла, пока его не забыл выложить перед марш-броском по тылам противника младший сержант Савватеев. А сало ты любишь?
-Ну, какой же хохол не любит сала?
-Вот и хорошо. Оно и будет как раз твоей долей. Соскоблишь ножичком со стенок банки, когда мы съедим мясо грязного животного.
Серко с недоверием заглянул в банку и сказал:
-Не, я такого сала не ем.
-Не ест, – констатировал Шмагин, - а говорил всем, что хохол. Так, кого я еще не поставил на довольствие? Ага, тебя Кербабаев.
-Керкибаев,– поправил его тот. – Махтумкули, это имя такое, Керкибаев.
-А, какая разница. Значит, свинину ты не ешь. А ты у нас, часом, не индус?
-Не, я – туркмен.
-Значит, будешь есть копченую говяжью колбасу из того же продовольственного источника.
После Шмагин окликнул Латынина.
-Вы, товарищ командир, ловите банку и рубайте ее сами. Только, когда дерните за кольцо, не бросьте ненароком на душманские позиции, как гранату. А то один такой умник уже нашелся.
-Спасибо, тезка, – поблагодарил его Латынин. – Я есть не буду. Если вдруг придется, то легче умирать от ранения в живот на голодный желудок. Так что, пускай с ребятами по кругу.
-Пускаю, – согласился весельчак Саша Шмагин, вскрыв вторую банку, и распорядился. – Едим сами, оставляем порции двум дозорным и нашему неутомимому труженику Маркони-Ищуку.
Штык-ножи застучали о жестянки. Разведчики сосредоточенно опустошали содержимое банок. Установившееся на какое-то время молчание вновь нарушил Шмагин.
-Так вот, – начал он, – позавчера приключилось следующее. Всем известный сержант Баранов из второй группы отмечал день рождения, и я ему одну банку с этим хряком подарил и напутствовал: это я тебе Игорек, как юбиляру, а ему исполнилось двадцать лет, дарю в нычку. Ты ни с кем не делись, съешь все сам. Ну, чтобы ребята не видели, сделай это, когда будешь стоять, например, нести караульную службу. А он мне: на посту по уставу нельзя, мол, есть и справлять естественные надобности. Я ему в ответ: недавно вышел новый устав, и в нем четко сказано, что отличникам боевой и политической подготовки отныне можно делать на посту и то, и другое. Так вот, направили Игорька в составе группы охранения в ближайшую деревню, там собралась местная шура, пригласили наших военачальников. Все собрались на улице, стоят, о чем-то галдят. А наш Баранов мало того, что от природы дурак, так он еще в Афгане стал дураком контуженным. Отошел он, значится, в сторонку, присел на камушек, решил пообедать в нычку. Достал банку, как я его учил, дернул за колечко, и тут у него в тыкве что-то перемкнуло. Он подумал, что у него в руках сработала граната, и швырнул ее в толпу местных старейшин и наших отцов-командиров. Те, понятное дело, тоже подумали, что бомба, и попрыгали в кюветы, зарывшись в пыль. Полежали немного, решили, не сработала, вылезли. А когда аксакалы вместо лимонки подняли с земли консервную банку со свиным рылом, такой невообразимый крик подняли, начали обвинять наших военных в оскорблении устоев ислама. А один «дух» даже выкрикнул, переводчик тут же нашим офицерам перевел, что лучше бы в них бросили настоящую гранату нежели жестянку с мясом грязного животного, противного их Аллаху.
-Да бог с ним, с Аллахом, что случилось с Барановым? – поинтересовался Спицын.
-Так он уже третьи сутки на губе на нарах парится.
-Повезло, – мрачно резюмировал Спицын. – А мы здесь.
-А вот представьте себе, что в Москве – эта самая банка с голландской свининой давно уже атрибут столичного стиля жизни, – вмешался в разговор переводчик лейтенант Коваль, интеллигентный молодой офицер-первогодок, обращавшийся ко всем учтиво, на «вы».
-В каком смысле? – спросил Шмагин.
-В самом прямом. Я окончил арабское отделение Московского института иностранных языков и, пройдя военную кафедру, попросился служить в армию. Но знаком со многими коллегами-переводчиками из Института стран Азии и Африки. Мы с ними участвовали в лингвистических олимпиадах. Некоторых из них влиятельные родичи пристроили на работу в ТАСС, и теперь они ожидают, что их направят на какую-нибудь непыльную журналистскую работу в какую-то страну социалистической ориентации. Так вот, два раза в месяц им привозят спецпайки из Елисеевского универсама, в которые входят, в том числе, и такие консервы. Подобного рода подкормка с барского стола высших партийных и государственных органов сегодня существует в большинстве московских номенклатурных учреждений. А еда во всех этих красивых баночках и в самом деле дрянная. И кушают ее не потому, что она вкусная, а для поддержания престижа.
-А мне она понравилась? – признался Савватеев, доскребывая опустошенную банку. – Возможно, мы сами не привыкли к хорошей пище, поэтому и ругаем все не свое.
-Да, - согласился с ним Серко. – У них все лучше. Вот у меня дома старый кассетный магнитофон «Электроника», который постоянно жует пленку. Мечтаю здесь купить «Шарп». Привезу его на родную Сумщину, и все девки в округе будут моими.
Между тем, у мазара Рахманкулло началось какое-то движение. Духи засуетились. Явно готовились пойти на приступ. Снизу из полумрака доносились воинственные клики «Аллах акбар!» и еще что-то в этом роде. До рассвета оставался час с небольшим.
-Все, хватит разговоры разговаривать, – произнес Латынин свою коронную фразу. – Все внимательно слушайте. Наступает момент истины. Надо срочно провести пристрастный допрос языка и пристрелить его прямо здесь. С собой тащить не будем. Постараемся пробиться к своим. Каждый, повторяю особо, каждый должен запомнить, что скажет пленный, ну, кроме, конечно, Керкибаева. Он, если и запомнит, то потом сказать все равно ничего не сможет. И в случае прорыва на нашу территорию доложить лично начразведки Корчагину. Кажется, все. Лейтенант Коваль, будьте готовы перевести ему мои вопросы.
-А тут, товарищ старший лейтенант, рядовой Керкибаев хочет реабилитироваться за упущенную в пропасть рацию, – прервал его Шмагин.
-Давай, Керкибаев, – согласился Латынин и махнул обреченно рукой.
Туркмен открыл рот и разразился таким потом проклятий, что Латынин и окружающие невольно засмеялись.
-Переводите меня, товарища лейтенанта. Слушай меня, чурек, я сделаю так, что ты потом не вспомнишь ни одной суры Корана. Ты забудешь, ишак джелалабадский, в какая сторона находится Мекка. Моя тебе выдерну, билят, рука и нога. Сначала левая, а потом правая. Ты будешь лежать кошма, как жалкая обрубка свинина и только при это пердеть.
Ярость и напор Керкибаева были такими, что Коваль от неожиданности все это перевел. В ответ афганец что-то испуганно залопотал.
-Командир, – обратился Коваль к Латынину, – пленный готов сообщить вам все, что знает об охраняемом районе. Только просит сохранить ему жизнь.
-Молодец, Керкибаев, – похвалил туркмена командир. – Тебе бы в гестапо работать. Ладно, Коваль, переводи мои вопросы. Возьмем его с собой в прорыв, если, конечно, свои по дороге не прибьют.
И вдруг в рации, над которой все это время продолжал возиться в поте лица Ищук, забулькала, и из нее полилась обрывистая речь.
-«Сатурн»! «Сатурн»! Приём: «Посол»!
Это были позывные его группы и штаба Корчагина.
-Ура, товарищ командир! – радостно возопил ефрейтор Ищук. – Да здравствует клуб «Умелые руки» при Доме пионеров города Мичуринска Тамбовской области! Да здравствует Советская Пионерия! Я же вам говорил, что хозяйственное мыло – отличный проводник!
Пока Латынин выходил в эфир, все остальные столпились у Ищука, и обнимали его, а Шмагин пытался скормить ему в условиях, максимально приближенных к боевым, оставленную пайку голландской свинины.
Над Чёрными горами раздался призыв:
-«Сатурн»! «Сатурн»! 050,050 Я – «Посол»!111-56,45,114-1000!
77777! 88888! 88888!
(Задание выполнено! Перед нами у мазара Рахманкулло духи! Высылайте подмогу в точку возврата! Высылайте подмогу в точку возврата!)
Голос в рации еще не умолк, а винтокрылые машины уже взлетали с бетонки Джелалабадского аэродрома.
Из-за гор выглянуло солнце, но тут же опять померкло. Его заслонили два звена «крокодилов», начавшие уже по кругу утюжить долину. Вся округа наполнилась душераздирающими воплями гибнущих под ракетами афганцев. Глядя на это завораживающее действо, сибиряк Савватеев восторженно произнес:
-Как гнус, атакующий путников в тайге.
На небольшую площадку обложенную дымами, у самого склона приземлился пузатый «Ми-8». Латынин отдал команду: «К машине!» – и все рванули к ней вниз.
Уже в вертолете Латынин вдруг почему-то спросил Керкибаева:
-Где научился так допрашивать духов. Книжек про разведчиков и партизан начитался.
-Моя по-русски не читает и не пишет, моя только говорит. Моя пишет и читает только по-туркменски. Поэта Махтумкули слышала командира. Моя назвали в честь него.
-Ну, ладно, умник, – засмеялся сталей и обнял за плечо потешного азиата.
…Пленного допросили в штабе в присутствии Корчагина и еще доброго десятка старших офицеров. Предположения подтвердились. Речь шла о скрытных системах ПВО, поставленных моджахедам из США и Великобритании, Франции, Китая. Командирам подразделений отдали необходимые распоряжения. На подходе была артиллерия, которой предстояло накрыть весь проблемный район. А потом в него должны были войти крупные силы 1 ОМСБр, привлекалось много авиации, в том числе фронтовой. Данный тактический выступ в нашу территорию был признан стратегически важным и его предполагалось в течение двух-трех недель полностью очистить от духов. (Не очистили. примечание автора)
Корчагин обнял отмытого и отдохнувшего после бешеной ночи Латынина, сказав ему:
-Спасибо, сынок, за то, что ты спас мою седую голову, – немного помолчал и добавил. – А Калиновский не прожил в госпитале и двух часов. Видимо, не хотел прапорщик жить без правой своей ноги.
Потом они долго бродили по летному полю. Начальник разведки 40-й армии что-то спрашивал за жизнь, а Латынин ему односложно отвечал, казалось, даже не вникая в суть задаваемых ему вопросов. Вошли в палатку к разведчикам. На столе стоял граненый стакан водки. Поверх него лежал ломоть ржаного хлеба и кусок той самой голландской свинины. Пять минут назад Шмагин отчаянно рванул чеку на последней заморской банке, и выставил ее товарищам, как закуску. Поминали Сергея Калиновского по-солдатски, ничего не говоря, кто-то скрывал скупые мужские слезы.
Осушив поднесенный ему стакан, полковник Корчагин обратился к Ковалю.
-Вы, товарищ лейтенант, у нас гуманитарий, значит, справитесь. Напишите пожалуйста письмо родным прапорщика Калиновского, упомяните всех – вдову, детей, мать. Я потом его подпишу. Да и вы все, товарищи. И подберите какие-нибудь слова почеловечнее.
Немного помолчал и добавил:
-Вот еще что: напишите не «умер от ран», как полагается в таких случаях, а «погиб смертью героя в бою, спасая жизни своих товарищей.
И, выходя уже из палатки, сказал:
Да, кстати, есть и хорошая новость. Нашлась группа Сиговца. Все живы. Что-то с картой напутали, а связи, как и с вами, не было. Сейчас разбираемся


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.