Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Скрипник Сергей Васильевич

Надька-шалава


© Copyright   Скрипник Сергей Васильевич  (scripa1313@mail.ru)
Добавлено: 2012/04/29
Рассказ Афганистан -1979-1992
Обсуждение произведений

"Человек наилучшим образом постигает жизнь, когда достигает в ней зияющих высот дна"..

---------------------------------------------

Ее называли достопримечательностью Кундуза. В мирской жизни она была Надеждой Сергеевной Коровиной, но шлейф, который протянулся за ней с гражданки на афганскую войну, навсегда лишил ее звучного имени-отчества, оставив лишь обидную кличку - Надька-шалава. Что, как это не парадоксально прозвучит, соответствовало истине и одновременно полностью ей противоречило.
Я лично не был знаком с этой удивительной, как я сейчас думаю, женщиной. Но мне много рассказал про нее мой давний друг по Афгану, ныне, к сожалению, окончательно спившийся и утративший человеческое достоинство и всяческие нравственные ориентиры капитан Игорь Смолкин. С ним я встретился случайно в Москве в середине шальных 90-х, когда уже считалось признаком дурного тона цепляться за прежнюю жизнь. Но Смолкин был, в этом смысле, похоже, последним из могикан.
Я приехал сюда из Кишинева на неделю с оказией. Того требовали трудности раскручиваемого мной нового бизнеса. Мы столкнулись с ним нос к носу на вторые сутки моего утомительного пребывания в первопрестольной. В метро, в самый вечерний час пик. Узнали друг друга, расцеловались. Серая, безликая масса людей, живущих в некогда самом лучшем городе на Земле, устремленная к выходу из подземелья, протекала мимо нас, будто огибала внезапно возникшее на ее пути привольного водного потока препятствие, недовольно, с каким-то особым раздражением и садизмом пихая плечами и локтями нам в спины и поясницы. Но мы, слившись в объятиях, весьма странных со стороны для внешности двух изрядно потрепанных жизнью мужиков, были так увлечены собой, что не обращали на эти толчки и пинки никакого внимания.
В этот день я уже покончил со всеми своими делишками и был до утра совершенно свободен. Поэтому пригласил Игоря где-нибудь посидеть, вспомнить боевую молодость, помянуть ребят, сгинувших навеки "за речкой". Тот согласился, но сначала потащил меня к себе домой.
-Это здесь, поблизости, - объяснил. - Совсем рядом. Только во что-нибудь другое влезу.
Признаться, я сразу обратил внимание на то, что вид у Смолкина был самый что ни на есть затрапезный - потертые джинсики, курточка из кожзаменителя, вся потрескавшаяся от долгой носки, рубашка отнюдь не первой свежести. "Да уж, - подумал, - лучше ему действительно переодеться. А то не пустят в приличное заведение".
-Живу прямо на выходе со станции метро "Динамо", - между тем продолжал Игорек. - В квартире тестя, царствие ему небесное. С женой, тещей и несовершеннолетними детьми постоянно в контрах. Срусь каждый божий день. Ни дня без скандала. Так что, в случае чего, не обращай внимания. Прикинься ветошью, как мы это делали в Афгане, когда нас бралось воспитывать начальство.
Язык у товарища слегка заплетался. Он явно находился "под мухой", но я решил не менять своего решения, и сводить его в какой-нибудь ресторанчик неподалеку.
Я не был знаком с близкими родственниками Игоря Смолкина, поэтому особо остро испытал чувство надсадной неловкости из-за тягостной атмосферы вражды, царившей в этой типичной семейке снобов-москвичей. Пока Игорь переодевался в спальне, роясь в шифоньере, возвышающемся утесом подле супружеского ложа - его массивный угол и фрагмент двуспальной кровати виднелись сквозь приоткрытую дверь, я стоял в коридоре и, переминаясь с ноги на ногу от неодолимого желания побыстрее сбежать отсюда, ловил на себе недружелюбные взгляды четырех пар глаз, вперившихся в меня изо всех углов. Даже сын и дочь, которым было не больше десяти лет, смотрели на меня исподлобья, будто я у них отобрал любимую игрушку. "Мерзкие, противные дети, совсем не похожи на тех, которых показывают в рекламных роликах памперсов и сникерсов", - решил про себя, хотя всегда считал, что я - человек чадолюбивый.
Наконец появился Игорь, что называется, при "полном параде". Он обрядился в выцветшую гимнастерку, видавшие виды галифе такого же покроя и, естественно, подпоясался портупеей. Сразу на ум пришел перл из армейского фольклора: как надену портупею, так тупею и тупею. Смолкин, когда мы вместе служили в Джелалабаде, ни в чем не производил впечатления человека недалекого, наивного, закомлексованного, способного впадать в отчаяние. Напротив, сам смог безошибочно распознать негатив в натурах других людей. Например, человека, который ему казался туповатым, он называл ограниченным, как контингент наших войск в Афганистане. И это его умение раздавать точные характеристики поднимало окружающим настроение и вызывало особое уважение к нему и некоторый страх попасться на его острый язык.
Но, видимо, за двенадцать лет, что мы с ним не виделись, моя командировка "за реку" закончилась в 1983-м, а "вечный капитан", как его стали называть впоследствии, отпахал там не менее пяти годков (с перерывами) , дотянув до самого вывода, в нем произошел какой-то сильный душевный надлом. И теперь передо мной стоял не тот Игорь Смолкин, излишне суетящийся и не столь уверенный в себе, хотя боевые награды по-прежнему говорили о нем, как о человеке мужественном и много пережившем на своем веку.
Весь Игорехин "иконостас" помещался на правой стороне груди - две Красные Звезды, медаль "За отличие в воинской службе" 2-й степени, та самая, у которой на колодке маленькая звездочка, размером с лейтенантскую, и синий "парашют" с золоченой циферкой "300" на нем. Можно было не сомневаться в том, что в прошлом бравый офицер совершил именно такое количество прыжков, а может быть даже и больше. Слева в унылом одиночестве болтался также наградной значок "За отличную работу в комсомоле". Пока Смолкин прихорашивался у зеркала, я взялся за покрытую алой эмалью "медяшку" с гордым профилем вождя мирового пролетариата и ухмыльнулся.
Есть такой анекдот про ковбоя, разбогатевшего на торговле скальпами и "огненной водой" и открывшего салун на Диком Западе. Его говорящая лошадь развлекала посетителей, рассказывая им, что знает семь языков, включая русский, арабский и японский, и хозяин это всякий милостиво подтверждал. Но когда та говорила, что вдобавок ко всему она закончила Йельский университет, ковбой делал снисходительную отмашку рукой, и успокаивал опешивших клиентов, что это она, мол, п...здит. Так вот, Игорь тоже п...здел. Ни в каком комсомоле он активную работу не вел, наоборот, был человеком аполитичным, а в чем-то даже и антипартийным, поэтому и не снискал себе высокого командирского чина.
-Удостоверение на право ношения есть? - поинтересовался я, не выпуская значок с медным ленинским абрисом из рук.
Потом смерил его оценивающим взглядом с ног до головы, рассудив следующим образом: "Ну и экстерьерчик! Закачаешься! Да ладно, пусть идет так. Хорошо, что еще не в пижаме, и подштанники поверх галифе не напялил". И оценивая его агрегатное состояние, выразил робкую надежду: "Авось прогуляется по свежему воздуху, протрезвеет". С этими мыслями я с превеликим удовольствием выскользнул за дверь, учтиво попрощавшись с родичами Смолкина, но так и не услышав ни слова в ответ.
-Есть, - ответил на выходе Игорь на мой вопрос, с опозданием включив зажигание своих хмельных мозгов. - Там у тестя где-то в архиве лежит. У него с кителя снял. Ты же знаешь, я - старый комсомолец, которого в партию так и не приняли.
Поправив портупею и приосанившись у гардеробного трюмо, Игорь крикнул домочадцам вглубь квартиры:
-Маша! Дарья Самсоновна! Славик! Леночка! Папа ушел с дядей-товарищем! Но скоро будет! Он всех вас очень любит!
В его благостности было что-то напускное, натужное.
-Да иди уже, и можешь не возвращаться. Кому ты нужен, герой кверху дырой?! - грубо бросила ему на ходу благоверная, скрываясь в дальних комнатах папенькиных апартаментов со следами былой роскоши.
По дороге к ресторану гостиницы "Советская", до него надо было пройти не более пятисот метров, шли молча. Видимо, экономили запал для предстоящего разговора. Многое хотелось вспомнить, может быть как-то попытаться оценить что-то по-новому, а это уже предполагает не просто неспешную беседу, но спор, подчас бескомпромиссный и яростный.
Капитан Смолкин был очень неудобным человеком в общении. Во времена оные переубедить его в чем-то было практически невозможно. Он - такой же южанин, как и я, только не из Молдавии, а из украинского Приазовья. Молодым лейтенантом, только что окончившим Рязанское десантное училище, гостил Игорь у родителей в Жданове, нынешнем Мариуполе, где познакомился со студенткой Московского архитектурного университета Машей Садыковой, приехавшей сюда на преддипломную практику. Барышня была хороша собой, породиста, благовоспитанна, из генеральской семьи. После свадьбы тесть, большая "шишка" в системе ракетных войск стратегического назначения, стремясь устроить любимой дочери счастливую жизнь без проблем, хотел сделать из зятя штабного паркетного шаркальщика. В целях его же безопасности и быстрого продвижения по карьерной лестнице без того, чтобы зарабатывать себе звезды на погоны и на грудь потом и кровью в Афганистане: а куда еще могли услать молодого амбициозного офицера-десантника в начале 80-х за чинами и орденами?
Генерал-полковник Садыков подключил все свои связи, но добился совершенно обратного эффекта. Смолкин сбежал от этой претящей ему опеки как раз "за реку". Быстро написал рапорт и именно сбежал - другого слова тут и не подберешь.
Тесть был вне себя от злости, постоянно распекал дочь за ее поспешный выбор спутника жизни. Но Маша Игоря любила и ждала его все пять без малого лет, пока тот устанавливал рекорд пребывания отдельно взятого индивида на войне. Пробыл ли кто-нибудь в Афганистане дольше него, армейская статистика умалчивает. Детей строгали во время коротких отпусков, которые он проводил в Москве, но всякий раз не догуливал, спешно уезжал обратно. С папой-военачальником, "проводником активной работы в комсомоле" практически не общался. Внезапная смерть еще не старого генерала Садыкова разлучила их навсегда если не врагами, то, по меньшей мере, недругами. Тесть так и не простил зятю непослушания и нанесенных обид.
Что касается отношений с Машей, то они дали серьезную трещину пару лет назад, когда Игорь достиг в своем беспробудном пьянстве зияющих высот дна. И теперь он шел рядом со мной по направлению к "Советской", подгоняемый проклятиями, которые десять минут назад послала ему в спину некогда любящая жена.
Впрочем, обо всех его жизненных перипетиях я узнал позже, уже при расставании в аэропорту "Внуково". А пока нас ждал вечер воспоминаний. Заведение, куда мы направлялись, с наступлением либерально-экономических времен вновь обрело свое исконное имя, которое дал ему когда-то занесенный в Москву неизвестно каким ветром французик Транквиль Яр, и теперь так и называлось "Яр", не имея на самом деле, с точки зрения этимологии слова, никакого отношения к крутому, обрывистому берегу реки, склону оврага или ложбины. А ведь я на этот счет тогда заблуждался.
Возвращение к традициям кухни и внутреннего убранства не подразумевали, однако, перемен в культуре обслуживания. В этом мы убедились, едва переступив порог ресторации (нарочито называю эту стилизованную харчевню на архаичный манер). Как я и предполагал облачение Игоря Смолкина, приближенное к условиям ведения тактического боя в условиях гористой местности, вызвало резкое недовольство у швейцара - здоровенного седовласого детины с фиолетовым носом и орденскими планками в пять рядов, внезапно возникшего перед нами. Человек-гора возвышался над невысоким, но коренастым капитаном, как Гулливер над лилипутом, широко расставив руки в стороны.
-Куда в таком виде?! - пробасил тот зычным голосом. - Не дозволено!
"Этот дедок, хоть и в меру стар, но явно никогда не воевал, - подумал я. - Самозванец. А если и было что-то, то, значит, отъедался на продуктовом складе или служил в заградительных батальонах. Рожа омерзительная".
Видимо, такого же мнения придерживался и Игорь. Схватив престарелого верзилу за локти своими цепкими руками, он отодвинул того в сторону. Дед был крепок, упирался, пытаясь освободиться от мертвого захвата капитана. А Смолкин, в этот момент сосредоточился, и уже не вел себя так суетливо, картинно показал противнику медаль "За отличие в воинской службе" 2-й степени и произнес, придвинувшись к уху, чтобы тому, значит, лучше было слышно;
-Вот это х...ня! Мельхиор! За последние показательные маневры в день прощания с "дядей Васей". А вот эти две цвета крови, - Игорь тыкнул растопыренными указательным и средним пальцами в ордена Красной Звезды,- для меня самой высокой пробы. За то, что я таких гадов, как ты, папаша, пять лет "за речкой" давил, как клопов.
В следующий миг ладонь Смолкина, скользнув по вороту белой накрахмаленной рубахи, уже готова была вцепиться в мясистый кадык швейцара.
-Охрана! - хриплым голосом позвал он.
Пять человек лихих молодцев, выскочив из подсобки, бежала к месту разборки. Я заступил им дорогу. Один, с милицейской рацией, прикрепленной к лацкану его малинового пиджака, видимо, главный над ними, схватил меня за локоть. Но я резко одернул руку и многозначительно посмотрел прямо ему в глаза. Пыл у того сразу как-то поостыл и тот перестал делать резкие движения. Угомонились и остальные.
-Не надо, ребята, - попросил я их, говоря им очень тихо, почти шепча, но убедительно, - увеличивать статистику человеческих жертв и инвалидов. Мы со старым другом пришли у вас поужинать, вспомнить боевую молодость, которая прошла, когда вы все еще пешком под стол ходили.
-Ваш спутник нарушает дресс-код нашего ресторана. К тому же явно не проходит фейс-контроль. Мы - культурное учреждение для солидных...
-Сынок, - резко оборвал его я. - Ты же русский человек?
Тот, несколько опешив от моего тона, кивнул в знак согласия и уставился в пол.
-Вот и говори по-русски. Что нарушил мой боевой товарищ? Дрыс чего?
Охранник, потупивши взор, какое-то время надсадно молчал, а потом сказал поникшим голосов.
-Хорошо, проходите! - он перешел почти на конспиративный шепот. - Дайте что-нибудь на лапу этому аргусу, - и кивнул в сторону швейцара, пояснив. - Этот тип здесь на особом счету. Дядя жены хозяина, главный стукач, от которого у нас одни неприятности.
Тогда я еще не знал значения слова "аргус", и поэтому подивился, на каком странном языке со мной разговаривает этот молодой человек из поколения next. Но его просьбе внял, вытащил из кармана смятую тысячную банкноту и брезгливо сунул ее "неусыпному стражу" (каковым в древнегреческой мифологии был стоглазый великан Аргус). Тот, приняв подношение, услужливо склонил голову.
Сидя за столом, я удивлялся, как ослабел Игорь Смолкин, который в Джелалабаде на спор выпивал бутылку водки "с винта", вися вниз головой на турнике. И оставался при этом "ни в одном глазу". А тут отрубился уже после второй рюмки, довольно быстро потерял нить разговора, который я безуспешно пытался ему навязать. Примерно на десятой минуте дружеского застолья он был настолько невменяем, что начал молоть несусветную чушь, в которой ничего нельзя было разобрать. С его пьяных уст слетали обрывочные фразы, густо сдобренные отборным матом и междометиями.
-У, Надька! - бормотал он. - У, сука! У, шалава! Ее майор Синегуб е...ал, но не любил, а я ее не е...ал, но любил! - и обреченно махнув рукой. - А еще Бобер ее е...ал, и все ее е...ли, но не любили! Кроме меня, который ее не е...бал, но любил! - и опять по новой. - Ну, змея! Ну, крапива!
Нет, так умеют ругаться и проклинать только колерованные хохлы. Впрочем, его невнятная брань в какой-то момент надоела хуже редьки.
-Что ты там бубнишь себе под нос? - спросил я Смолкина.
-Рассказываю тебе печальную историю своей жизни, - мрачно ответил тот. - У, Надюка-гадюка! У, падла!
Дальше сумбурная элоквенция с упоминанием какой-то загадочной Надюки-гадюки, для которой Смолкин не жалел самых сочных эпитетов, продолжилась в том же духе. Вечер воспоминаний явно переставал быть томным, и я намеревался, было, его свернуть, отвести Игоря к дому, распрощаться и впредь, если выдастся еще случай, избегать с ним встреч. Разговаривать явно было не с кем. Видимо, того Игоря Смолкина, весельчака и занозы, которого я когда-то знал, больше не существует, он умер, а вместо него возник некий занудный пьянчуга, весьма схожий с ним внешне, донимающий нынче меня своим пустозвонством.
Но внезапно в дебрях его болтовни я уловил некую суть занимательного повествования о судьбе одной женщины. Мое сознание, настроившись на прием информации, стало дополнять обрывистые, зачастую незаконченные фразы Смолкина, произносимые заплетающимся языком и сопровождаемые пьяными стенаниями и восторгами, выпрямлять их. В какой-то момент я достал ручку, блокнот и стал спешно записывать рассказ Игоря. Свои муторные воспоминания он разбавил еще не одной рюмкой водки, но с заданного ритма уже не сбивался. Видимо, сам увлекся собственной исповедью.
В "Яре" мы просидели до самого закрытия. Тот самый старшина охранников, с которым я поговорил на входе по душам, лично предупредил, что заказы больше не принимаются, и через пятнадцать минут мы должны будем покинуть заведение...
В день своего отъезда из Москвы я встретился со Смолкиным еще раз. В большей степени для того, чтобы уточнить некоторые детали о личности загадочной Надьки-шалавы. Игорь пришел на рандеву гладковыбритым, трезвым, в цивильной одежде, слегка поношенном пиджаке с полинялым блеском на стертых от времени локтях, в брюках того же фасона, свежей, накрахмаленной рубашке, но без галстука.
-Супруга постаралась? - спросил я его, надеясь, что в семье его есть еще место миру и ладу.
-Я свои вещи сдаю в прачечную, - ответил тот, как отрезал. - Дома меня уже давно никто не обстирывает и не кормит. Арендую место в холодильнике и бельевом шкафу.
До самолета оставалось еще каких-то пять часов. Времени было более, чем достаточно. Но в ресторан мы не пошли, обустроились в первом попавшемся по пути кафе. Я предлагал сбрызнуть миг расставания двух друзей, но Игорь пить отказался. Хотя я обратил внимание, с каким трудом это ему давалось, и было для него, видимо, сродни подвигу. Чтобы его не смущать я также отказался от своей порции водки. За два часа неспешной рассудительной беседы он полностью удовлетворил мое писательское любопытство, а потом навязался провожать меня в аэропорт. Уже во Внуково не сдержался, попросил, все-таки налить ему в буфете двести граммов водки, принял две стопки, что называется, залпом и подряд, но лица своего не потерял.
Когда я уже удалялся вглубь накопителя, крикнул мне вслед.
-Серега, она очень хорошая женщина! - и добавил. - Вот только падла и шалава! Всю жизнь мне испоганила!
Много лет спустя, улучив три свободных дня в своем плотном графике предпринимателя, мужа и отца папиных дочек, я оккупировал письменный стол и написал этот рассказ. Значительную часть в нем я посвятил, как вы уже успели заметить, дорогие читатели, своему товарищу, боевому офицеру Игорю Вячеславовичу Смолкину. Зачем я это сделал в таких подробностях? Ну, должен же был я что-то рассказать и об этом "сухофрукте" в круто заваренном "компоте" своей жизни. Тем более что он, по всем статьям выходит, - мой соавтор.

***
Итак, она звалась "звездой Кундуза". Надежда Сергеевна Коровина, в девичестве Чибисова, первые двадцать четыре года своего земного существования вела соразмеренную жизнь благочестивой барышни на выданье, в которой не находилось места для большой любви. Все ограничивалось кратковременными увлечениями, которые, впрочем, никогда не переходили границы легкого флирта. Романтические свидания, неумелые поцелуи на скамейке при луне с очевидной печатью бережно сохраняемого целомудрия, которое она дарует только одному-единственному человеку - своему суженому на все оставшиеся годы. Словом, понимая любовь до брака по-своему, она полностью подтверждала философию известного советского поэта Степана Щипачева, который как раз и утверждал, что "любовь - не вздохи на скамейке, не поцелуи при луне". Для нее, требовательной и взыскательной во всем, конечно, это не могло быть любовью или даже ее каким-то жалким подобием.
История ее знакомства со старшим лейтенантом Александром Коровиным была по-советски тривиальной, можно даже сказать, банальной. Группа молодых офицеров-неженатиков местного гарнизона была приглашена на смотрины невест, так назвали тематический вечер организаторы мероприятия, в Днепропетровский медицинский институт, где на четвертом курсе училась круглая отличница Надя Чибисова, признанная во всем многотысячном вузе красавица-недотрога. Бравый вертолетчик вскружил ей голову "винтом геликоптера", как было принято говорить в среде военных авиаторов. Попав под влияние его чар, она в одночасье из рассудительной, задумчивой тихони превратилась в огненно-рыжую, страстную бестию с горящими испепеляющим огнем глазами.
Ей было трудно сдерживать напор чувств, прежде неведомых, который буквально разрывали ее изнутри, когда она просто прикасалась к Саше Коровину. Я уже не говорю об объятьях во время прогулок в укромных уголках центрального городского парка культуры и отдыха, в ритме медленного танца или в кинотеатрах на "местах для поцелуев". Надя неимоверными усилиями сумела соблюсти главный принцип, которого придерживалась в своей незамужней жизни, лишившись девственности только в первую брачную ночь. Дождалась. Дотерпела. Зато это был настоящий океан эмоций, бездна восторгов, в водовороте которой, как утверждают врачи определенного профиля, а Наде это было известно, что называется, в соответствии с избранной профессией, рождаются на свет самый красивые и талантливые дети. Она мечтала родить сына, чтобы он точь-в-точь был похож на своего папу.
Их медовый месяц, во время которого они, в буквальном смысле, не вылезали из постели, продлился всего девять дней, после чего старшего лейтенанта Коровина отправили в Киев на двухмесячную переподготовку. После чего он, уже в чине капитана и при должности командира экипажа вертолета Ми-8МТ, был отпущен на два дня на побывку к молодой жене. Далее ему было предписано лететь в Афганистан. Предполагалось, что командировка продлится год.
Уже вовсю шумела листвой поздняя весна 1983 года - время надежд и ожиданий перемен к лучшему. Это было и время самой Надежды. Она была по-настоящему влюблена и счастлива. Недавно умер "вялотекущий" Брежнев, его у руля страны сменил энергичный, как всем представлялось тогда, готовый к радикальным реформам Андропов. В городе Днепродзержинске, где в 1906 году появился на свет "гениальный" автор "Малой земли", "Возрождения" и "Целины", с памятником "пятизвездочному" герою на центральной площади, жили и Надины, и Сашины родители. За глаза его давно уже называли Днепробрежневском. Тогда казалось, что постыдная эпоха славословия, награждений и дутых авторитетов уйдет в безвозвратное прошлое, и наступят времена уважения к человеческому достоинству. Те, кто не спал по ночам, ожидая страшных вестей из Афганистана о судьбе своих родных и близких, в свою очередь, надеялись, что странное "оказание интернациональной помощи" на южных границах Советского Союза наконец-то завершится, и "цинки" перестанут течь "из-за реки" рекой, извините за нарочитый писательский каламбур.
Но Александру Коровину судьба предназначала сполна пройти сквозь огонь и дым этой необъявленной войны. Он улетал от своей Надежды рейсом Днепропетровск-Ташкент погожим майским утром. Та, провожая его, пошутила напоследок:
-Служи там, за бугром честно, зарабатывай ордена и чеки, а я тебе здесь, Коровин, маленького Коровёнка рожу...
Коровёнок родился восьмимесячным, и не выжил. С такими недоношенными детьми это случается чаще, нежели с семимесячными и даже шестимесячными. Надя готовилась к такому исходу все десять дней, пока младенец находился в барокамере. Ее семейное счастье рухнуло за две недели до рождения Всеволода - так мечтал назвать сына Саша. Капитан Коровин погиб в Афганистане под Кундузом.
Ничто не предвещало беды. Наши десантники разгромили горную базу "духов", на которой был обнаружен большой склад горючего. Это были жестяные коробки с изображением "зеленой змейки" - эмблемы американской нефтяной компании "Эксон Мобил Корпорэйшн", по четверти барреля в каждой, с высокооктановым бензином, о котором в СССР могли только мечтать. В нарушение всех правил и предписаний военного времени груз решено было переправить из гористой местности соседней провинции Баглан, где проводилась спецоперация, на равнину Кундуза, близ селения Ханабад четырьмя "вертушками". Оттуда партию дефицитного трофея потом легче было сплавить налево. В отработанной криминальной схеме оказались задействованы несколько высокопоставленных офицеров 40-й армии, но разоблачили их значительно позже, а тогда они получили свою прибыль за гибель Саши и его экипажа.
Вертолет Александра Коровина был сбит, когда последний горный кряж остался позади, и впереди маячила аляповатыми нечеткими пятнами незнакомая низменность. Удар был нанесен в спину. Выстрелом гранатомета с возвышенности у вертолета оторвало пилон, на подвеске которого крепилась отстрелянная во время боя в горах неуправляемая авиационная ракета, а осколки проделали несколько пробоин в фюзеляже. Если бы винтокрылая машина шла порожняком или доставляла какой-нибудь менее огнеопасный груз, то такой опытный пилот, как Коровин, посадил бы ее на землю без труда, и все бы остались живы.
А так загруженный под завязку американским горючим "мишка" вспыхнул, как спичка, упал, взрывом его обломки разметало на сотни метров в радиусе от эпицентра. На месте крушения среди обгорелых фрагментов вертолета не нашли ничего, что свидетельствовало бы о том, что в нем в момент крушения находились люди. Сохранилась только одна оплавленная кокарда с форменной фуражки, но кому из троих погибших летчиков она принадлежала, установить было практически невозможно.
Это был тот нечастый случай, когда благодарное государство могло сэкономить на цветном металле. Не было никакого резона укладывать то, что осталось от Саши Коровина и его друзей, в громоздкие цинковые гробы. Ограничились тремя маленькими деревянными урнами. Правда, поступили при этом по-человечески. Гарнизонный умелец-резчик, проработав всю ночь ножом, стамеской, напильником, наждаком, сумел придать ритуальным изделиям декоративный вид. Внутрь каждой такой любовно выполненной урны насыпали горстку праха, горстку пепла и горсть чужой земли, вот и все содержимое. В той, на которой была вырезана Сашина фамилия, поместили скукожившуюся в адском пламени кокарду.
И вот теперь она стояла на столе перед Надюшей, которая только-только вышла из больницы, где проводила сутки напролет, ожидая решения участи сына. И вот сегодня ровно в полдень он умер. А на следующее утро она похоронила Коровёнка Севу у края тенистой аллеи центрального городского некрополя Днепродзержинска, в мерзлую январскую землю поверх младенческого гробика уложила Сашину урну. "Памятник на двоих установлю к лету", - подумала тогда. На поминальный обед, который устраивали Коровины дома, не пошла, категорически отказалась делить в этот день компанию с кем бы то ни было, невзирая на все уговоры сватов и родителей. Уединившись в своей пустой квартире, выпила бутылку водки. Практически без закуски. Хотела забыться, но не пробрало. Даже не зацепило.
Пришлось одеваться и идти в кабак, расположенный аккурат напротив ее семейного гнезда в Днепродзержинске, чтобы за оставшиеся до его закрытия два часа добрать норму. Крепкий коктейль, предложенный барменом на его же усмотрение, был ядовитого цвета и омерзителен на вкус. "Может, лучше отравится? - мелькнуло в ее голове. - Зачем теперь жить?" Действительно, все, что составляло для нее смысл жизни в эти несколько месяцев неизбывного женского счастья, теперь сокрыла в себе стылая кладбищенская земля.
Надя в своем горе забыла, что она красивая женщина. Скорбь придала ее лицу больше строгости, но не лишила присущего ей очарования. Сидя за стойкой бара безрезультатно поглощая один противный ликероводочный коктейль за другим, она не заметила, как сбоку к ней присоседился какой-то чернявый с большими залысинами субъект с редким в те времена импортным кейсом-атташе, в темных роговых очках.
Понаблюдав минуты три за Надей со стороны, незнакомец нарушил молчание, отвесив ей весьма сомнительный комплимент, произнесенный с характерным кавказским акцентом:
-Девушка, вам никто не говорил, что вы божественно красивы?
-Протри очки, очкастый! - ответила ему она. - Совсем очумел, что ли?!
В последние дни Надя настолько огрубела душой, что позволяла себе такие высказывания в общении с людьми, которые прежде от нее никто никогда и ни при каких обстоятельствах не услышал бы.
-Нет, правда! - не унимался назойливый тип.
-Иди ты... к окулисту! - отшила она его еще раз и пересела от стойки за столик в углу, подальше от постылых ухаживаний.
-И все-таки, все-таки, все-таки! - заверещал приторный очкарик, подступаясь к Надежде в третий раз. - Я - коммерсант, и не люблю людей, который рубят с плеча. Хотя и понимаю их. Вот вам моя визитка, - на столик лег небольшой картонный квадратик с именем-отчеством и телефоном. - Что-то внутри меня подсказывает мне, что я вам еще понадоблюсь.
Надя в ответ гневно сверкнула на него глазами.
-Все понимаю без слов, - картинно попятился он назад. - Ухожу, ухожу, ухожу!
Карточку с надписью "Сурен Арутюнович" и циферками "2-51-61" она найдет на дне кармана своего пальто месяц спустя, сразу после разговора с военкомом. Участвуя в похоронах Саши и Севы, кондовый подполковник, толкнувший на траурном митинге пламенную патриотическую речь, торжественно пообещал, что о ней, как о вдове летчика-героя, посмертно награжденного орденом Красной звезды, не забудут. Сулил помочь с установкой памятника на могиле, но прошло совсем немного времени и при личной встрече перед ней уже сидел совсем другой офицер - чинуша, грудью защищающий передний край обороны отечественной военной бюрократии. Из первых фраз, произнесенных им в крайне неприятном форме, стало понятно, что никакая помощь ей не полагается. Она, вдова, молодая женщина, полная сил, родители Александра тоже пока вполне дееспособны, а младенчик умер и в компенсации по утере кормильца не нуждается. Памятник на могиле обязательно установили бы при финансовом участии органа военного территориального управления, если бы она принадлежала только погибшему офицеру. А грудному ребенку, прожившему десять дней в барокамере, таковой за казенный счет не полагается.
Возмущенная Надя не находила себе места от обиды и гнева. У нее никто не спрашивал, когда мужа забирали на необъявленную войну, согласна ли она, если того потребует Родина, стать вдовой и после бесполезно обивать начальственные пороги. Не найдя помощи у государства, она вынуждена была обратиться к частнику. Сурену Арутюновичу позвонила в тот же день. То пригласил ее вечером поужинать в ресторан. В общем, знакомство между ними состоялось во второй раз. Армянину было на вид лет пятьдесят, и он казался крайне обходительным человеком.
Надежда Коровина прекрасно знала, на что идет. Хитрый кавказец, судя по всему, был человеком зажиточным, но блага, которые он мог предоставить ей, пришлось бы отрабатывать не самым благовидным образом. Уже после первого бокала шампанского армянин недвусмысленно предложил Наде стать его богатой наложницей, обещал обставить квартиру, подарить машину и ларец с ювелирными украшениями. И требовал взамен немногого: скрашивать в минуты отдохновения скромный досуг убежденного холостяка.
Для кого-то такие условия выглядели бы плевыми, но Надежда выросла в моральной семье, где любой подобный поступок расценивался по самому высокому счету. Даже намек на участие в каком-нибудь непотребном действии вызвал бы резкий отпор как со стороны отца, так и матери, известных в Днепродзержинске врачей, просто уважаемых и авторитетных людей. Да и Надя была именно такая, вся характером в них. Она очень дорожила своей репутацией и всей душой любила Сашу, и отвергла бы все, что могло бросить тень на его светлую память. Только так и никак иначе она бы поступила еще вчера, до этой злополучной встречи с военкомом. Но сегодня, кажется, в ней что-то сломалось, и она, немного подумав, после третьего тоста, провозглашенного пылким и велеречивым армянином, согласилась на его уговоры.
Однокомнатная почти пустая квартира на самой окраине Днепропетровска была тем единственным имуществом, доставшимся ей от погибшего мужа. Благо тот успел прописать Надежду в ней за день до своего отъезда в Афганистан. Неделю спустя интерьер неуютного жилища сиял изысканным шиком. Итальянская стенка, румынская кухня, гостиный гарнитур - шесть стульев, два кресла и диван были по заказу доставлены прямиком из Венгрии, а сервант и отданный под эти же нужды книжный шкаф буквально ломились под тяжестью изделий из хрусталя и двух столовых сервизов, на двенадцать персон каждый, - "Мадонна" и "Ориетта" производства ГДР.
Не обманул Сурен Арутюнович (его фамилию Надежда так никогда и не узнала) и насчет ларца. Ларец - не ларец, а шкатулка, набитая платиновыми и золотыми безделушками с богатым подбором драгоценных камней, была, судя по всему, запасена заранее и подарена ей уже на второй день знакомства. В обществе коммерсанта, неизвестно чем занимающимся, бедная вдова, измученная обрушившимися на нее невзгодами, довольно быстро расцвела, превратилась в светскую львицу, стала блистать в днепропетровском высшем обществе цеховиков, бандитов, местной творческой элиты. Она так и не окончила пятый курс мединститута, менее чем за полгода растеряв почти всех своих друзей и подруг. Кто-то не простил ей перерождения, расценив Надино поведение, как предательство по отношению к Саше. А кто-то, наоборот, завидовал ее новому образу жизни. Все, мол, в итоге досталось ей - и муж-герой погибший, и любовник-армянин здравствующий, к тому же, кажется, подпольный миллионер.
Появились у Надежды враги, о существовании которых она и не подозревала. Дело в том, что, обретя ее, Сурен Арутюнович тут же разогнал свой прежний гарем, в котором, таких, как она, было целых семь штук, правда, ни одна из них не обладала даже маленькой толикой ее красоты и интеллекта. Прагматичный до патологической жадности армянин в течение одной ночи объехал всех семерых, отняв все подаренные им драгоценности, и к утру собрал обещанный новой возлюбленной ларец.
Он приезжал к ней три раза в неделю, оставаясь на ночь, и это были не самые лучшие ночи для всех ее соседей. Надежде стало казаться, что она - фригидная женщина, которая может много часов к ряду терпеть постылые ласки и прочие проявления вожделения нелюбимого человека, не испытывая при этом никакого удовлетворения. А сладострастный Сурен Арутюнович, похоже, этого не замечал, всецело отдаваясь своим ощущениям, что выражалось в бурных проявлениях страсти, мешающих окружающим спать.
Он настаивал на занятии сексом исключительно при свете ночника, так как любил, вращая замутненными от перевозбуждения глазами, разглядывать доступные взору женские прелести Надежды. А та лежала под ним, тупо уставившись в потолок и пересчитывая ползающих по нему мух, пока Сурен Арутюнович, беснуясь на ней, перегорал всей своей нервной проводкой и дымился от похоти.
Люди в подъезде и во дворе перестали с ней здороваться, не говоря уже об общении, которое прежде было очень учтивым, в первые дни после смерти мужа исполненным сочувствия и человеческого участия. Но она на создавшийся вокруг себя вакуум не обращала никакого внимания. Ей казалось, что ее уже нет, она умерла вместе с Сашей и Севой-Коровенком, и все, что она видит вокруг, происходит вовсе не с ней, а с кем-то другим.
Впрочем, ее бесстрастному безразличию вскоре пришел конец. Как-то в ресторане Сурен Арутюнович обхаживал знатного туркменского гостя. Он знал, как делать большие деньги в стране, где средняя зарплата рабочего не превышала 170 рублей. Благосостояние его возрастало с той же скоростью, с какой выпадали волосы на голове. Товарищ из Ашхабада, имя и фамилию которого воспроизвести на русском языке практически не представляется возможным, во время дружеского ужина все время смотрел на Надю маслеными глазами и постоянно о чем-то перешептывался с армянином. В ритме медленного танца любовник попросил ее во имя процветания общего дела остаться на ночь в отеле и ублажить его восточного приятеля по полной программе.
Надежда была не готова к такому повороту разговора. Поэтому, не раздумывая, со словами: "Я что тебе, уличная девка?!" - отвесила Сурену Арутюновичу звонкую оплеуху. И убежала из ресторана, как Золушка, потеряв обе своих туфли на шпильках. Армянин мчался за такси, на котором Надя пыталась ускользнуть от него, через весь город, чуть не загнав свою "Волге". Настиг беглянку только у ее подъезда. Имело место бурное объяснение под наблюдением любопытствующей публики почти из всех окон, выходивших во двор панельного девятиэтажного дома. Не знаю как, но хитрецу-кавказцу вновь удалось уломать Надежду. Она согласилась оказывать дополнительные интимные услуги некоторым нужным Сурену Арутюновичу людям. Здесь же, на глазах у десятков людей, следивших за ними с этажей, армянин опустился перед любовницей на колени, надел ей на ноги туфли и начал целовать лодыжки.
Уже через четыре дня Надежда Коровина пошла в гостиничный номер с "лучшим другом" армянина из Каунаса. Миколас Пранович оказался очень деликатным, благовоспитанным человеком. В благодарность за незабываемую ночь - литовец, в отличие от штатного любовника, полностью растворяющегося в собственном экстазе, требовал от нее бурных проявлений страсти, и она вынуждена была сыграть для него роль конченой нимфоманки, - подарил ей золотое кольцо с довольно крупным бриллиантом. Потом она терпела ласки и подношения от дорогих гостей из Свердловска, Казани, Киева и даже заполярного Анадыря. Слава богу, что тот еще не оказался чукчей-оленеводом. И так продолжалось до тех пор, пока не занесло в Днепропетровск "нужного товарища" из солнечного Кутаиси.
Надежда не осталась в гостинице, а впервые привезла незнакомца домой. Сам напросился. Пока Надежда принимала душ (гость мыться перед этим делом категорически отказался), тот проник на кухню и достал из ящика щипцы для колки кускового сахара. Шалва Тенгизович оказался самым обычным извращенцем, истязателем женщин, но Надя поняла это только тогда, когда, выйдя из ванной, почувствовала первый "укус" на своей левой руке. Грузин набросился на нее и принялся кромсать щипцами, входя при этом в дикий раж. Наде пришлось отбиваться. Кровь стекала по обеим рукам, которыми она пыталась заслониться от зловещих щипцов, один раз садисту удалось "ухватить" ее чуть ниже правой груди. Озверев от боли, она резко оттолкнула нападавшего, вложив в этот удар такую неженскую силу, что тот мячиком от пин-понга отлетел к стене.
В следующий момент раздался звон разбитого стекла. Это сама Надежда разбила его, открывать дверь серванта ключом не оставалось времени, и в ее руках оказалась супница от сервиза "Ориетта". Без промедления опустила ее на голову грузина. Тот издал странный гортанный звук и рухнул на пол. Восточные немцы все делали на совесть, массивный фарфоровый предмет, конечно, раскололся после удара, но нанес маньяку закрытую черепно-мозговую травму.
Это потом установит медэкспертиза. А пока обезумевшая Надежда Коронина, тяжело дыша, выволакивала грузина на лестничную клетку и собиралась сбросить его в пролет. Но соседи, отреагировав на шум в "нехорошей" квартире, уже вызвали милицию. Ее остановили люди в форме, когда она уже почти перекинула обидчика через перила. В результате того увезли спасать в реанимационное отделение ближайшей больницы, а Надежда Сергеевна провела ночь в одной клетке с пьяницами и проститутками местного отделения внутренних дел.
Сурен Арутюнович пришел ее вытаскивать на волю только под вечер следующего дня. Вместе с лучшим в городе адвокатом. Ее долго не хотели выпускать, грозя возбуждением уголовного дела по статье "Покушение на убийство". А когда освобождение из-под стражи все же состоялось, Надя на выходе из "обезьянника", залепила своему "благодетелю" по роже, в сердцах выкрикнув:
-Это тебе, сучий потрох, по другой щеке! Для симметрии!
Прежде, следует заметить, Надежда подобных высказываний себе не позволяла. Она впервые услышала идиоматическое выражение "сучий потрох" прошлой ночью от одного из своих сидельцев-сокамерников - безнадежного алкаша, сквернослова и дебошира.
Сурен Арутюнович был по своей натуре человеком добрым. Он бы простил Наде и вторую пощечину, и многое другое. Но Коровина, вспомнив, кем она была в прошлом, пошла на принцип. Когда любовник приехал к ней домой, чтобы уладить создавшуюся ситуацию - он даже готов был ей пообещать, что больше никаких услуг для нужных людей от нее не потребуется, - та его даже на порог не пустила. Так продолжалось долгие пять дней. Любые попытки подъехать к ней с уговорами то с одного боку, то с другого, то спереди, то сзади, натыкались на неизменное: " С меня хватит! Все кончено!" А таких вещей армянин уже не прощал.
Дав Надежде еще несколько дней, чтобы та, значит, одумалась, он в один прекрасный день заявился к ней с пятью помощниками - начинающими профессиональными уголовниками, которые в квартире все вверх дном перевернули. Первым делом Сурен Арутюнович отнял у нее шкатулку с сокровищами, полагая, что это сделает Надежду более уступчивой. Это, однако, не возымело никакого действия. Тогда любовник с подручными принялся резать все платья, которые ей подарил за время знакомства. Далее очередь дошла до шикарных портьер. Потом крушили кувалдой итальянскую, румынскую и венгерскую мебель, били хрусталь и то, что осталось от двух немецких столовых сервизов после того, как здесь побывал неистовый Шалва Тенгизович. Соседи, слыша за стеной крики скандала, сопровождаемого рубкой мореного дуба и стеклобоем, на этот раз милицию не вызывали. Либо были согласны с происходящим, либо боялись последствий.
Коровина смотрела на весь этот разгром безучастно, теребя в руках орден Красной звезды - мужнину посмертную награду. Тогда Сурен Арутюнович решился на последний отчаянный шаг, зная, как Надежда трепетно относится к памяти о своем супруге. Он выхватил пурпурный, с серебряным барельефом, знак отличия, попросил у кого-то из своих бандитов плоскогубцы и с остервенением вырвал штифт, на котором орден крепился к кителю. Надя только и успела выкрикнуть:
-Не тронь, сучий потрох!
-Да я тебя, шалава, сделаю грязной привокзальной проституткой! - пригрозил ей теперь уже бывший любовник.
-Лучше быть грязной привокзальной проституткой, чем твоей подстилкой в шелках, золоте и алмазах! - выкрикнула ему в лицо она, демонстрируя свою непреклонность.
После этих слов шумные гости удались. А вечером Надя действительно пошла на вокзал, видимо, в ответ на запугивания Сурена Арутюновича: мол, ты своей плетью мой обух все равно не перешибешь, - и привела домой на постой какого-то ушлого приезжего мужичка. Тот, понятное дело, наутро был рад приключившемуся с ним странному любовному происшествию, правда, крайне удивился тому, что все в квартире вокруг разбито и переломано. А уходя, оставил на изувеченном журнальном столице два червонца.
С той поры приводы эти стали регулярными. Но происходили они под неусыпным надзором Сурена Арутюновича. Армянин был удивлен упрямству женщины, которую продолжал страстно желать, осознавая в душе, насколько он ей всегда был противен. Однажды Надежде пришла повестка, по которой ее вызывали к следователю прокуратуры в качестве... обвиняемой. На допросе Коровиной объяснили, что она напала с целью убийства на ни в чем не повинного человека, жителя братской Грузии. Днепропетровским врачам с большим трудом удалось вернуть того к жизни, и теперь ей предстоит отвечать за содеянное. Возбуждено уголовное дело, с нее, учитывая заслуги героя-мужа, до суда берется подписка о невыезде и надлежащем поведении.
Коровина была уверена, что к ее новым напастям приложил руку вездесущий душка-армянин и его кривозубый адвокатишко. Примерно догадывалась она и о том, что означает предупреждение о надлежащем поведении. Одна жалоба от соседей, единственный сигнал от участкового, и она, учитывая тот образ жизни, который вела в течение последнего года, тут же окажется на нарах.
Вечером того же дня она уехала в Днепродзержинск. К родителям на глаза показаться не решилась, с ними она не общалась уже много месяцев. А вот свекор Николай Трофимович Коровин иногда звонил, пытался наставить ее на путь истинный по телефону. Пару раз они даже встречались, но все было тщетно. Невестку как будто обезумила, окунувшись в новый для себя мир лжи и разврата.
Полковник в отставке не очень то удивился, увидев Надежду на пороге своей квартиры в столь поздний час. Чутье армейского разведчика подсказывало ему, что такой визит должен вот-вот состояться.
-А, сношенька любезная, явилась - не запылилась! - прием с его стороны, как и ожидалось, был холодным.
-А вы, можно подумать, не догадывались, что когда-то это произойдет?
Затем Надя вкратце рассказала ему все, что случилось с ней за последний месяц. Николай Трофимович, выслушав ее, только и выдохнул с горечью в ответ:
-Что и требовалось доказать.
-Мне надо отсюда уехать. Желательно навсегда.
-Вот и правильно! - поддержал ее Коровин-старший. - Беги куда подальше - от тюрьмы к суме, и не позорь больше наш военный род. А суда не будет. Я подниму все свои старинные связи, чтобы дело против тебя закрыли.
-Вот вы в этой стране только и знаете: связи, связи, одни только связи. Без этих связей не вздохнуть, не продохнуть.
-Уезжай, Надежда, уезжай. Сейчас не надо лишних слов. Решилась - значит, действуй.
-Но я уеду отсюда лишь в одно место? - непреклонно сказала она.
-Куда? - поинтересовался Николай Трофимович.
-К нему! - и пояснила так, на всякий случай. - К Саше!
-На тот свет? - съязвил свекор.
-Неплохо бы, - согласилась Надя и пояснила с изрядным пафосом. - Но только через Афганистан. Через те места, где он превратился в прах чужбины.
-И что же ты там, Наденька, будешь делать? - Коровин-старший впервые за многие месяцы назвал ее уменьшительно-ласкательным именем, как это делал всегда - с первого дня их знакомства и до гибели Саши.
-А что может делать на войне зрелая женщина, прослушавшая "на отлично" девять семестров мединститута? - сардонически спросила она. - Или там сестры милосердия не нужны.
-В том то и дело, что милосердия, - с горечью произнес свекор. - А ты-то со своим поведением какое отношение имеешь к милосердию?
-Ну, будет вам, Николай Трофимович, строить из себя святого равноапостольного великомученика! - резко прервала она его отвлеченные размышления. - Будто вы не знаете, что делают маркитанки в армейских обозах. Если понадобится, то и ноги буду там раздвигать. Уж лучше с грязными бойцами там, чем со всем этим надушенным и напомаженным быдлом, окопавшимся в тылу. Они здесь, прямо у вас, таких честных и справедливых, под носом красную икру жрут черпаками, а Сашкин пепел неприкаянный где-то ветер носит по пустыне.
-Жестокая ты стала, Надя, - посетовал Николай Трофимович.
-Давайте лучше обойдемся без чтения нотаций, - предложила она. - Сами-то, небось, пока служили, частенько банно-прачечных и радийных курочек щупали по полковым кабинетам да канцеляриям.
Подбородок пожилого человека затрясся. Казалось, что он вот-вот расплачется от обиды. Но Надя не дала ему даже опомниться.
-Вот только не надо, Николай Трофимович, мне рассказывать о том, что вы всегда были верны своей Зое Сергеевне.
-Ты, что ж, и о погибшем Саше такого мнения? - спросил он, пытаясь хоть как-то совладать с собой.
-Саша - единственный, о ком я так не думаю. Нет его, весь вышел, не добыв в результате ваших династических пристрастий ни чинов, ни орденов.
-Ну, слава Богу, хоть так, - облегченно вздохнул свекор.
-Помогите мне попасть туда! - продолжала напирать Надя. - У вас есть связи. Не на сытную должность буфетчицы или продавщицы мясного отдела прошусь!
-Хорошо! - согласился Коровин-старший. - Возможно, это будет наилучший вариант.
-И да будет так, - поддержала его Надежда.

***
Шлейф Надькиной репутации вопреки физическому закону распространения дыма в природе достиг Кундуза раньше бешеного пламени бурлящей в ней женской страсти и жгучей шевелюры, похожей на огонь, взыгравшийся после ударившей в дерево молнии. Здесь только и говорили о том, что в скором времени в этих местах грядет сексуальная революция. Едет, мол, сюда с "большой земли" по протекции некая жена героя-вертолетчика, погибшего под Ханабадом, Надежда Коровина, которую свекор ссылает подальше от отчины, чтобы род военный знатный, значит, не позорила своими вдовьими разгулами.
Спасти Надю от молвы и посягательств могло только высокое покровительство. Его-то и оказал красавице, которая по прибытии должна была занять вакантное место санинструктора в здешнем фельдшерском пункте, сам комбат десантников Виталий Синегуб. Быстро взял он новоприбывшую в оборот, да так круто, что никто из подчиненных и посмотреть на нее косо не мог, а не то, чтобы бросить ей вслед худое слово. А вот за глаза все вокруг величали ее Надькой-шалавой, и с этим бравый майор ничего поделать не мог.
То, что происходило с ними с первых дней ее пребывания в Ханабаде, сама Надежда иначе как военно-половым романом не называла. Именно так - военно-половым. Синегуба в Союзе ждала жена и три дочки, но с появлением здесь Нади, казалось, он забыл об их существовании, ни разу при ней не вспомнил, и даже семейная фотография исчезла с его рабочего стола, который наряду со стареньким кожаным диваном служил им иногда любовный ложем.
Ее вполне устраивала такая начальственная опека. Ведь не будь ее, можно было бы и по рукам пойти. Синегуб во всем потакал медсестре. Об одном только просил строго: на людях прятать приметную прическу под военным головным убором согласно уставу или, к крайнем случае, под медицинской шапочкой. Он, как многоопытный командир, был уверен, что носить такие вьющиеся на ветру волосы натурального рыжего цвета в этом мужском царстве зловонных тельников и портянок открыто - значит, подрубать под самый корень боеспособность нашей армии на его, майора Синегуба, участке ответственности.
То, что надо было комбату от Надьки-шалавы, полагаю, объяснять не надо. В этом огрубевшем на войне человеке с ее появлением пробудилось острое мужское чувство, о котором он, как казалось ему самому, давно уже позабыл. Порой в порыве овладевавшего им бурного желания он даже старался проявлять нежность к санинструктору, чего прежде за собой никогда не замечал. Надежда же была равнодушна ко всем этим неумелым офицерским ласкам. В минуты пламенного соития она лежала под Синегубом и, как это всегда делала в своей недавней прошлой жизни, пересчитывала мух, конвульсирующих в паутине на потолке. И думала, когда же майор, наконец, вволю напрыгается над ней. В тот момент, когда тот рыкал, как лев, или ревел, как простреленный навылет разрывной пулей носорог, издавала сильный вздох отнюдь не страсти, но облечения, что постылое действо для нее в очередной раз завершено, и крепко прижимала пылкого любовника к себе. А тому казалось, что этот "захват" и есть проявление сладостного томления, вызванного его неловкими "маневрами" на "пересеченной местности" ее изысканных чресл.
С большим интересом Надька-шалава предавалась с Синегубом занятиям совсем иного рода. Тот обучал ее в свободное от исполнения прямых обязанностей и оказания плотских услуг время стрельбе из снайперской винтовки Драгунова, прицельному метанию штык-ножа, приемам рукопашной схватки, вязанию десантных узлов, другим нехитрым военным премудростям, которые могли бы пригодиться в боевых условиях. Ведь Надежда стремилась в Афганистан не ради того, чтобы отсиживаться здесь в фельдшерском пункте, а тем более ублажать чью-то неумеренную похоть. Инфантильно мечтала, что когда-то любвеобильный комбат возьмет ее с собой на спецоперацию, и она вступит в столкновение с "духами", убьет пять, десять этих двуногих баранов и отомстит за Сашу. Подобным грезам она предавалась все чаще и чаще, сокращая время столь неприятной ей интимной близости с Синегубом.
Но тут вдруг пронесся слушок, будто выслужился комбат уже "за речкой" изрядно, и пришел срок идти ему вверх по карьерной лестнице. И что, мол, уже принято решение о переводе его с повышением в бригаду спецназа, а там, через годик- другой, открывалась заманчивая перспектива пройти обучение в Академии Генштаба и занять высокую штабистскую должность в Среднеазиатском военном округе. А может быть, и где-нибудь повыше, не исключено, что даже в самой первопрестольной. Короче, отвоевался майор Синегуб, и если не пришьют его где-нибудь на здешних неприветливых равнинах в течение двух-трех месяцев, то кататься ему впредь, как сыру в масле. Что и говорить, заслужил безупречным ратным трудом.
Сразу с появлением первых недомолвок на этот счет вокруг Надьки стали крутиться, как коты у крынки со сметаной, ее воздыхатели, претендующие на наследование, прежде вынужденные скрывать свои чувства к ней. От комроты-1 Рустама Лютфиева, человека злого и жестокого, прозванного сослуживцами Лютым Татарином, до этого злосчастного пьянчужки-орденоносца капитана Смолкина (имени его Надежда, как в случае с фамилией Сурена Арутюновича, тоже так и не узнала), который, как представлялось, если не погибнет в ближайшем бою, то когда-нибудь обязательно до смерти напьется. И если последний страдал и мучился молча, решаясь лишь иногда мельтешить перед ее глазами: авось огненно-рыжая красавица обратит на него внимание и сама заговорит с ним первая, то Лютый Татарин сразу начал с грубостей. Поговаривали, что именно он сменит Синегуба в должности комбата. А значит, больше других вправе будет завладеть остающимся без присмотра "имуществом". Он так ей в лоб без обиняков и сказал:
-Погоди, Надька-шалава, скоро твой благодетель покинет нас навсегда, ты станешь моею и тогда узнаешь, что такое настоящая офицерская любовь.
Та ему ответила с достоинством, не присущим падшим женщинам.
-Если бы не разница в звании, товарищ капитан, то я бы вам сейчас дала такую затрещину, что физиономия бы разлетелась в разные стороны.
-Попробуй, сержант медицинской службы! У нас будет много времени впереди, чтобы проверить, чей торец крепче.
На том в первый раз и расстались. Надя теперь понимала, что если майора переведут в Союз, то жизни ей отныне здесь не будет. "Покровительство" Лютого Татарина, худшее, что могло ожидать ее в будущем. Вряд ли кто-то осмелиться пойти против Лютфиева, когда он станет комбатом, также как все они сейчас боятся перечить воле Синегуба. Ей не на кого было опереться и в женской среде. Вольнонаемные девицы из узла связи все сплошь были рыхлыми и рябыми дурнушками - вот уж кто были настоящие шалавы, - и поглядывали всегда в сторону Надежды с плохо скрываемой ненавистью, порождаемой надсадным чувством неистребимой зависти.
И вот тайное, наконец, стало ясным. Весть о том, что командира вскоре переводят на "большую землю", в батальон привез замполит полка Дурнов. И она оказалось для Нади действительно дурной. Синегуба она совсем не любила, мало того он был ей глубоко противен, даже омерзителен, но этот угловатый, внешне невзрачный человек действительно являлся для нее единственной защитой. А тут еще такие откровения сопровождали приезд подполковника из Кундуза.
-А ну, покажи-ка мне вашу достопримечательность, - даже не попросил, а потребовал Дурнов.
-Надежду? - переспросил Синегуб, где-то в глубине души надеясь, что подполковник имеет в виду что-то другое.
-Надежду, Надежду! А кого же еще? - подтвердил тот и неожиданно запел. - Надежда - мой компас земной. А то тут по всей провинции, твою дивизию, ходят слухи, что ты приголубил тут русалку среди песка и говна.
Комбат приказал связистке Суслопаровой, которая в это время в его кабинете что-то усердно шифровала (Синегуб, чувствуя себя уже одной ногой в Арбатском военном округе, какое-то время тому назад перестал вдаваться во многие нюансы повседневной гарнизонной жизни и не интересовался, кто, кому и что докладывает по линии), сходить в фельдшерский пункт и передать Коровиной приказ явиться к нему тотчас.
Пока конопатая Суслопарова нехотя протащилась триста метров, чтобы сообщить Надьке о воле Синегуба, в кабинете последнего произошел примечательный разговор.
-Ты, надеюсь, помнишь, - вкрадчивым голосом произнес Дурнов, - что твое будущее пока зависит от меня. Характеристику подписываю тебе я. Я буду докладывать наверх о твоих добродетелях и благонадежности.
-Ну, и? - спросил туповатый комбат.
-Ну и? Ну и? - передразнил его подполковник. - Делись, давай!
Синегуб погрузился в тяжкие раздумья, хотя мозги этого заскорузлого вояки не были рассчитаны на такую умственную нагрузку.
А в это самое время безобразная связистка возникла на пороге фельдшерского пункта и, брезгливо бросив Надьке-шалаве: "Иди, требует к себе!" - тут же спешно удалилась. Видимо, пошла сплетничать к своим, на узел связи.
Санинструктор сняла с себя белую шапочку, убрала волосы под армейский картуз и неспешно двинулась в сторону штаба.
-Ба, Надежда Сергеевна! - исходя сиропом и патокой слов, бросился ей навстречу гнусный, похожий на обшмаленную крысу плешивый Дурнов. - Какими судьбами? А ну-ка, снимите немедленно головной убор. Снимите, снимите! Я настаиваю! В конце концов, я приказываю, как старший по званию.
Коровина нехотя подчинилась. Огненно-рыжий водопад скатился по ее плечам, захлестнув всю спину, и заиграл кончиками золотых струй на уровне поясницы. Подполковник остолбенел.
-А ведь и впрямь, краса земная! - воскликнул он. - Да тебя, майор, на самом деле не на повышение надо отправлять, а в штрафбат за подрыв боеспособности подразделения, - и немного помолчав, сделал вывод. - Ну, надо же! Такую фигуру паковать в застиранный камуфляж.
Синегуб надсадно молчал. Дурнов решил форсировать ситуацию:
-Ну, да ладно. Я выйду покурю, а ты комбат пока разберись тут, что к чему.
Замполит исчез за дверью, а в кабинете еще долгое время висела напряженная тишина, которую нарушил Синегуб.
-Надя, этот подполковник... Словом, от него, во многом, зависит моя дальнейшая военная карьера...
-Твоя - не моя, - сохраняя спокойствие, ответила ему Надежда, сразу поняв, что от нее требуется.
-Прошу тебя, Надюша, ради нас с тобой, будь с ним, пожалуйста, поласковее.
-Ну, все! И здесь пошла по рукам, - раздраженно, с досадой сказала, как выдохнула, она.
-Надя, ну, зачем ты так? - пытался успокоить ее Синегуб.
Но в ней уже вовсю говорила бабская натура.
-Ответь мне, Синегуб, что значит "ради нас с тобой"? Что у нас с тобой может быть в будущем?
-Ну, как, что может быть? - удивился майор. - Устроюсь в Алма-Ате, возможно даже в Москве. Добьюсь твоего перевода поближе к себе...
-Выпишешь в качестве подстилки? - резко оборвала его Коровина.
-Надя! Надя! Ну, что ты такое несешь? - Синегуб чувствовал, что тоже начинает выходить из себя.
-Да я, между прочим, комбат легла под тебя только потому, чтобы другие мне по халат не лезли. А то ты вот тут уже смотришь в иные дали, а вокруг меня шакалья стая собирается, и Лютфиев первый держит хвост трубой.
-Товарищ санинструктор! Я бы вас попросил!..
-Попросил - получи! - вновь одернула его Надежда и после некоторой паузы, немного сбавив обороты, сказала. - Знаешь, Синегуб, пусть твоя благоверная перед этим подполканом неправильно выполняет команду "ложись!" Ради твоей карьеры и вашего совместного будущего. А меня уволь!
-Надя! - с горечью сказал майор. - От тебя услышать такие слова я никак не ожидал.
-А от кого ожидал? От этой рябой связистки, которую прислал за мной? Или еще от кого? Для вас же, мужиков, бабы на войне мусор. Спермовыжималки. Ведь только и думаете в перерыве между боями, к кому бы прислониться!
Разговор на эту плодотворную тему и в такой тональности мог продолжаться до бесконечности, и его закончила сама Коровина.
-Послушай меня, Синегуб, гляди вперед в свои светлые московские дали, а на меня больше глаз не поднимай. Будешь доставать, возьмусь тебя в последний раз обслужить так, как прежде еще не обслуживала, а ты у нас мужичок могутный, похотливый, не удержишься и согласишься, и откушу тебе его. И тогда посмотрим, какой у тебя будет карьерный рост.
В эти слова Надежда вложила всю свою ненависть, которую испытывала к этому человеку с его первого прикосновения к ней. Комбат остался столбом стоять посреди кабинета, а санинструктор стремглав выскочила за дверь, столкнувшись в ней носом к носу с Дурновым. Подполковник давно уже закончил перекур и стоял снаружи, прислонившись к косяку и подслушивая. Войдя внутрь, он робко оглянулся и спросил майора:
-А что, правда может откусить?
Тот, немного помолчав, ответил утвердительно:
-Может. Эта все может. Одно слово - шалава!

***
После случившейся размолвки, Синегуб отдалил от себя Коровину на почтенное расстояние. Дослуживать ему оставалось месяца два, максимум три. Срок для Афгана немалый. Ведь завтра могут убить и поминай, как звали. Придурковатый Дурнов (вот уж воистину гоголевская фамилия) занимался оформлением документов комбата, характеристику обещал дать наиотличнейшую, несмотря на то, что "звезда Кундуза" так его и не ублажила. После скандала, свидетелем которого невольно стал сам, он подумал, что связываться с такой взрывоопасной бестией будет себе дороже, и ни на чем больше не настаивал.
Ссора двух любовников активизировала подводные течения воздыхателей, которые не давали Надьке-шалаве спокойно пройти по территории расположения. По-прежнему кроткими коровьими глазами смотрел ей вслед пребывающий вечно "под мухой" Смолкин. Лютый Татарин издали ей лукаво подмигивал и делал ручкой, как бы говоря этим жестом, что, мол, погоди, скоро наступит мое время. В непосредственной близости от объекта вожделения возникло еще несколько ухажеров чином поменьше. Прапорщик Галушко даже приплелся в фельдшерский пункт с букетом каких-то блеклых афганских первоцветов, припал на колено, попросил у санинструктора руки и сердца и пообещал вскорости перевезти ее к маме на Сумщину. Цветы Надежда приняла, а самого прапорщика с его предложением отправила к его же маме...
...И тут в ее жизни появился он.
Это был не бравый благородный офицер, увешанный боевыми орденами, переведенный сюда внезапно из другой части, не прилетевший сюда на вертолете с инспекционной проверкой молодой генерал из штаба армии, а девятнадцатилетний боец с ефрейторскими "соплями" на погонах, совсем еще мальчишка.
Он держался рукой за правый бок, лицо его искажала гримаса муки. Впрочем, в тот момент, когда их взгляды впервые встретились, это не произвело на нее ровным счетом никакого впечатление.
-Садитесь, ефрейтор! - сухо сказала она. - Имя, отчество, должность? На что жалуетесь?
-Бобрик Александр Николаевич! Механик-водитель БМД.
"Подумать только, и он тоже Александр Николаевич. Какое совпадение?" - на миг мелькнуло в голове у санинструктора, но она тут же отогнала от себя эту мысль.
Если в Афгане кто-то держится за печень, значит у него, скорее всего, вирусный гепатит "А" - детская форма, которой здесь переболевают многие взрослые из-за отвратительного качества питьевой воды и невозможности подчас соблюдать элементарные санитарные нормы. Но Надя, проучившись почти пять лет в медицинском институте, так же знала, что сама печень никогда не болит, а все неприятные ощущения исходят от желчного пузыря. По цвету кожи и склер глаз - они не были желтушными - она безошибочно определила, что никакого гепатита у ефрейтора Бобрика нет.
-Симулируем? - строго спросила она.
-Никак нет? - робко ответил боец.
-Болит?
-Болит. У меня и снимок есть.
-Чей снимок? - удивилась Надя. - Любимой девушки?
-Нет у меня любимой девушки, - с тоскою в голосе произнес Бобрик. - Есть любимая с самого раннего детства печень. Ее снимок и вожу всегда с собой.
-А ну-ка, покажи, - полюбопытствовала Надежда.
Она только взглянула на рентгеновскую пластину, и ей все сразу стало ясно. Желчный пузырь у парня выглядел совершенно здоровым, но одна из проток имела врожденный порок развития - червеобразный изгиб, который мешал нормальному оттоку желчи и приводил к ее частому застаиванью. От этого и возникали болевые симптомы, которые находились на грани человеческого терпения. То есть, боль эта была тупой, ее можно было бы превозмочь, если успокоиться, абстрагироваться, но разве можно этого добиться в казарме, где пятьдесят человек храпят, пердят, стонут во сне. Да плюс подъем в шесть часов и взбадривающий семикилометровый марш-бросок, солдатская каша на завтрак с комбижиром. Тут на карачках в лазарет приползешь.
-Когда болит в правом подреберье, то боль слегка отдает в левую сторону под сердце и в верхнюю челюсть справа? - спросила Надежда ефрейтора.
-Отдает, товарищ сержант, - подтвердил тот.
-Анамнез, как говорится, понятен, - тяжко вздохнула Коровина. - Как же тебя, мальчик, с таким дефектом в армию взяли, да к тому же в десант и вдобавок в Афганистан отправили? По причине головотяпства? Или кто-то, может, мстил тебе? Твоим родителям? С плоскостопием, а это, поверь мне, меньшая неприятность, и то выдают белый билет.
-Никто не мстил. Сказали, что страна переживает сильную демографическую депрессию. Объяснили, что даже в институтах вынуждены прерывать обучение студентов и призывают их на двухлетнюю срочную службу.
-Вот что, - прервала размерное течение беседы Надежда. - Я тебя оставляю на пять дней в изоляторе с подозрением на вирусный гепатит "А". А потом будем решать вопрос с твоим комиссованием. С таким пороком желчного протока ты много здесь навоюешь. Пока же сделаю тебе укол но-шпы "тройчатки", и ты уснешь. Всю ночь, небось, проворочался, как медведь в берлоге?
-Так точно! - ответил заметно повеселевший Бобрик. - Был такой грех.
-Был грех, - усмехнулась Надя и после некоторой паузы спросила. - Любимой девушки, говоришь, нет, грешник. А была?
-Не было никогда, - от этого вопроса, как ей показалось, он снова сник в голосе.
Уже через три минуты солдат, почувствовав большое облегчение, умиротворенно заснул. А Надя впервые со времени ее знакомства с Коровиным стала с интересом для себя разглядывать мужчину. Даже не мужчину, а девственника, совсем еще юнца, у которого едва пробился пушок над верхней губой.
"Надо же, - вновь подумала она. - И он тоже Александр Николаевич! Пацан пацаном. Нецелованный еще".
В это время за окном вздыбил тучи песка знойный "афганец". Ветер это всегда дует с юга на север. Наши бойцы называли его единственным душманом, который мог спокойно и безнаказанно пересекать неприкосновенные советские рубежи, неся тучи пыли через Пяндж и Амударью, преодолевая полуторакилометровые горные хребты, обрушивался на белоснежные хлопковые поля Узбекистана и щедрые хлебные нивы таджикской Гиссарской долины.
Это было то самое благодатное время на необъявленной войне, когда на приграничной равнине были невозможны никакие боевые действия. В Ханабаде во время многочасовой песчаной бури только менялись караулы, десантники охраняли расположение, плотно завернувшись в плащ-накидки, но могли бы этого и не делать, так как никто на них в это время не нападал. Ни один нормальный человек в такую погоду собаку бы на улицу не выпустил.
Поглядев недолго сквозь выдраенное до стерильного блеска лазаретное стекло на разгул стихии, Надежда задернула шторы, закрыла дверь на щеколду и удалилась на свою половину. Жилая комната санинструктора находились в одном вагончике с фельдшерским пунктом. Там она вытащила из-под панцирной кровати свой дорожный чемодан, из которого извлекла новенький костюм медсестры в целлофановой упаковке с иностранными надписями. Затем сбросила с себя застиранный белый халат, пятнистое обмундирование, и встала под душ в обмывочной, долго наслаждалась прохладными струями. Банное махровое полотенце, также вынутое со дна желтого кожаного чемодана, долго потом ласкало кожу, огрубевшую от постоянной носки амуниции.
"Такую фигуру паковать в застиранный камуфляж!" - вспомнила Надя ложно-пафосные слова подполковника Дурнова, когда облачалась в коротенький хрустящий, будто только что накрахмаленный, халатик, прежде натянув на себя белые чулочки на кружевных резиночках, красное ажурное белье, зазывно выглядывающее из всех вырезов. Стоящую торчком шапочку, которую она надела в последнюю очередь, украшал алый крест. Потом в ход пошла такого же цвета помада. Казалось, пробыв здесь уже почти полгода, она разучилась наносить макияж.
Но вот боевая раскраска, наконец, была наложена на ее слегка обветренное лицо, она села на стул и какое-то время смотрела на безмятежно спящего безусого ефрейтора. И вдруг поймала себя на мысли о том, что она не просто смотрит, а залюбовалась-таки им, спящим.
Понятное дело, что ни одна бы советская медсестра не позволила бы себе так вызывающе обрядиться на рабочем месте. Сурен Арутюнович, будучи большим оригиналом, весьма охочим до необычных сексуальных утех, обставленных по-буржуйски красиво, подарил ей сразу три западногерманских комплекта специальной медицинской формы, которую можно было увидеть не столько в тамошних больницах, сколько в порнофильмах. Два-то он на ней изодрал в клочья в порыве несусветной кавказской страсти, а третий она даже ни разу не надевала. Когда при расставании армянский Отелло устроил в ее квартире погром, отнял все подаренные драгоценности, изрезал все наряды, перебил посуду и другие хрупкие стеклянно-фарфоровые изделия, он не догадался заглянуть в старый чемодан в кладовке, где она успела кое-что припрятать. Не на черный день, а просто так получилось.
Надежда долгое время так ни не могла понять, зачем она привезла с собой в Афганистан это напоминание о своей прежней плотской и совсем даже не чистой любви. Неужели для того, чтобы в какой-то момент убить этим весьма фривольным облачением этого грубого солдафона Синегуба или кого-нибудь еще. Она живо себе представила весь местный паноптикум, оторопевший при виде ажурно-кружевной медсестры с огненно-рыжими волосами. Пьяный Смолкин теряет сознание, падает навзничь и сил у него хватает только на то, чтобы икать, у Лютого Татарина заклинит от шока челюсть, а любвеобильный половой гигант Синегуб сразу же изойдется на сперму.
Нет, не собиралась Надежда никого из них ублажать таким образом. Но она знала, зачем она оделась так сейчас. Санинструктор подошла к спящему Бобрику и присела на кровать у его изголовья. Погладила густой ежик русых волос и тихо спросила:
-Сколько же ты, бедолажка, терпишь эту боль?
-Больше года уже, - ответил ефрейтор сквозь сон, полагая, что ему это только снится, и внезапно проснулся.
Увидев Надежду в таком непривычном виде, оторопел:
-Что с вами, товарищ санинструктор?
-Тише, тише - прошептала она ему, и залепила рот первым в его жизни взрослым поцелуем...
...Я не буду описывать те чувства, которые испытывает молодой человек, юноша, которого лишают невинности. В конце концов, каждый из нас однажды переживал эти мгновения. Причем, каждый по-своему. Скажу только, что все это не очень пристойно, но зато очень приятно. Саше Бобрику показалось, что он провалился в какую-то бездонную пропасть, ему казалось, что где вдалеке слышит свои крики и крики Надежды, и еще было такое впечатление, что через его безвольное тело кто-то пропускает мощные разряды электрического тока. Когда же к нему вернулось сознание и пришло осознание того, что с ним случилось, он чувствовал себя абсолютно счастливым человеком.
"Афганец" смирил свой гнев только часа через четыре. Было три пополудни. Санинструктор вновь влезла в свою повседневную форму. Взяла у больного два типа анализа крови. После традиционного завтрака, состоявшего из пустого чая и "дробь шестнадцати" с омерзительным комбижиром, они никак не могли быть у него хорошими. А это значит, что пять дней, как минимум, его можно будет продержать здесь на вполне законных основаниях.
В холодильнике было свежее, привезенное утром молоко, в подсобке набор круп. Она сварила манную кашу, обильно сдобрила ее сливочным маслом, и накормила ефрейтора, известив его, что с этого дня он садится на ограничивающую диету, и что она строго будет контролировать этот процесс. Александр Бобрик с этим тут же согласился. Вытянувшись на койке, он испытывал небывалую негу, и предвкушал еще немало сладостных минут в объятиях необыкновенно красивой женщины, о которой еще сегодня утром, ковыляя в фельдшерский пункт, даже не мечтал.
Едва улеглась песчаная буря, как на пороге лазарета появился капитан Лютфиев. Увидев солдата, лежащего в кровати, он тут же съязвил:
-Что, отстающие, филоним?
Бобрик от этих слов невольно поежился. Строго-издевательский голос командира дал ему понять, что здесь армия, к тому же ведущая боевые действия, и расслабляться в своих мечтах, а тем более, демонстрировать подобное блаженное состояние всем своим видом не стоит. Он действительно был отнюдь не самым лучшим бойцом в его, Лютого Татарина, роте. На помощь пришла Надежда.
-Товарищ капитан, у ефрейтора Бобрика подозрение на вирусный гепатит "А". Я объявляю карантин на пять дней. Ко мне направлять только тех, у кого проявятся схожие симптомы - пожелтение кожи и белков глаз, черный цвет мочи, высокая температура и рвота.
-И что сие означает? - поинтересовался Лютфиев.
-А то, что если вы не болели этой формой желтухи в детстве, то вам лучше сейчас уйти. Иначе через несколько дней сами ляжете на соседнюю койку.
-Да, ну тебя, зараза, с твоими пожеланиями! - ругнулся капитан и сиганул за дверь.
Больше в этот день в фельдшерском пункте никто не появлялся. Звонил Синегуб, холодно интересовался, что это за эпидемию санинструктор устроила в первой роте. Получив не менее сухой ответ, что массового мора пока нет, но есть единолично подозреваемый в заболевании гепатитом механик-водитель Бобрик, он успокоился. Дважды выходил на связь получивший от Коровиной "гарбуза" прапорщик Галушко по сугубо интендантским делам.
Когда стемнело, Надежда вновь наглухо задвинула шторы, включила в фельдшерском пункте настольную лампу, чтобы не привлекать внимания с улицы слишком уж ярким светом, и разложила перед Сашей Бобриком все свои реликвии, оставшиеся у нее от прошлой жизни, которую уже никогда не вернуть. Два альбома фотографий - детских и тех, где она еще - беспечная студентка мединститута с чистой репутацией и великими планами на будущее. Отдельно в конверте Коровина хранила три десятка свадебных снимков, немых свидетелей о коротком временном отрезке, когда она чувствовала себя самой счастливой женщиной на Земле.
Из коробочки были извлечены оплавившаяся кокарда и покореженный орден Красной звезды со штифтом отдельно.
-Ой, товарищ санинструктор! - удивился Саша. - Почему у вас орден сломан!
-Был у меня один пламенный любовник, который любил грызть от страсти железо, - объяснила она ему, и как бы между прочим предложила. - После того, что с нами произошло, называй меня просто Надей. - И, будь добр, на "ты". Или нам с тобой для этого еще на брудершафт стоит выпить. У меня, конечно, есть для этих целей медицинский спирт, но, боюсь, для твоей печенки он будет крайне неполезен.
-Хорошо, - согласился Бобрик, подернувшись густым румянцем смущения. - Надя... и на "ты"... Тут у вас... ой, у тебя орден сломан, так я могу его вам... ой, тебе починить.
-Каким же это образом?
-Попрошу дружка Петьку Мазура, он паяльник принесет, и я живо...
-У тебя строгий карантин, - прервав, предупредила его Надежда. - Так что, никаких Петек Мазуров. И никого другого в течение пяти дней.
Надя теребила щетку волос на его голове и думала о том, что уже не хотела бы расставаться с этим мальчиком. И это легко было сделать. Ведь то, что у него гепатит, она выдумала. И сама не знала, почему, чем руководствовалась, когда устанавливала мнимый диагноз. Ведь ни о какой близости с ним в тот момент она даже и не думала. Правда, с другой стороны, настоящая болезнь - порок развития желчного протока не позволяет ему дальше оставаться в армии, тем более участвовать в боевых действиях. Его надо срочно вытаскивать отсюда, так как он имеет все шансы погибнуть здесь не от пули, а от осложнений, к которым может привести коварный врожденный недуг.
Ее раздумья прервал Сашин голос:
-Товарищ санинструктор... ой, простите, Надя. А вы... ой, простите, ты не подарите мне одну свою фотографию на память. А то у меня снимок печени всегда с собой, а любимой девушки - нет. Вы же теперь моя любимая девушка.
Надежда звонко рассмеялась. Но это был смех сквозь слезы. "Если кое-кто тут узнает, мальчик, что я твоя девушка, - с горечью подумала она, - то тебя со света сживет". И опасения эти были отнюдь не напрасными.
Эту ночь они провели в объятиях друг друга. В момент наивысшего блаженства она шептала ему:
-Я люблю тебя, мой мальчик!
Но он, похоже, не был еще готов к таким высоким признаниям и отвечал ей:
-Учительница первая моя!..
Для младшего сержанта Петра Мазура никакие карантины не были преградой. На следующее утро он проник в лазарет, когда Надежда всего на пятнадцать минут удалилась в хозчасть получить медикаменты от прапорщика Галушко. Саше очень хотелось рассказать товарищу о том чуде, которое случилось с ним вчерашним днем и продолжалось потом всю ночь. Естественная реакция молодого человека, только что переставшего быть девственником. Но он понимал, что этого делать ни при каких обстоятельствах нельзя. В свою очередь, Петька Мазур видел, что с его меланхоличным другом происходит что-то необычное, но спросить что именно, он так и не решился. Саша попросил его достать где-нибудь электрический паяльник. В этот момент вошла Надежда и прогнала незваного гостя.
Больше в этот день их никто не тревожил. Весть о том, что в фельдшерском пункте содержится желтушный больной напрочь отбила охоту посещать это место всех гарнизонных симулянтов и тайных воздыхателей санинструктора. На четвертый день карантина Мазур раздобыл где-то паяльник и принес Саше. Был уже поздний вечер. Надя приоткрыла ему дверь, но внутрь не пустила, а лишь, просунув руку в узкую щель, забрала инструмент. Не знала она, что за младшим сержантом все это время следил Лютый Татарин.
Окна лазарета были наглухо задрапированы, дверь закрыта на щеколду. Саша Бобрик в трусах и майке сидел за столом и орудовал паяльником, приваривая оторванный штифт к тыльной стороне ордена. Надежда, которая окончательно вошла в роль мамы, няни и любовницы, вела себя слишком уж беспечно. Пока ефрейтор увлеченно корпел над неподатливым куском благородного металла, санинструктор вновь перевоплотилась в медсестричку западногерманского производства, от одного вида которой даже у самого здорового человека могла тут же начаться патологическая тахикардия(9).
Она подошла к Саше сзади и обняла его за плечи, тяжело задышала. Теперь малейшее прикосновение к его телу, как и в случае с Коровиным, приводило ее в трепет. Но в этот самый момент дверь слетела с задвижки, распахнулась, и внутрь ворвался, как смерч, разъяренный Лютфиев. Надя отшатнулась в сторону, Бобрик поднял голову и замер в оцепенении.
-А, боец! - закричал Лютый Татарин. - Я вижу там у тебя яйца отполированные сверкают из-под казенного исподнего! Да я тебе, знаешь, что сделаю за это, щегол пестрожопый! Да я тебе в задницу сейчас засуну этот паяльник. Ты у меня месяц будешь срать канифолью!
-Что вы себе позволяете, товарищ капитан! - оборвала его гневную тираду пришедшая в себя Надежда. - Кто дал вам право вламываться в помещение лазарета!
-А, товарищ санинструктор! - Лютфиев переключил все свое внимание на нее. - Что, новую форму для медработников ввели в Советской Армии?!
-Я вас еще раз спрашиваю, что вы себе позволяете! - не унималась та.
-А вы что себе позволяете, товарищ санинструктор?! - орал капитан. - Развели тут, понимаешь, блядство с личным составом! Больной он, видите ли! Помирает, ухи просит!
-Подите отсюда прочь, товарищ капитан! - скрипя зубами, произнесла Коровина. - Иначе я завтра доложу обо всем командиру!
-Завтра он будет ждать от вас рапорт о вашем аморально-безнравственном поведении!
-Я сказала: вон! - настойчиво повторила она.
-Хорошо, я пойду, но и он тоже у меня пойдет! - вопил, брызжа слюной во все стороны, Лютфиев. - Сорок пять секунд, чтобы одеться и марш в казарму, симулянт хренов! - и уже более спокойным тоном. - Я с тобой потом разберусь! Я тебе устрою штрафбат сразу после лазарета!
Ефрейтор Бобрик стал спешно одеваться. На пороге Надежда, несколько совладав с собой, сунула ему несколько пакетиков с лекарствами:
-Больной, будете принимать по одной таблетке из каждой упаковки по три раза в день после еды.
Это был хитрый маневр в ее исполнении. Настоящих эффективных средств для того, чтобы облегчить его страдания, когда ее не будет рядом, у нее не было. Она подсунула Саше плацебо, ловко спрятав между облатками фотографию, которую он попросил. На ней Надежда была изображена студенткой первого курса в его же нынешнем возрасте.
-Послушай, Лютый Татарин...
Надежда, когда Саша исчез за дверью, пыталась с ним договориться, но тот прервал ее, гнусно при этом засмеявшись:
-А ты завафленное бельишко-то от новой формы простирни после эго щегла. Будешь ублажать меня в нем, когда наступит время...
...Ночью Надежда сожгла костюм медсестры в бочке, которая была установлена перед фельдшерским пунктом. А наутро ожидала распространения злонамеренных вестей, слухов и сплетен. Однако оказалось, что о ночном происшествии в лазарете никто ничего не знает. Главный свидетель Лютфиев, от которого в любой момент можно было ожидать всякой подлости, долгое время надсадно молчал. Но при этом чуть ли не каждый божий день шантажировал Надю, обещая рассказать всему миру о дурном поступке падшей женщины, совратившей солдата срочной службы.
"Симулянта" Сашу Бобрика при этом он, как непосредственный старший начальник, не подпускал к лазарету на пушечный выстрел. Надежда скучала о нем и все думала, как же он переносит без ее помощи тупые, тянущие боли, которые должны были регулярно возникать у него в правом подреберье от физических перегрузок и дурной солдатской пищи. Необходимо было поднимать вопрос о срочном комиссовании Бобрика, но Коронина не торопилась этого делать, опасаясь огласки ее "предосудительной связи", которую ей постоянно сулил Лютый Татарин. Впрочем, этим мыслям гнездиться в ее создании суждено было совсем недолго.
Война тривиальная штука и смерть на ней - вещь тоже тривиальная. Полтора месяца спустя механик-водитель ефрейтор Александр Бобрик погиб во время рейда. Родителям потом сообщили, что геройски, хотя даже медали не дали. Надежда не удивилась, когда на пороге лазарета с черной вестью о Саше появился младший сержант Мазур. Незадолго до этого печального события Лютфиев, уставший безрезультатно угрожать Надежде, запустил все-таки механизм народной молвы, и уже на следующий день в подразделении во всех углах только и шептались о романе прошедшей Крым и Рым санинструктора с девственным солдатом-срочником. Естественно, все при этом косились на Надьку-шалаву.
Петя передал Надежде Коровиной Сашкины часы, которые остановились в тот самый миг, когда он был убит взрывом, и рассказал, как все случилось. Ефрейтор Бобрик управлял головной машиной, на броне которой находились и капитан Лютфиев, и сам Мазур. Когда БМД угодил под подрыв фугаса, все успели спрыгнуть с нее, и, расползшись по укрытиям за валунами, коих, к счастью, было великое множество на этой открытой местности, приняли бой. А когда "духи" отступили "братская могила десанта", в которой кроме Саши находилось еще три бойца, выгорела изнутри дотла, не оставив никому из них ни малейшего шанса выжить. Необожженными у Бобрика остались только руки по локоть, на которых зловеще поблескивал навечно остановившийся хронометр.
Приняв у Петра Мазура часы, Надя тихо произнесла:
-Вот и вторую мою любовь сожгла афганская война, а я лишь собираю ее обгорелые трофеи.
Не было никаких оснований было считать, что в гибели Саши Бобрика виноват именно капитан Рустам Лютфиев, который сам в этот момент ехал на башне злополучной бронемашины. Но Надя для себя вывод в его виновности сделала и вряд ли кто-нибудь мог убедить ее в обратном. Она поклялась, что если когда-то в жизни ей представится случай, то она обязательно отомстит за эту смерть.
На следующий день, с раннего утра, она явилась к майору Синегубу. Тот уже практически сидел на чемоданах, готовый ехать в Капчагай. Он был уже в курсе последнего любовного увлечения Надежды. Поэтому, когда услышал ее просьбу о немедленной отправке в Союз, посчитать своим долгом напомнить ей.
-А между прочим, товарищ санинструктор, у вас двухлетний контракт, так что извольте...
Не закончив фразы о воинском долге, комбат тут же перешел на совсем другую тему. Уж как он ее начал распекать и за блуд, и за неразборчивость в сексуальных связях, и во всех остальных смертных грехах, и говорил в сердцах до тех пор, пока она его зло не прервала.
-Ты бы на себя посмотрел, Синегуб.
-Что значит "посмотрел на себя"?! Вы как разговариваете со старшим по званию, товарищ санинструктор?!
-Идиот ты, Виталий Степанович! Ведь я беременна.
Синегуб тут же осекся и залопотал:
-Как беременна?! От кого беременна?!
-Да не волнуйся ты так, Виталик! - Надя стала вести себя совсем уж развязно. - Вон, аж губёнки задрожали от страха. Не от тебя! Не от тебя!
Немного помолчав, комбат сказал тихо:
-Пишите соответствующий рапорт, товарищ санинструктор.
...Подходил к концу 1985-й - год великих и во многом несбывшихся ожиданий.

***
Из письма Петра Мазура Надежде Коровиной.
"Уважаемая Надежда Сергеевна!
Пишет Вам Петр Мазур, друг Саши Бобрика, если, конечно, вы помните такого. Пишу Вам через семь лет после нашей последней встречи, случайно узнав Ваш подмосковный адрес...
...Майор Синегуб после Вашего отъезда будто с цепи сорвался. Лез в самое пекло, и за несколько дней до оправки в Союз был тяжело ранен. Выкарабкался, получил подполковника, но тут же был списан в отставку по состоянию здоровья. На этом, собственно, его военная карьера и закончилась...
...Поговаривают, что майор Лютфиев, при Вас, если помните, он был еще капитаном, возвращаясь с войны домой, вывез с собой из Афганистана восемь контейнеров всякого добра, в том числе много тамошнего антиквариата, включая различную утварь ...
...Я не все Вам отдал во время последней нашей встречи, за что Вы меня извините. От Саши у меня осталась Ваша фотография с его собственноручной надписью на обороте "Учительница первая моя". Мне это показалось довольно забавным, а поскольку у меня сейчас есть свое небольшое фотоателье, я сделал Вам виньетку, которую вручали каждому, кто переходил в пятый класс. У Вас, наверняка, тоже такая есть. Вот я и сделал Вам такую же, где Вы изображены вместе с Сашей. Это Вам на память о нем и обо мне. Не сочтите за пошлость. Все это от чистого сердца...
С совершеннейшим почтением к Вам, Петр Даниилович Мазур.
21 августа 1992 года".

Письмо и фотокарточка были вложены в бандероль с памятной виньеткой. Увидев себя и Сашу на ней, Надежда сначала рассмеялась, а потом заплакала.

***
Обосновавшись в подмосковном городе Долгопрудном, Надежда Сергеевна Коровина вернула себе доброе имя, перестав быть Надькой-шалавой. Ее сыночку Сашеньке шел седьмой год. По всем срокам это был ребенок Синегуба, но Надя себе и в мыслях не позволяла так считать. Наследника небольшого бизнеса, состоявшего из нескольких палаток на местном рынке хозяйственных товаров, звали Александром Александровичем Бобриком. В честь отца-героя, с гордостью говорила Надежда. Был соблазн назвать мальчика Всеволодом, как этого хотел Александр Коровин, но она от этой идеи отказалось. Ведь ее Коровёнок был на этом свете, хоть и прожил всего десять дней в барокамере, а теперь у нее есть Бобрёнок, и даст бог у него будет счастливое будущее.
Соразмеренная, давно уже вошедшая в нормальное русло жизнь Надежды Коровиной закончилась в один день - 7 апреля 1993 года. У рынка в Долгопрудном появилась новая московская "крыша". Ее босс явился знакомиться со своими новыми данниками. В коренастом типе в малиновом пиджаке, окруженном многочисленной охраной, Надя узнала Лютфиева. Он с важным видом Мороза-Воеводы обходил свои владения, и в своем торговом ряду она столкнулась с ним нос к носу.
Надежда быстро отвернулась, пытаясь притвориться, что не узнала его, но зоркий взгляд Лютого Татарина зацепился за рыжую копну волос и стройную фигуру. Стоит заметить, что за последние восемь лет она ничуть не изменилась, и ее бы мог спокойно узнать любой из бывших знакомых. Мало перемен произошло и во внешности Лютфиева, только разве что брюхо немного выросло, да черные волосы посеребрила седина.
Она стояла к нему спиной и перебирала товар на прилавке, а он пристроился к ней сзади и, тяжело дыша, утробным голосом произнес:
-Привет тебе, Надька-шалава!
Ту аж передернуло, но она тут же собралась с духом.
-Разве мы знакомы? - спросила, стараясь не подавать виду, что тоже узнала его.
-Ну, ладно, хватит придуриваться, товарищ санинструктор.
Отпираться было бессмысленно, и Надежда решила взять инициативу в свои руки.
-Слышь, Лютый Татарин, чего тебе от меня надо?
-Был татарин, а стал марсианин, - поправил ее Лютфиев. - Теперь просто Лютый. И еще твой непосредственный начальник. Захочу, от ясака полностью освобожу, захочу, в порошок сотру.
-Ты мне никак угрожаешь, Лютый? Брось! Это уже было в наших с тобой отношениях.
-Я тебя по-дружески предупреждаю, - успокоил ее татарин. - Помнишь, что за тобой имеет должок еще с Афгана. Готова его сразу отдать? У меня на этот случай и форма медсестрички припасена. Соглашайся!
Надежда промолчала.
-Я тебе даю еще немного времени, чтобы ты, наконец, одумалась, Надька-шалава.
И на это она ничего не ответила.
После этой злополучной встречи стали возле ее палаток крутиться какие-то подозрительные чернявые типы. Надя чувствовала, что эта опека неспроста. С прежней "крышей" она умела ладить, но что может сотворить этот Лютфиев, одному шайтану известно, тем более, что от нее он потребовал не денег, а личного, если можно так выразиться, участия.
А учудил Лютый Татарин следующее. Вдвое выше затребовал с нее плату за услуги рэкета в сравнении со всеми остальными. Надя, скрепя сердце, заплатила. Благо деньги в кубышке у нее были. Но через неделю новая неприятность - все женщины, реализующие товар с ее лотков, уволились без объяснения причин. Только одна, самая старшая из пятерых - видимо, терять той было нечего, - призналась, что им угрожали новые хозяева рынка. После этого Коровина свернула торговлю и куда-то исчезла из поля зрения своих соглядатаев на целые сутки.
За это время она успела слетать на Украину, оставить сына у свекров в Днепродзержинске. Ее родителей уже не было в живых, и перед смертью они так и не смогли наладить до конца отношения друг с другом. А родители Александра были очень рады приезду внука. Пусть и не родной а все-таки Александр Александрович и внешне похож на маму, значит, будет счастливым.
-Николай Трофимович, - попросила Надя Коровина-старшего при расставании. - Сашенька останется у вас на неопределенное время. Деньги на его содержание я вам отдала. Не будете шиковать, этих долларов хватит года на три.
-Ты что, так долго будешь отсутствовать?
-Не знаю. Как получится. Но связь с вами обязательно поддерживать буду.
-У тебя что, Надюша, опять неприятности? - поинтересовался свекор.
-Не то слово, Николай Трофимович.
-Вот я тебе еще тогда говорил Наденька, что шлейф - это страшная вещь. Будет за тобой тащиться всю жизнь, как нитка за иголкой.
-Вот только давайте обойдемся без этих стенаний, - обрубила его Надежда.
-А ты знаешь, Надя, - свекор решил хоть как-то сгладить возникшую в разговоре неловкую ситуацию, - твоего армяшку полгода назад укокошили. Снайпер угодил ему прямо в центр лысины. Первый в Днепропетровске легальный долларовый миллионер был...
-Жаль, - неожиданно сочувственно отреагировала на это известие Надежда. - Сурен Арутюнович был высоконравственной личностью в сравнении с теми, с кем приходится иметь дело сейчас.
На том и распрощались.
-Берегите внука, Николай Трофимович! - сказала она, стоя уже на пороге и целуя Сашеньку в румяные, как свежее яблочко, щеки.
-Я из него настоящего защитника Отечества воспитаю! - торжественно пообещал свекор.
-Отечества у нас теперь с вами разные, Николай Трофимович, - возразила Надя.
-Не знаю, как у тебя, а у меня Отечество всегда было и есть одно! - с достоинством в голосе ответил ей он.
В семь часов вечера Надежда Коровина была уже в Киеве, к девяти - в Москве, а ровно в полночь вывалила из такси у своего дома в Долгопрудном. В самолете приняла изрядную порцию водки для снятия стресса. Ее агрегатное состояние ввело в окончательное заблуждение двух филеров Лютфиева, которые "пасли" ее, дежуря неподалеку от подъезда.
На следующее утро на рынке Надежда подошла к одному из "шестерок" татарина, и сказала ему:
-Мне нужен Лютый! Передай, что его ждет Надька-шалава. Пусть тотчас приезжает.
Лютфиев примчал уже через час.
-Где была вчера? - спросил, даже не поздоровавшись.
-Сына отвозила к подруге в Москву.
-У, суки!.. Всех уволю! - злобно проскрипел Лютфиев.
-Да ладно тебе, Лютый Татарин! Будет людей стращать! - успокоила его Надежда и добавила. - Час твоей воли настал. Буду твоей. Завтра вечером приезжай ко мне.
В душе Лютфиев ликовал. Наконец-то им покорена женщина, прежде доступная многим, но только не ему самому. Однако Лютый не знал главного. Надька-шалава продала свою двухкомнатную квартиру в Долгопрудном вместе со всем интерьером и завтрашняя ночь была последней, которую она проводила в ней по договоренности с новыми владельцами.
Лютфиев приехал в договоренное время - к 21.00. Цугом, с целым эскортом охраны, которая едва смогла разместиться в двух машинах сопровождения. Троих оставил на лестничное клетке, еще пятеро дежурили во дворе. Грохнула в потолок бутылка шампанского, пенная струя, описав параболическую дугу, устремилась в хрустальные бокалы богемского стекла, привезенные в подарок хозяйке гостем. Татарин ждал скорого наступления незабываемой ночь. В сущности, таковой она для него и станет. Вдруг Надежда неожиданно предложила:
-Давай выпьем, Лютый, с тобой на брудершафт. А то мы уже столько лет тыкаем друг другу, а все не на законных основаниях.
Поцелуй был долгий и сладостный. От него у Лютфиева совсем помутилось в голове. Был слышно, как в подъезде о чем-то глухо переговариваются охранники.
-Слушай, Лютый, да отправь ты своих циклопов отсюда куда подальше, - попросила Коровина. - Что мы с тобой, честное слово, как не родные. Потом, зачем им слушать все, что у нас здесь будет происходить?
Надежда делала вид, что слегка пьяна, и это добавляло татарину излишней уверенности. Он открыл входную дверь и приказал охране уезжать до утра. Ее начальник пытался было что-то возразить, но Лютфиев был непреклонен. Во дворе завелись моторы, и все три автомобиля умчались восвояси. А Надя в это время, прикрывшись халатиком, упорхнула в ванную, предложив Лютому расположиться в спальне. Тот совсем разомлел, растянулся на двуспальном сексодроме и предвкушал события предстоящей бурной ночи. Мерный звук воды, текущей из душа, успокаивал его и настраивал на мирный лад.
Ему захотелось шампанского, которое осталось в гостиной на столе. Он выбрался из-под покрывала и зашлепал по паркету в соседнюю комнату. И тут на его голову обрушился невероятной силы удар...
...Когда Лютый Татарин пришел в себя, то понял, что лежит на животе, намертво привязанный к кровати. В спальне горел неяркий свет, излучаемый двумя тусклыми бра. На тумбочке рядом с ним стояла статуэтка "Сидячий борец сумо", которую Надежда когда-то привезла из Китая, перепачканная его собственной кровью. Вся подушка также была в вязкой, липкой жиже пурпурного цвета. Он попытался освободиться от пут, но услышал где-то позади себя звучащий как-то неестественно металлический голос:
-Даже и не думай! Майор Синегуб учил меня вязать десантные узлы на совесть.
-Ты что сдурела?! - закричал что есть мочи Лютфиев.
-Кричи, кричи! Этот дом старой постройки. Звукоизоляция отличная. Так что, ори хоть от оргазма, а хоть и от нестерпимой муки, никто тебя не услышит.
-Надя, что тебе от меня надо? - взмолился Лютый. - Любое твое желание выполню.
-Ах ты, рыба моя золотая! - нарочито умилилась Надежда. - Желание мое любой он выполнит! Теперь вдруг Надей стала! А то все шалавой была!
-Ну, говори же, говори! Не тяни! - продолжал причитать тот.
-Ты зачем, Лютый Татарин, честь моего мужа, героя-вертолетчика, изгадил?
-В каком смысле изгадил?
-А в таком, что пока он там головушку свою буйную складывал за Родину, ты, сучий потрох, на войне этой мародерствовал, обогащался.
-Это, неправда, Надя! Я сам много раз был на волосок от гибели!
Но Надежда не собиралась выслушивать его доводы. Свой приговор она ему уже вынесла.
-А любимого моего Сашеньку-второго зачем на смерть отправил?
-Это не я! Это была случайность! Нелепость войны!
-Помнишь, как ты в тот вечер, когда я видела его в последний раз, пообещал ему в задницу вставить паяльник, чтобы тот, значит, потом месяц срал канифолью?!
-Не припоминаю.
-Все ты прекрасно помнишь, Лютый Татарин. А ведь ты тогда не ему паяльник в сраку вставил, а мне. Уже восемь лет шкворчит да так, что во всей округе паленым пахнет. Ну, ничего! Сегодня я тебе верну должок!
С этими словами Надя извлекла из коробки электрический паяльник китайского производства. Лютфиев побагровел от ужаса, и его узкие глаза стали вылезать из орбит.
-Не волнуйся, Лютый, - стала успокаивать его Надежда. - Это вещь очень полезная в быту и надежная. Если инструкция нам не врет, то через полчаса паяльник выключается сам. Так что, готовься и ничего не бойся.
-Что ты будешь делать?!
-Восстанавливать справедливость!
Надежда встала и сделала шаг в сторону татарина.
-Сука ты, Надежда! Шалава! Паскуда! Змея подколодная! - истошно заорал он.
-Считаю вечер воспоминаний законченным! - сказала Надежда, залепив Лютфиеву рот скотчем.
Следующим изящным движением руки она вставила тому между ягодиц anus profundis паяльник и включила тумблер. Потом вызвала по телефону такси, но не к своему - четвертому, - а в целях необходимой глубокой конспирации к первому подъезду. Закрывая дверь и в последний раз окидывая взором прихожую оставляемой ей навсегда квартиры, она слышала, как чертыхается где-то в глубине спальни Лютый татарин, которые пока не еще не почувствовал, а лишь предчувствовал то, что его ожидает в ближайшие полчаса. Китайский прибор разогревался очень медленно, но до температуры 400 градусов по Цельсию.
Потом Надежда поднялась на чердак и через крышу прошла от одного крайнего подъезда к другому. Выйдя во двор, тут же села в "мотор" и попросила отвезти ее в аэропорт Домодедово...
Какого же было удивление новых хозяев жилья, когда она вошли в нее ранним утром следующего дня и обнаружили в спальне привязанного к кровати незнакомого мужика, седого как лунь, окровавленного и обделавшегося, с паяльником в анальном отверстии. Еще больший шок вызвало у них внезапное появление людей с пистолетами, которые ворвались в квартиру, положили всех на пол, а после того, как пострадавшего увезла "скорая помощь", устроили им многочасовой допрос с пристрастием. Когда же охранники Лютфиева узнали обо всех обстоятельствах дела, они только за голову схватились. Ах, Надька! Ах, шалава!
В тот же день врачи городской больницы Долгопрудного удалили пациенту Лютфиеву прямую кишку, и теперь он какает исключительно через выводные трубки-катетеры. Правда, капиталы его ежегодно приумножаются, хоть счастья нет. Воистину правду говорят в народе, что деньги всегда любят липнуть к говну. От поисков Надьки-шалавы он отказался. Не захотел мстить. Видимо, чтобы лишний раз не привлекать внимание общественности к своему позору.
А следы Надежды с тех пор теряются. Единственный, кто наверняка знает о ее местонахождении, это свекор, но старик, когда я у него пытался это узнать, молчал, как красный партизан на допросе. Внук Саша живет по-прежнему с дедушкой и бабушкой и, похоже, ни в чем не нуждается. На момент нашего разговора с Николаем Трофимовичем ему уже исполнилось четырнадцать лет.

***
В 2001 году я был в командировке в Москве. Накануне до меня дошли слухи, что, якобы, есть сведения о том, что Надька-шалава воевала в составе отряда "черных колготок" в Чечне. Убивала, значит, наших военных. Ведь майор Синегуб в Афгане научил ее не только десантные узлы вязать, но и виртуозно стрелять из снайперской винтовки Драгунова.
Будучи в столице, я решил поинтересоваться, что думает на этот счет мой старый боевой товарищ Игорь Смолкин. Позвонил по тому телефону, который тот оставил мне после последней нашей встречи. Ответила его жена Маша, и с радостью в голосе сообщила о том, что Игорь здесь больше не живет. Я попрощался, но она попросила не вешать трубку, и стала рассказывать, какой прекрасный у нее сейчас муж, и как она с ним счастлива. Я терпеливо выслушал долгие откровения не очень умной женщины о том, что Нугзарчик - правнук грузинского партийного деятеля Лаврентия Картвелишвили (попробуйте выговорить с пятого раза, но у этой трещотки все, видимо, стало получаться уже с первого). Он усыновил детей Смолкина, и теперь Славик и Леночка, соответственно, являются "Нугзаровичем" и "Нугзаровной". Нугзарчик, оказывается, такой добрый, такой добрый. Он позаботился и о самом Игоре, купил ему однокомнатную квартиру со всеми удобствами на Соколе, если мне надо, то она обязательно даст его номер телефона.
Признаться, у меня разболелась голова от такого количества подробностей из личной жизни людей, которые в тот момент меня совершенно не интересовали. Позже я дозвонился Смолкину, и спросил его мнение по интересующему меня вопросу. Тот, как всегда был хорошо подшофе, и сразу же стал предлагать мне выпить. Только после пяти минут разговора он понял, наконец, что мне от него надо и разразился пьяной бессвязной тирадой:
-У, Надька! У, шалава пухлая! У, гадюка! Она - женщина хорошая, но сука...
И так далее, и в том же духе. Впрочем, все это уже слышал раньше, и поэтому предпочел прервать эту бесплодную беседу...
Сам я не верю, что она могла пойти против своих.

***
Cам рассказ - чистая правда. Единственное, что является в нем вымыслом, так это место службы героини. Я специально определил ее в вымышленный гарнизон, поскольку если бы указал какое-нибудь настоящее подразделение, то другие бы возразили, настаивая на том, что Надька-шалава служила именно у них, и они с ней лично были знакомы.

Примечания:

Зияющие высоты дна - философская категория, означающая предел человеческого падения.
"Дядя Вася" - так советские десантники любовно называли многолетнего бессменного командующего ВДВ, генерала армии Василия Филипповича Маргелова (1908-1990). Прощальные маневры с его участием состоялись в январе 1979 года, когда он был назначен генеральным инспектором Министерства обороны СССР, что считалось для военачальников такого ранга почетным выходом на пенсию с сохранением высокой зарплаты.
Элоквенция - злобная обличительная речь, главным образом, политического содержания.
Баррель - (в дословном переводе с английского "бочка") современная американская мера измерения объема нефти, равная примерно 120 литрам. Соответственно, четверть барреля - что-то около тридцати литров.
Арбатским военным округом в армейском обиходе называли местопребывание Генерального Штаба Вооруженных сил СССР (теперь Российской Федерации) в Москве.
Анамнез - совокупность сведений, получаемых при медицинском обследовании от самого больного и группы знающих его лиц.
"Дробь шестнадцать" - так солдаты называют "жемчужину" армейской кулинарии - перловую кашу.
По украинской народной традиции, "подсунуть гарбуза" означало дать сватам жениха от ворот поворот.
Патологическая тахикардия - хроническая болезнь сердца, выраженная в учащенных сокращениях миокарда в состоянии покоя.
Плацебо - таблетка-пустышка, не содержащая никаких лекарственных препаратов, физиологически инертное вещество, применяемое исключительно в целях психологического воздействия, когда пациент верит, что его применение принесет пользу здоровью.
Мороз-Воевода - персонаж поэмы Н.А.Некрасова "Мороз, Красный нос".
Ясак - (тат.) дань, налог.
Anus Profundis - (лат.) дословно, "глубоко в задницу".


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.