Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Шаповалов Александр Георгиевич

Расстрел длиною в жизнь (часть вторая)


© Copyright   Шаповалов Александр Георгиевич  (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2019/06/03
Роман Афганистан -1979-1992
Годы событий: 1988-2016
Обсуждение произведений

Александр Смурый (Шаповалов)




Расстрел длиною в жизнь (часть вторая)





Часть пятая



А в чистом поле система «Град»,
За нами Путин и Сталинград!..
Из песни на слова В. Пеленягрэ, 2001 год.
Провальская степь, лето – 2014, хит сезона

***
– Что с Конфетой?
– Порядок. Цела. – Каждое слово давалось ему с большим трудом.
– Сибиряк! – Снизу с лестницы торжествующим ураганом налетел Серёга и буквально внёс нас в прихожую. – Живой, чертила!..

Из гостиной на происходящее выплеснулись две пары оторопелых озёр и переполненные любопытством (аллах с ним, с дедом!) глазёнки.

– Это кто? – карие сканеры исследовали трёхнедельную щетину.
– Ещё один знакомый твоего дедули, – я поставил оружие на предохранитель и, наконец, перевёл дух.
– Знакомей не бывает! – мрачно съязвил командир. – Мир вашему дому, хозяйки! Извиняйте, что без приглашения…

– Давайте, я Вам хоть бутерброд сделаю. И попить чего-нибудь налью, – озаботился вишнёвый маникюр…
Все столпились на кухне. Там я вернул конфискованные айфоны, и в эту минуту обозвалась моя старушка «Моторола».

– Живой, курилка? Ну, брата встретил?..

Хриплый, под Высоцкого, баритон сквозил издевкой. В ответ хотелось заорать. Матом. Не благим – отборным. Оторваться за крайние трое суток. Которые, опоздай Толяндер на пару секунд, стали бы последними не для меня одного.

Но я сдержался. Ради карих (пусть пока дедовых) глазёнок.
Запирая дверь ванной, моя рука налилась злостью. Однако батарейки в извилинах сели окончательно. Поэтому язык смог озвучить лишь:

– Всё путём. Твои свободны. Перезвони им – убедись.
– Верю на слово. В тебе не сомневался. Когда-то ведь, помнишь, ближе братьев были. Знал: скорее себя зажмуришь, чем их. Эх ты, бабья порода!..

И тут меня, разряженного, закоротило. До бешеных искр. Словно напрямую к высоковольтному проводу подключили.
В моём чайнике мигом закипели такие проклятья, на чьём фоне простое «чтоб ты сдох!» прозвучало бы как «долгих лет жизни».
Однако я снова сдержался.

– Солдат ребёнка не обидит. Сам знаешь.
– Кстати, как там моя маленькая казачка? – с живым интересом.
– Нормально. Ждёт. Обещанный подарок.
– И подарю! АК – 100. Освободим вас от киевской хунты, на Дон заберу из этого коровника. Бурёнка, ёб тить!

Спортит мне девку телячьими нежностями. Тебя, бача, как: ишо не спортила? – прокуренные клыки в микрофоне ехидно оскалились. – Шо молчишь? Пожалела тебя моя бывшая?..
Мой чайник готов был плеваться крутым кипятком, но я упрямо молчал.

– … Жалелка у неё знатная. Жинка выгонит –дуй к ней. Накормит, напоит, спать уложит. Пользуйся. Разрешаю…
Хриплый баритон смолк всего на секунду.
– В крайний приезд отымел её. В последний раз. Не хочу боле. Скучно! Старая она для меня стала. Нудная шибко. Вроде тебя. Прошлый век. А времена щас новые, весёлые. Правильные времена…
Крышка моего чайника уже тарахтела, но рот упрямо молчал.
– … Слышь, Злой: такую куклу тут себе отхватил! Восемнадцать всего, но грамотная. Пулемётчицей при мне. Минет отстрачивает круче Мать Терезы. Пять палок за ночь вставляю – мало ей. Давай, говорит, дед, ещё. Не секс-бомба даже – ядерный фугас. И главное: хочется её, заразу! Просто мочи нет. Поутру конец, что «огонька» стручок, а к вечеру опять, как у коня…
«Выпускаю пар. Потихоньку…»
– Для полного кайфа «эфку» к нему примотай. Вставь в шестьдесят вторую мину, вместо детонатора. И дёрни за кольцо…

В трубке послышалось довольное ржание.

– Шутку юмора оценил, Злой! Хотя какой ты теперь, на хер, злой? Двух баб и одно дитё уделать не смог! И не уделаешь уже никого! Так шо сиди дома и не рыпайся. На крайняк до моей бывшей сходи. На палку чая вместо войны…
– Заебал ты всех своей простотой!..
Наконец из меня полился крутой кипяток. «Да, бабья порода, мамин сын, но не маменькин сынок!..» Безотцовщина научила держать удар и копить злость, выплёскивая её в нужный момент.
– … Сильно деловой стал, сивый мерин? Что ж моего братуху не уделал, и сеструху? Кишка тонка, или очко играет? Обделался!..

Прокуренные клыки оскалились.

– ’ он как ты загавкал, щенок! Скажи спасибо… не Богу, на которого мне насрать!.. – скрежет зубовный – Серьёзные люди мазу за них потянули…

Рычание захлебнулось бессильем, и я ринулся добивать противника прямым текстом.

– А бывшей твоей хорошо было. Просто замечательно. Со мной. Лучше, чем с тобой!..
«Херню, конечно, морожу. Ничего, пусть всё выслушает! Сам виноват. По его воле я влез в чужую семью…»
И мы, состоявшиеся мужики, завелись хуже базарных баб.
Другой сразу послал бы меня на хуй и бросил трубку. Но тёртый волчара на остатках терпения выжидал, когда дрогнет мой голос. Чтобы мёртвой хваткой вцепиться в мою глотку и перервать её. Сегодня по телефону, завтра живьём. Тогда, после Изваринского котла, накануне Иловайска, каждый из нас не сомневался: завтра-послезавтра над всей Украиной взметнётся именно его флаг.

– … Плодитесь и размножайтесь. Приду в город – обоим кишки выпущу!..
С этого места меня понесло окончательно.
– Приходи, рискни! Ни фига тебе тут не обломится. Нет у тебя здесь никого. Я, она, её девчата, город… все мы – Украина! Были, есть и будем. А тебя в ней не будет. Никогда! Не хотят тебя здесь больше. Усёк? Даже малая…

Мой рот чётко вливал кипяток в его уши.

– …подождёт и перестанет. Плакать не станет. Тем более, подарок я ей уже подарил. Из него с тобой и распрощается, только подрастёт. Легко: твоя кровь. Когда узнает, как любимый дедуля бросил её на съедение кровожадным бандерлогам. Так что, пока цел, вали к своей Анке-пулемётчице.
– Сука!..
Наконец я довёл его до отчаяния. Но говорильня не оборвалась. Вслед сокрушённому вздоху послышалось:
– Лаемся, как собаки поганые! Не вышло промеж нас разговора, Злой. А жаль. Могли бы, как прежде: вместе, за общее дело…

«Они там в Рашке что: нанялись?!..»

– … Та, видать, не судьба!.. Знать, наша встреча была ошибкой. Потому забудь. Конец связи!..
– Забуду! – прокричал я онемевшей «Мотороле». И понял: между мною и ним всё только начинается…
– Кончай базарить, братан! – в дверь ванной забарабанил шофёрский кулак. – Двадцать минут одиннадцатого, через час сорок вылет. Регистрация, таможня, багаж. Опаздываем. Но успеваем, впритык. Спокойствие, барышни! –

Серёгины фары сверкнули азартом. – Доверьте вашу «Маздочку» мне. Доставлю под трап самолёта. За полчаса!..
Бегом, они грузились в кроссовер; я с Толяндером – в «Москвич».

– Может, с нами? – сочный альт зазвучал с робкой надеждой. – Салон на семерых. Специально эту модель взяла: бригадой на пикники ездить…
– Мы за вами, – гитарный футляр сослужил мне добрую службу. – Куда мы с этой бандурой? И потом, Шумахера нашего надо забрать…
– Сплюнь! – бойкий язык массовика-затейника изобразил троекратное «тьфу-тьфу-тьфу». – Разбился он. На лыжах. Ещё до войны. Полгода в коме. Очухался недавно – а мир на сто восемьдесят градусов крутануло. В кювет занесло, вверх тормашками, такие дела. Говорят, шо растение стал: ни фига не врубается…
– Хорош свистеть! Стартуй! – командирский бас зазвучал в полную силу.
– Пока…

Я еле вынырнул из голубых озёр, где на дне затаилось «жду».

– Прощай. На всякий случай. Война…
– Дедушка Злой, ты на войну не ходи! Больным туда нельзя, только здоровым! – умоляюще уставились на меня карие (вовсе не дедовы) глазёнки. Перескочили на чехол. – И автомат насовсем не забирай, пожалуйста! Дедуля, видно, не скоро приедет. А мне теперь и Вовку надо защитить. И тебя. Потому что ты не злой, а несчастный!

– Обещаю, большой Айболит: не заберу! – крикнул я вдогонку кроссоверу, и провернул ключ в замке зажигания…

Ас дальнобоя превзошёл любого Шумахера. По длиннющему (десять с гаком кэмэ), вечно запруженному траспортом проспекту с кучей светофоров он домчал не за тридцать – за двадцать пять минут. Благополучно проскочив образовавшуюся следом «пробку».

По закону подлости, в неё угодили мы. На полпути между исходной и аэропортом поперёк полосы развернуло «рошеновскую » фуру, догнавшую микроавтобус с белгородскими номерами. Обошлось без жертв. Однако погон на место аварии понаехало – жуть: МЧС, МВД, СБУ, НГУ на «бэтэре». Времена-то нервные стали. По ночам в городе «мухи» кусаются: то по «Приватбанку» сепары засадят, то по облвоенкомату. Поэтому, не имел ли «белгородский» умысла на теракт?

Водила «бусика» – явно деревенский пацан слегка за двадцать – трусился возле своей помятой шкирабанки с потерянным лицом, на котором ясно читалось: «Попал!..» А с ним и мы.
Нашему «москвичку» пришлось выбираться на примыкающую улочку и давать конкретный крюк через промзону и спальный район.

Маневрируя в потоках машин, притормаживая на красный, я поглядывал на часы и тихо матерился – секундная стрелка «Командиров» бежала быстрее нашего тягла. Хотя, можно было поминать господа бога душу мать и от души: Толяндер на заднем сиденье наглухо вырубился.
Врубился он тогда, когда загнанный «москвичок» устало втиснулся между запрудившими припортовую площаль такси.

– Время?
– Одиннадцать сорок пять. Опоздали, командир.
– Главное – они успели. Через пятнадцать минут улетят в рай земной, вместо рая небесного. Твоими молитвами.
– Я не Бог. Только сержант. Отставной…
На сердце вместо заслуженного облегчения по-прежнему было паскудно.
– Не прибедняйся! Все мы на этой войне – отставной козы барабанщики. Правильное решение принял. Хвалю!
Командирский бас пытался приободрить не меня – себя.
– А с этим… договорился?
Я сокрушённо махнул рукой.
– И не договоришься! – в серых, с таёжным отсветом, глазах сверкнула булатная сталь. – Это тебе, брат, не

Студент! Таких только валить. Без разговоров. Кончился в нём человек. Зверь остался. Пёс поганый. Ублюдок волка с шакалом. Хуже оборотня. Не угадаешь: то ли хвост подожмёт, то ли в горло вцепится…
Мордовал он нас люто. Я, честно говоря, думал: всё…
На седых скулах заходили желваки.

– Хотя, всего в двух словах не расскажешь. Дождёмся Серого, двинем ко мне – переговорим…
Старый кардан сиял, точно с конвейера.
– Докладываю: отправил! «Мазду» запарковал, стоянку оплатил, ключи вернул. Брать не хотела. Говорит, хай у вас будут, через две недели нас встретите. И бабки суёт – на бензин. Приколись! Еле съехал с темы. Дескать, спрячьте кошелёк, мадемуазель: гусары денег не берут! Хрен его маму знает, хто где будет через эти самые две недели. Кому в Красном море плескаться, а кому – в крови…

– Не гони пургу, Шумахер! Лучше – гони, – встав из-за руля, я перепрятал гитарный чехол из салона в багажник. – Только тише. На ментов напоследок нарваться не хватало!..
Домой «москвичок» бежал смирно, по-стариковски, без обгона. Пробка рассосалась. Фура уехала. БТР остался. «Белгородского» стащили на обочину. Его казнили гаишники, которым было не до нашей тарадайки.
Ехали молча. Толяндер снова потух. Вечный балагур (неслыханное дело!) деликатно молчал. Меня же всю дорогу мутило. Желудок буквально распаивался. Под покачивание рессор тянуло выдать фитнес – кашу с гоголь-моголем. «И молоко не помогло…»

Однако я держался. Сглатывал раз за разом подступающий к горлу ком. «Держись! Дотянем до места – вдохнёшь полной грудью, примешь таблетку, запьёшь минералкой, помалу оклемаешься…»
Свернув с проспекта, «москвичок» побежал по набережной, мимо знакомой девятиэтажки.

– Привет, па! – слыхавшая всякое «Моторола» обалдела не меньше меня. – К бабушке едешь?
– Собираюсь.
– Твой аврал уже кончился?
– Почти.
– А мы на море! Завтра в музей идём. Обороны Одессы. С мамой. Там лодка подводная на суше стоит, представляешь? И танк из трактора! Сходим – расскажу. Пока!..
– Маме привет…

Тошнота нахлынула опять, требуя выхода.

– Притормози! – прохрипел я, зажимая рот потной, ещё хранившей аромат «Жадор», ладонью.
Пулей из салона – и к речке. Еле добежал до ограждения. Перегнулся, и меня долго рвало. На литые биметаллические решётки; на равнодушную гранитную плитку; на вылизанное газонокосилкой побережье; на весь белый свет…

Отёршись, я развернулся к растревоженному «москвичонку». Запрокинул голову – глотнуть хоть какого-нибудь воздуха. В лазурной синеве перед моими глазами поплыла девственная белизна с внушающими ярко-зелёными буквами: «СБЕРБАНК РОССИИ».

Логотип на придорожном бигборде расплылся огромным, цвета «русской весны», пятном. Ярко-зелёным, точно апрельская трава. В зените над ним ликовало полуденное солнце. Резануло по глазам: «Чё те нада, хахол ванючий? Вали отседа!..» В моём городе; в моей Украине; на шестом месяце российского вторжения…

- Теперь хода, братан!

Попустило меня лишь на квартире. Всех нас. Приняв душ, сняв со щёк разбойничью щетину, переодевшись в нулёвую «белугу» (армейское бельё со стратегических складов; допотопное, на завязках, но натуральный хлопок), мы хоть чем-то стали похожи на людей. Сползлись на кухню, за щедро накрытый стол – супруга хозяина расстаралась. Потрясающая женщина! С большой буквы. Из тех, на кого редко, но всё ж везёт боевым офицерам с их вечными войнами, ранениями, контузиями, безденежьем, бесквартирьем. Не задающая лишних вопросов. С характером, способным вытянуть в струнку и маршала. Не писаная красавица, но с такими глазищами, за которые к чёрту на рога готов, лишь бы их защитить. С талантом верить, любить и ждать; даже с того света…

К сожалению, дальнейший портрет и прочую анкету придётся опустить. Слов более чем, но нашей войне пока не видно конца. И я не вправе подставлять Её под огонь – на пятом году АТО врагов по эту сторону фронта не меньше, чем по ту. Она наложила нам по здоровенной миске сибирских (сама впрок лепила) пельменей с домашним маслом и присела возле мужа. Лишь после этого медвежья лапа скрутила колпачок на фляге со спиртом. Первую осушили, не чокаясь, хотя из крайней переделки наш партизанский «колхоз» вышел почти без потерь. За битую-перебитую роту Весёлого и нашего героического «Спринтера» (вечной ему парковки в гараже небесных колесниц!).
Вторая пошла веселее. После чистейшего медицинского и пельмешек моя язва помалу устаканилась.

– За Конфету! Кабы не она и ещё одна тётка – поминай бы меня сейчас как звали. Пропал бы ни за понюх табаку…Она не пропустила «ещё одну тётку» мимо ушей. Но смолчала. Я и Серёга тоже. С Её одобрительного кивка раскурили на двоих плотно набитого Холмса. Говорил командир.
– Туда я проскочил без проблем. Согласно купленным билетам. На нашем участке трассы родня складского отработала каждый цент. На том – стакановский Чапай. Что характерно, по чесноку. Чек на его имя показывай – и кати, дядя, куда тебе надо.

Пограбили, конечно, слегка, не без этого. По-солдатски; и эти, и те. Откупался: куда деться. За выпить-закусить-покурить, но больше за воду. Жарища – Ташкент, а набрать негде. Упаковку минералки на блоке скинешь – сразу свой. Никто в тебе ковыряться не будет. Дебальцево, стрелкотня, арта, а по трассе товар туда-сюда гоняют, за бакшиш. Война войной – обед по расписанию. Всяк жрать хочет, такой расклад…
За Красным Лучом в тот день насыпали конкретно. Двинул в объезд, через Ровеньки. Тормознулся на полпути, в какой-то балке с посадкой. Ноги размять, червячка заморить. Съехал на обочину, на водительском сиденье разложился. Стою, рубаю. Шоссе точно вымерло. Ковыль колышется. Степь тихая, как до войны, только птиц не слыхать. Стрёмная тишина…

Успел я пару бутербродов в кишку кинуть, как из посадки псина вылазит. Без ошейника, двортерьер, мощный кобель. Зыркает на меня, однако, хвостом не виляет, кусок не клянчит, хотя по глазам видно: оголодал.
Бросил я бродяге остаток колбасы. Чисто из жалости. Понюхал он сырокопчёную, но не притронулся. За спину мне зайти норовит. Глядь – а из посадки ещё один пёс, и ещё. Свора, десятка полтора, всех мастей. Здоровые. Глаз с меня не сводят, окружают. Молча, по волчьи, не рычат даже…

По жизни разного довелось повидать. Вовремя допёр. Не колбаса моя им нужна – я. Мною сейчас закусят, тёпленьким.

Что делать? В руке лишь режик складной. До стреляющего ножа не добраться: растерзают, обглодают и костей не оставят.

Жутковато мне, братва, стало. Впервой за эту войну. Таёжник вроде. На медведя ходил, волка бил, человека. А перед какими-то шавками очканул. Было в их взгляде что-то… даже не звериное – хуже.
Кончат они тебя, думаю, старый разведчик, как курёнка. Быстрее людей…

Прыг я тогда за руль, дверью хлоп. Сижу на тормозке, жопой в кетчупе.
Налетели они всей стаей. По двери когтями скребут – выцарапывают. В боковое стекло оскаленные морды тычутся. А тот первый – вожак – с разгона в лобовуху башкой хрясь! Стекло треснуло. Со второго броска наверняка высадит…

Дал я резко по газам – и хода. Сотку топил, до ближайшего поста. Местным ополченцам обрадовался, как родным. Выскочил, на «Спринтера» глянул: мама дорогая! Водительская дверь до металла ободрана.
Тычу в неё, рассказываю, а сепары ржут. Над моей героической задницей в «Шашлычном». Дескать, эти людоеды тебя, залётного, без соуса сожрали бы. Во вкус вошли. Считай, всё лето на подножном корму. Падалью питаются. Человеческой. Больше нечем…

Короче, балку эту народ десятой дорогой обходит. Собак туда набежало – целый заповедник. Со всего котла. Вместо волков теперь. Выжила война волков. Ушли они из растревоженных войной степей. Куда-то на Харьковщину, где пока стреляют лишь охотники да егеря.
А псы остались. Не прокормиться им без людей…

***


– По иронии судьбы, собачки те сослужили мне добрую службу. Вернее, их когти. Хлопнули бы меня на въезде в городишко, колёса с товаром отжали, а меня в расход вывели. Казачки Всевеликого Войска Донского, мать их за ногу! Сброд блатных и шайка нищих. Ни стакановский Чапай, ни твои, Серый, луганские, ни Плотный – Плотницкий собственной персоной им не указ.

Осмотрел старший поста царапины на двери. Плюнул: «Голимая тачка! В падлу с ремонтом мудохаться». Пограбил, но отпустил. Типа, земляк. Почти. В одном полку воевали, в разные годы. А сам откуда-то из-под Сызрани. Чистопородная татарва.

Провёл он меня до самой Конфеты. На окраину, в посёлок знаменитой на весь Донбасс шахты. Через городишко, мимо своих. «Скажу, брательник. Троюродный. Тогда не тронут. Иначе по любому заказачат…»
Попутно я этого пассажира прощупал. Потрындели. Чисто по-мужски: за Афган, за Союз, за жизнь. Душевный оказался чувак, даром что татарин. Развёл его слегка. По ушам поездил. Дескать, выручай, бача. За городишко позарез надо выбраться. Дальше – под Краснопартизанск, к украм. Племянник у меня там, мобилизованный. Родня с ума сходит. Забрать хочу.

Забашлял я ему сотку баксов. Заныкал он лавэ в карман и говорит: «Выручу. Из городишки выведу, с краснопартизанскими перетру – не тронут.

Дальше – твои проблемы. Бери племяша и тикайте. Через Россию. Назад в Украину не суйтесь. Попадёте коменданту в лапы – три шкуры сдерёт. И мою за компанию. Что с твоего бакшиша доляху ему не отстегнул. С первой Чечни его знаю. За бабло никого не пощадит.
И украм передай, чтоб тикали. Скоро мы их мало-мало убивать будем…»
Двигались мы в темпе. Правда, кое-что я унюхать успел. Изменилась местность с до войны. Конкретно, хотя терриконы на месте. Горят, как и прежде. Серой воняет, пылища, жара – сущий ад. Только рогатые с автоматами. Со всех преисподних послазились. Чечены, осетины, сербы – русский, так сказать, мир. Борзые до беспредела.

В былое время шахтёры бегом им рога обломали бы. Из местных каждый пятый в Афгане либо в десанте служил. Теперь терпят. Приходится: против силы не попрёшь. Броня по улицам раскатывает, пехоты полно. Нервные все; лучше не залупаться. Чуть что – пришьют как собаку и фамилии не спросят…
Наконец, переулками-закоулками прикатили к Светкиному магазину. Сызранского казачка «Немировым» отблагодарил, «Спринтер» под подсобкой заныкал. С хозяйкой там засел, зелёный чай дую, сопротивлением интересуюсь.

– С высокой же ты ёлки рухнул, Сибиряк! – усмехается рыжая бестия. – Какие украинские партизаны, какое подполье? Сам знаешь: мы тут и раньше украинцами лишь по паспорту числились. А сейчас…
Помрачнела она вся и давай рассказывать. Битый час, без воя, только зубы скрипят. О том, как в её серый от смога и чёрный от угольной пыли край с его вечно дымящимися терриконами пришла война…
Терриконы там горят, сколько городишко стоит. На вонь местные ноль на массу. «Пущай горят – переживём. Лишь бы нам с этого рая получку вовремя платили» – такой менталитет. А смрад… «Так не в Ялте обитаем – на Донбассе, который всех хохлов кормит…» Поэтому после аннексии Крыма надеялись. На митингах орали: «Путин, приди! Забери нас в Россию, вкупе с нашим углём, по нашей цене. А взамен дай шаровой газ, и жизнь пойдёт – малина!..»

– Придурки! – втолковывали кликушам земляки-шахтёры, которые горбатятся на заработках в сопредельном Гуково, четверть часа езды. – Накличете ещё. Да нас, хохлов, кацапы за людей не считают! За быдло рабочее. Платят вдвое меньше, чем своим, а вкалываем чуть ли не киркой. Оборудование на ростовских шахтах – старьё, с украинским не сравнить…

Не слушали их местные. Дескать, русские нам кореша. Одного корня мы, братья-славяне!
Однако первых казачков не признали.

Явились те из Ростова в апреле, ко дню рождения Ленина. На автобусе. Отаборились в Центре, возле памятника вождю. Водку глушат, песни орут, за постамент отливают. Что за публика – аллах его маму знает. Зачуханные какие-то все. Явно не местные. В городишке шахтёры одеты с иголочки. До двадцати тыщ гривасов в месяц зашибали – любую шмотку могли купить.

К тому времени на шахтах отряды самообороны сколотили: от заезжих «бендер» отбиваться. « Атас! «Правый сектор» памятник Ильичу сносит!» – разнеслась молва. Подорвалось человек сто с дубьём и туда. Под горячую руку вломили «майданутым» по первое число. После, правда, разобрались. Мировую запили, домой провели, как дорогих гостей. Потому что свои, родимые…

В мае этих «родимых» понаехало до фига и больше. Со всего Дона, Северного Кавказа, даже с Балкан. Встречали их хлебом-солью. Одно семейство из частного сектора полувзвод казачков на постой взяло. Было куда: дом – полная чаша, хозяйство крепкое, виноградник. Кабана по такому случаю закололи, домашним вином угощали.
Сутки бухали гости дорогие. А на вторые вырезали хозяев как свиней. Под корень: отца, мать, сына, невестку, ребёнка малого. И на закуску дом разграбили…

Допёр народ, что к чему, да поздно. И пожаловаться некому. Верного Киеву начальника милиции казачки арестовали. Остальные менты разбежались. На пару с местной властью. И начался в городишке форменный беспредел.

Первым делом донцы заказачили банкоматы. Захватили оружейный магазин. Затем наведались на одну из шахт, откуда вывезли полторы тысячи тонн взрывчатки. Самооборону при этом мордой в асфальт положили. Мол, не встревайте, братья-славяне, ежли жизнь дорога! Те и не встревали. Хотя некоторые всё ж встряли. В Народное Ополчение записались. За десять тысяч гривен. За двухнедельную зарплату. С «бандерлогами» воевать. Оружие им из Луганска навезли. Грузовиками: автоматы, патроны. У Светки водярой тарились, хвастались: «Пошаримся в тылу, пока русские «укропов» перебьют – и по домам!..» А их с похмела в бой. Мало кто за догоном вернулся.

Казачки же под пули не спешат. С городскими воюют, грабьармия! Крутые тачки отжимают – и на Ростов. Каждого, у кого раньше копейка водилась, на подвал. Отпускают только за выкуп. Точнее, за «добровольный взнос в фонд обороны республики». Порядок, короче, наводят. Перед приездом «Раши тудей». Поймают бухого, на лавке разложат и плётками прилюдно. А наркош – больная для тех краёв тема – мигом к ногтю. Без телекамер. Один притон из «бэхи» раздолбали. У местных координаты сверили – и прямой наводкой по окнам. Положили всех и на следующий адрес. Блокировали выходы, плеснули бензинчиком, подожгли. Не выжил никто.
Люмпены этому рукоплескали, пока их не коснулось.

До войны в городишке было две хлебные темы: уголь и контрабанда. Нынче и то, и другое под казачеством. Весь «контрабас» под себя подмяли. Копанки данью обложили. К примеру, хочешь уголёк из копанки в Россию вывезти – отстёгивай. За каждую тонну по сто пятьдесят гривняков. Станешь права качать – душу вытрусят, вместе с кошельком…

Дошло до того, что местные бабы – с подачи таких, как Конфета – собрали отступной. Всем миром. Поднесли, в казачью мотню поклонились: «Берите, люди добрые, и уезжайте! В соседний Антрацит, где на вас ещё молятся. А нас оставьте в покое…»

Взяли те, но не оставили. Своего коменданта поставили. Твоего бывшего взводного, сержант. Точнее, он сам себя поставил. Целый генерал-майор Войска Донского, не хер собачий! Патент на чин лично Атаман подписал – отставной прапор Советской армии. Такого же прапора генералом провозгласил. Зацени, сержант! Может, и мне тебя хоть полковником заделать?..
Я ухмыльнулся.

– … Смех смехом, а на текущий момент он в городишке царь, бог и воинский начальник. Никто против и не пикнет. В подчинении до батальона имеет, бронетехнику, арту. По личному составу. Много наших – «афганцев» – из недовоевавших и обиженных. Остальные – сволочь уголовная, в основном.
На их штыках этот, так сказать, генерал-комендант держит всё. И ни черта не боится. Три завода на металлолом порезал – и за поребрик. У ахметовских эшелон угля отжал. Восемьдесят вагонов отборнейшего антрацита. Через Красную Могилу сплавил. За бугор. Свободно. Граница теперь – название одно. С нашей стороны ни погранцов, ни таможни.

Охотников до неё, правда, хватало. Но этот тип всем желание отбил. Кое-кому – с головой. Кота, авторитетного в тех краях босяка, на «стрелке» из автомата изрешетил.
А на сопределе у него всё схвачено. На персональном танке под КПП Гуково подкатывает, в персональный «мерин» пересаживается и айда на родину – бизнес делать. Назад только в танке: видать, немало врагов успел нажить. Крут. На расправу скор. К возвращению коменданта горкоммунхоз дорогу латает и шампунем выдраивает. Не дай боже хоть одна выбоина – на подвал. Оправдывайся потом.

За Украину же на подвал без базара. Оттуда – без вести. При таком раскладе где уж тут партизанам взяться. Однако в Провальской степи есть какие-то. Ополчение у Светки водкой тарилось, рассказывало. Мол, на днях под Краснопартизанском «укроповские» партизаны колонну из «московского военторга» раздолбали. Богатые трофеи взяли: танки, «бэтэры», даже «грады». И словно сквозь землю провалились…
Короче, выслушал я Конфету внимательно, допил чай, отзвонился сызранскому казачку. И с утра пораньше на выезд: партизан тех искать.

***


Татарин не кинул. Помог пробиться к армейцам, в чьей зоне ответственности пощипали «ихтамнетов». Двадцать километров – от городишки к их опорнику – «Спринтер» мухой пролетел. Тормознулся лишь раз: скинуть краснопартизанским сепарам бухло – курево. Три крайних кэмэ – на удачу. Подфартило, не обстреляли. Ворвался к нашим на позицию. Немая сцена. «Не ждали» называется. Вывалился из-за руля, руки вгору, ору: «Не стреляйте! Свой, волонтёр. Харчи вам привёз…»

Смотрели они на меня, точно детвора на Деда Мороза. Потому и погоняло такое дали. Детский сад! Ошмётки ротно-тактической группы: пара БМП, два «Урала», пятнадцать солдат, один офицер. Самому старому тридцать пять, ротному – капитану – двадцать шесть. Мы за речкой не старше были. Но зубастей. Из этих же мамкины пирожки толком не вышли. Хотя крайний хрен без соли доели. Две банки тушары на всех осталось. Сутки без воды…
Когда добрались до коробок от сладкой тётки, самый молодой взвыл белугой. Контрактник зелёный, двадцатка всего. День рожденья у него, оказывается, на носу. Ему бы радоваться, а он ревёт над тортом вафельным: «Не доживу!..»


Пришлось воспитывать: «Будешь сопли раньше срока пускать – верно: не доживёшь. Жить надоело – застрелись. Не мешай другим воевать. Нянька в роте по штату не предусмотрена. Потому возьми себя в руки, воин! Не сосунок ведь. Горбачёвское совершеннолетие наступает. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…»
Вылупился он на меня, дитё Независимости. Объясняю: «В перестройку водяру и прочий алкоголь продавали с двадцати одного года. А моим разведчикам по девятнадцать-двадцать. Афганистан, ети его в печень! Детская война с недетским сюжетом…

На дембель пошли – вся грудь в медалях. В таких задницах бывали. Считай, с того света вернулись. Однако медаленосная «Столичная» им не положена. Даже паршивого «сухаря» ни-ни. Целый год. Первый послевоенный год, который без сугрева не пережить…

И ничего, не скулили. Гастроном с боем брали. Льготную ксиву продавщице под нос: «Отпускай, мать! Иначе отдел твой ликёроводочный к чертям собачьим разнесём. Нам воевать можно, убивать можно, подыхать можно. Значит, и наркомовские сто грамм сам бог велел. Тем более, после Великой Отечественной их никто не отменял…»

По сравнению с ними тебе, сынок, дико повезло. Бросишь ныть – потянешь стакан. Из моих рук, прямо сейчас. А дома свободно сможешь тариться. Только с умом. Не то до двадцати двух рискуешь не дотянуть…»
Налил я ему по ризку. Выпил он, закусил, успокоился. И остальные тяпнули – повеселели.
Ротный руку пожал. Спасибо, говорит, отец, за поднятие боевого духа. Повоюем ещё…

Первым делом, я справился у него насчёт партизан. «Впервые слышу!» – последовало удивлённое.
Оказывается, российская броня мимо них действительно заходила. Длиннющая «нитка»: с полсотни «коробочек», «бээмки», арта. Запрос на открытие огня вернулся из штаба бригады аккурат ей в хвост. С приказом: покуда вас не трогают, огня на поражение не открывать! Вместо этого развернуть имеющиеся стволы на сто восемьдесят градусов от колонны. И высадить весь боекомплект в безлюдную Провальскую степь. Об исполнении доложить. Немедленно…

После доклада по ним ударили. Из Краснопартизанска, танк, с шахтной площадки, за которой жилой квартал. Обратку штаб запретил – во избежание жертв среди мирных. Впрочем, при всём желании, давать её было нечем: боеприпасы остались только к стрелкотне.

Выслушав это, штаб приказал как следует окопаться. Сапёрными лопатками. На Нагольном кряже, где на глубине третьего штыка сплошная порода. Долбить ломами траншею. И ждать дальнейших распоряжений.
К ночи им удалось отрыть капонир для одной БМП. По гусеницы. Но вместо неё прятаться там самим. Вповалку, друг под дружкой, подогнув ноги, втянув шеи в броники, закрыв глаза, чтобы не видеть летящую в тебя смерть…

Дальше их долбили с сопредела. Конкретно: «градами», из гаубиц. Методично выдавливали на сопредел. Целую неделю. Пять суток – и меня с ними, за компанию.

За это время из техники уцелела лишь «бэха» Весёлого, один «Урал» и наш «Спринтер». Прорываться на них в Украину было смерти подобно. В лоб по трассе – уничтожат из танков. Степью тоже стрёмно: пути отступления минами закидали. При обстрелах часть российских нурсов ложилась с перелётом и не взрывалась. Дистанционная система минирования, как в Афгане.

Однако приказа на отход по-прежнему не поступало. Удерживать занимаемый рубеж, ждать, и точка.
С наступлением темноты над нашей позицией кружили российские беспилотники. Темень, ни зги не видать, не собьёшь. Когда они улетали, ночь превращалась в ад. К утру обстрел заканчивался, и начиналось другое пекло. На солнце за сорок, в тень не спрячешься – степь, – воду, как не экономь, почти всю израсходовали. Пехота противника не атакует. Не в кого гранату метнуть, очередь засадить. А по тёмному опять вражья арта насыпает, спасу нет…

Пока мобильная связь не сдохла, я Интернетом спасался. Гнилая затея! Открываешь новости АТО, а там бардак… Командир соседней бригады – той, что под Зеленопольем накрыли, драпанул в тыл. Комбриг этой рапортует: ситуация под контролем. Командующий сектором «Д», генерал-лейтенант – Брат-2 Литвина-1 – окопался подальше от котла. В Старобешевском районе, куда из России наверняка не добьют.
Словом, паскудство сплошное. Полный дурдом. Сравнивать не с чем. За речкой, конечно, всяко бывало. Но чтобы командование нас так под «духов» подставляло! А тут выставили свой личный состав, будто мишени на полигоне. Изменой попахивает…

От такого расклада даже у меня, стреляного, крыша подъезжала. Ну а солдатикам каково? Штатские в форме, брошенные штабной сволотой на убой. Держались они из последних сил. Однако достойно. Хотя под шабаш Весёлый – хохмач не хуже тебя, Серый – и тот заглох.

Слышно было лишь ротного. Малый – кремень! После сеанса связи матом загнёт, лом схватит и личным примером вместе с подчинёнными окапываться.
За двое суток гуртом выдолбили-таки подобие капонира с траншеей. Спрыснули слегка это дело. Расслабились. Заодно день рождения молодого справили. Подарили ему баклажку кваса из моих запасов. Пить в одиночку не стал. Пустил по кругу. Бодрился: «Вылезем из этой жопы – с меня ящик водки и ведро молока! Помянем павшего молокососа и родившегося ветерана…»

«Сплюнь!» – прохрипел я и отошёл с ротным: дальнейшую диспозицию перетереть. Убеждаю. Так, мол, и так. Опорник укрепили, но всё равно не удержим. Пристреляются – однозначно накроют. А нет – через неделю все от жажды передохнем. Поэтому, кэп, уводи людей! Иначе все тут поляжете ни за хрен собачий…
Изложил я ему свой план действий. Нащупываем проход в минном поле. Взрываем технику, грузимся в «Спринтер» и уходим. По темноте, малым ходом, в объезд Краснопартизанска, в городишко. Пересидите там, у надёжного человека. До освобождения. Наши уже под Красным Лучом. Попутно, может, на партизан выйдем. Раздолбенил же кто-то российскую колонну…

Выслушал капитан мои соображения. Отвечает: «Благодарю за заботу, отец. Хочешь – уходи. А мы никуда отсюда не сдвинемся. Сам понимаешь: приказ…»

В его тоне было столько презрительного спокойствия, что я завёлся.

– Всё знаю – не вчерашний! – заткнул он меня на полуслове. – В армии с пелёнок. Дебильные приказы идиотов – генералов, продажные полковники… стоим здесь не за них. За себя. За близких. За вас. За Украину, как это ни странно звучит. Которой присягали. «Дал присягу – от неё ни шагу». Так меня батя – майор запаса, тоже «афганец» – воспитал. Не переделать уже. Другим не стану. Не вижу смысла. Жить потом не смогу. Легче погибнуть. Сделав всё от меня зависящее. Ради победы. Ведь стоим за правду. Значит, победим!..»
Я отвёл свои глаза от его просветлённого взгляда. Эх, паря! В жизни ведь не один просвет, как на капитанских погонах. И до второго, если не повезёт, можно не дотянуть. Здесь, на перепаханном разрывами пятачке твердокаменной земли, ты уже сделал больше, чем мог. Поэтому бери Весёлого, именинника, остальных, пока они ещё живы. И уходи. С чистой совестью. Она и есть твоя присяга и честь…

О многом тогда хотелось ему рассказать. Но я смолчал. Ведь на его месте поступил бы так, как он…
Мой рот открылся лишь на крайние сутки. Прилёт «градов» выбил всю технику. Плюс «Спринтер». Отъездился, героический. Минус два бойца. В том числе именинник. Прямое попадание, в клочья. Не дожил до ветеранской «шкурки» пацан. Сука война! Правда, и сам виноват: «Помянем павшего молокососа». Не накликай смерть, когда под ней ходишь…

Прикопали мы его и второго «двухсотого» в капонире. Перезахороним потом по-человечески. Я тоже лопатой махал, хоть и меня шибануло. Слегка, только смартфону амба. Хорошо, стреляющий нож уцелел. При мне был.
Проверил я его. Контуженым ухом прислушался. И завернул языком в нужную сторону: «Из гранат только противопехотные. От Краснопартизанска, слышно, танки ревут. Пойдём на прорыв – траками разотрут в чистом поле. Останемся здесь – добьют. По любому, другого выхода нет, кэп. Только на сопредел. Я же возвращаюсь. Авось проскочу. Вам в России максимум тюрьма. Мне, в лучшем случае, сразу стенка…»

Обнялись мы с капитаном напоследок. Снабдил он меня на прощанье парой «эфок» и повёл своих людей к границе.

***

А я подался назад, в Украину. На местности сориентировался без проблем. Зря, что ли, столько лет в тех краях «контрабасом» промышлял. Конечно, с GPS и сызранским казачком процесс быстрей бы пошёл. Однако, судя по всему, мой телефон накрылся с концами. Хотя, уцелей он, от него всё равно не было бы никакого проку. На маршруте движения пошабашила мобильная связь. Правда, об этом я узнал чуть позже.

Впрочем, не буду забегать вперёд. От позиции я двинул на юго-запад. Намеревался обойти Краснопартизанск, добраться до прикормленных давеча сепаров и с их помощью вернуться в городишко.

Первые три километра тащился четыре часа: мины. Направление нашего вероятного отхода вражеские «ствольники» усеяли «лепестками». Густо, со знанием дела, как в Афгане.

Пока выбирался к сепарскому блоку, стемнело. Решил перестраховаться. Залёг неподалёку, наблюдаю: знакомых рож не видать. Сменились. Пришлось отползать в степь и давать конкретный крюк.
К полуночи я не одолел и половины намеченного пути. Топать предстояло не менее двадцати кэмэ. Не уложишься до рассвета – придётся ныкаться под раскалённым солнцем до следующих сумерек. Пёс его знает, на кого нарвёшься по светлому.

Надо было шагать в темпе. Но к половине третьего мой обезвоженный, оголодавший организм выбился из сил. После короткого привала еле одолел очередной километр. Заплетались ноги; кружилась голова.
На зубах я дошатался до поросшей клёном и кустарником посадки. Изнеможённо рухнул мордой вниз. Пить! Жажда заглушила всё остальное. Средь сухого бурьяна моя рука нашарила куст одуванчика. С помощью ножа выдрала его с корнем. Пересохшие губы жадно набросились на мясистый стебель, высасывая горькую, но спасительную влагу.

– Тихо! – Со спины шибануло дерьмом. Человечьим. В затылок мне уставился ствол. – Не рыпайся! Руки вгору, ноги в руки – и марш вперёд, травоядное!..

Он засёк меня ещё на подходе. Подкрался сзади, застиг врасплох, взял без шума и пыли.
При желании из него мог бы выйти толковый разведчик. Со временем, поскольку в тот раз проморгал нож, задвинутый мною локтем под куст. Однако заряжающий БМ – 21 из этого мощного аборигена по имени Жека получился отменный. Давно, ещё за речкой.

Пока же он отконвоировал меня к своим. По ту сторону посадки. В степь, где пылал огонёк костра, и чернели два развёрнутых «града».

Оказывается, в ту ночь, после свиной тушёнки с тёплым спиртом, у него подвело живот.

– Еле до кустов добежал! Автомат на шею, штаны спустил, дрыщу, – басил он глазевшим на меня ополченцам. – Похезал, подтёрся, ремень застегнул. Зырю – тело. Бредёт, прямо на меня, чисто призрак. Хотел, было, очередь в него засадить. Передумал: вдруг «белка». Резкость на глаза навёл – ни фига: тело реальное.
По чесноку, очко заиграло. Предохранитель оттянул, прислушался. Чую: пальну – усрусь. Ситуация!
Зашёл я тогда с подветренной стороны – шоб не навонять преждевременно. Ну и взял шпиона-диверсанта-разведчика. Разбирайтесь тут с ним. А я на второй заход…

Пока он мотался в кусты, меня не шлёпнули. К удивлению, даже не били. Обшмонали до резинки от трусов. Реквизировали гранаты. Не удивились: «Пускай будет «нашёл». В степи этого добра как грязи…» Выгребли всё из полупустого бумажника. Проверили ксивы. Добрались до афганской. Допросили. Дотошно, что да как. Под завалявшийся в шортах «Фталазол» схавали легенду о гикнувшемся в котле («прямое попадание») племяше, накрывшемся «Спринтере», сызранском казачке и краснопартизанских («знаем таких») ополченцев. Вернули разбитый мобильник (какой от него понт). Даже «симку» не проверили. «Да и как проверишь. Связи ёк. Укры вырубили свою, наши глушат…» Короче, поверили. Иначе не сидел бы я сейчас за этим столом…

Наконец, мне дали напиться. Присадили к костру. Ткнули в руки котелок наваристого кулеша: «Рубай, бача! И радуйся: до своих попал. У нас, считай, полбатареи «афганцев» …»

– Прямое попадание, говоришь? – переспросил Жека, уминая двойную порцию пшена на сале. – Помянем, – глотнув спиртяги, потянул флягу мне. – Не повезло пацану. Хотя… сам виноват! Косить надо было, когда в хунту гребли. Ишь, чего удумали бандерлоги грёбанные: Донбасс раком поставить. Хуя! Разъебенили мы их по квадратам. Хотя, твой – не наша работа. Русские. Курсанты. Практика у них в артучилищах, с боевой стрельбой…
Мастак потрепаться, Жека нашёл во мне идеального слушателя. Поэтому под выпьем-закусим-накатим выболтал немало ценной информации. Вдобавок оказался идейным, вроде нас. Только с той стороны. Что всегда интересно, когда изучаешь противника не через прицел…

Когда всё началось, он не смог усидеть на шахтёрской пенсии.

– Одиннадцать тыщ имею! Как-никак, четвертак в забое отломал. Однако на здоровье не жалуюсь. В этом году полтинник всего.

Казалось, живи та радуйся. Но по весне житья не стало. Турнули майдауны Фёдорыча нашего, власть захватили. На американские бабосы разборки замутили. Отсосут! Не на тех нарвались. Я по молодости на Киев ходил, каской своей шахтёрской перед Радой стучал.

Усрались тогда киевские вожди. И сейчас обосрутся. Кровавым поносом. Коль надо, мы, шахтёры, бить могём! Не хуже, чем вкалывать. Ихнюю вонючую Украину годами кормим. А они по беспределу…
Не, брат! При Союзе расклад правильный был. А теперь… теперь пиздец придёт, если бендер сюда пустим. Полный пиздец. Уголёк весь наш в свой карман выгребут, баб наших переебут, детей рабами поделают… за них и воюю – две доченьки у меня, внучка… Мову свою гуцульскую заставят учить. А на хера она мне? Я и так хохол. Фамилия на «ко». Без пизды. Гляди!..

Из нагрудного кармана потасканного камуфляжа он вытащил советский паспорт. Протянул мне.

– Зацени: гражданин СССР! Национальность – украинец. Когда меняли, притырил. На память. Ментам сбрехал: «Потерял». С ним человеком себя чувствую! До сих пор. Гражданином великой страны, Президент которой – Владимир Владимирович Путин. Согласен обменять его, но только на российский. Украинский – параша! Дома остался. Пользуюсь: куда деться. Однако не признаю! Шо мне кроме него эта сучья Украина дала? Правосеки-гомосеки, выблядки американские – ненавижу! Попадётся в руки хоть один – шкуру сдеру, без наркоза…
Хотя на простых хохлов, типа, твоего племяша, без обиды. Но бью беспощадно. И буду бить – на то и война. Не я её начал. И никого на танках к себе в гости не звал. Прикатили – значит, отгребут; по полной!..

Дали им недавно просраться. Работали по позиции ихнего батальона. Четверо суток. Техники кучу пожгли. Четверо «двухсотых», с десяток «трёхсотых»; тоже не жильцы. В Ютубе смотрели – укры выложили. Подмоги у своего командования просили. Через Интернет. Авиацию. А начальство: дорого авиацию применять. Прикинь! Приказа на отход не дают, только «держаться до последнего». Поэтому стоят. Тупо, как скот на бойне. Ждут, когда из них жаркое сделают. Ну, мы и жарим. Как говорится, с чувством глубокого удовлетворения…
Правда, лично я особой радости от этого не испытываю. Если подумать, тоже ведь чьи-то дети, сыновья и отцы. Хотя, на войне думать вредно, сам знаешь. Надо уничтожать врага. Вот и уничтожаю, по мере сил и возможностей. Круглосуточно, с перерывом на завтрак, обед и ужин…

Хотя, попадаются и такие, кому в кайф чужой крови хлебнуть. Ты за Сашка Волкова слыхал?
Я отрицательно покачал головой.

– Бушь знать. Встретишь – десятой дорогой обойди. Попадёшь под него – гайка. При коменданте танковой ротой рулит. Редкий гад! Мусор конченый. Раньше в ментовке работал. Принимал меня раз бухого после получки. Еле откупился. Всё, шо от зарплаты осталось, отдал. А рёбра, как вспомню, до сих пор болят…
Перед войной выперли его из ментуры. За беспредел. Задержанного так отпиздил, что тот прямо в мусарне воткнул. Однако Волкова не закрыли. Видать, порешал, сучара, вопрос. Зато ныне он сам кого хошь на подвал закроет. И порешит. Раздавит, как клопа.

Недавно укры из-под Краснодона пробивались. Пехота, до взвода. Нагнал их Волчара со своими «волками» – так его «мазуту» кличут – в Дубовой балке. Кому повезло, тех из пушек, в упор. Остальных траками растёр. Гонялся, пока всех не передавил. Наедет, гусеницами сомнёт и крутится. Мокрое место от живого человека остаётся. Местные рассказывали, которые этот мясокостный фарш хоронили…
Глотнув из фляги, Жека помрачнел и заткнулся.

– Танки? Откуда? – осторожно выспросил я.
– У путинского военторга отжали! – оскалился болтун – находка для шпиона…
Так раскрылась тайна партизан Провальской степи. В курсе, наверное, про сбитый над Донбассом малазийский «Боинг». Так вот. Сразу после него оккупанты бросились выводить с Украины пригнанную ранее боевую технику. Через дырки в границе.

– … Комендант всё замутил. По уму. Башковитый мужик. Уважаю!..
По команде этого «башковитого мужика» местные казачки с ополченцами оседлали все дороги-просёлки-тропы близ городишки. Перехватывали драпающих «ихтамнетов», и те исчезали. Бесследно.
– … Валили их по-тихому, без лишней пальбы. Богатые трофеи взяли. Одних только танков десятка два. «Бэтэры», эти вот «грады», «зушки». А списали всё на «Правый сектор» и прочий «Айдар» …
С недосыпа моя башка не успевала переваривать информацию. Меж тем Жека шпарил, как из пулемёта.
– … Подлянку, конечно, устроили братьям-славянам. Но шо ж они: дали – забрали. Не по понятиям это! Нам ведь отбиваться надо. От всех.

На днях луганские на нас наехали. Плотный решил «контрабас» под себя подмять. Его братва из Луганска притарахтела. Так комендант против них «броню» выкатил. Слава богу, без мочилова обошлось. А мирным зачитали. Так, мол, и так: комендант свой кровный лям «зелени» Плотному запалил, шобы тот городишко не трогал. За это он у местных в авторитете…
От услышанного мои шарики заскочили за ролики. А после команды «к бою!» чуть с катушек не сорвались.

– Выручай, бача! – нацелились в меня хмельные зенки. – Подмени. Мужики покажут, куда чего. А я до ветру. По новой. Бо точно усрусь!..

Пришлось согласиться. Отмазка «настрелялся ещё в Афгане» не прокатила бы. А залупиться и подохнуть было бы, пожалуй, рановато...

Итак, пока заряжающий бегал в посадку, я вместе с его экипажем снарядил два пакета нурсов, которые тотчас ушли по нашим, ещё живым, ребятам…

Вины с себя за это не снимаю. Оправдания не ищу. Готов ответить перед любым трибуналом. Просто не по себе с той поры. По жизни выбирался и не из таких передряг. А тут влип…

«Ну как, партизан: принял свой первый бой за Украину? Хорошо ещё, что тебя не заставили нажать на пуск. И нажал бы, как миленький! Куда б делся. Чтобы шкуру свою трусливую спасти. Спас. Цена – два по сорок. Восемьдесят реактивных снарядов. Сколько же ты ими, шакал паршивый, наших мальчишек положил? Полвзвода, взвод…»

Мысли, одна паскудней другой, рвали меня на куски. Не разорвали, как видите. Но надорвали. Конкретно…

– Харе, братан! Грыжа вылезет. Перекури. Скоро ту-ту.
Жекина лапища отодвинула меня от направляющей и затолкнула туда снаряд с выведенным на боку: «Смерть хунте!..»

После первой же затяжки меня стошнило. Я блеванул. Отёр рот, шибанул новую сигарету и отпросился в знакомые кусты: по нужде.

Стреляющий чудо-нож оказался в целости и сохранности. «Эх ты, разведка! Травоядное, отловленное пьяным засранцем. Грохнул только что бедных хлопчиков. А ведь ещё вчера за офицерскую честь им свистел. Грош цена твоим словам, дешёвка! Ежели ты настоящий офицер – сделай харакири. Или пусти себе пулю в лоб…»
От поналезшего в мою башку действительно можно было застрелиться. В лучшем случае, чокнуться. «Хотя, все мы чокнулись, – и мы, и они – когда весь этот дурдом начался…»

Сталь лезвия вовремя охладила разгорячённый висок. «Стреляйся, еж’ли дурак. Только кому ты и, главное, что этим докажешь? Услышат выстрел, прибегут, удивятся. Не случившемуся – невиданной стрелялке. Подберут её. А тебя добьют. Контрольным, одиночным, чтоб не тратиться. Даже не прикопают. Бросят в бурьяне гнить. Отчитаются перед штабом об уничтожении матёрого укродиверсанта. Ещё и по медальке получат…»
Чувствуя, как моя крыша становится на место, я заныкал нож под рубашку и поспешил в степь, к уже урчавшим «Уралам»…

До городишки ехали молча. Втроём. Жека вырубился. Водила попался не из говорливых. Меломан. Вместо болтать, он всю дорогу на стопудово отжатой автомагнитоле гонял бесконечный шлягер позабытой группы «Белый орёл»:

– А в чистом поле система «Град»,
За нами Путин и Сталинград!..

***


– Допартизанился?..

Больше она не сказала мне ничего. После ванной обрядила в чистое – от супруга осталось – бельё и постелила в отдельной комнате.

Я продрых до ночи. До возвращения Светы с работы. Разбудила, затолкала в меня тарелку борща, разложила на кухонном столе кипу документов, семейный фотоальбом.

– Изучай. Придётся объявить тебя своим мужем. Не боись! Мои не выдадут. Отсидишься у меня, пока ваши не придут…

За пару часов я узнал о её (и моём) бывшем всё. От рождения до расставания, когда он, собрав монатки, умотал на свою последнюю (для неё – крайнюю) «стрелку».

– Запомни: маму его зовут Лидия Андреевна. Через два дома отсюда живёт. Мировая свекруха! Всю жизнь в школе, учителем русского. Уважаемый человек. Сама сына поднимала. Пахала в две смены. А тот, вместо благодарности, паразитом вырос. Колония за ним плакала. Может, если бы вовремя посадили, угомонился…
По времени я ныкался у неё больше суток. Светин персонал и соседи меня действительно не сдали. И свекровь. Видел её всего раз. Натруженная старушка с палочкой. Приходила на меня посмотреть.
Рассказал я ей за сына. Как воевал героически – с «Отвагой» на дембель ушёл. Выслушала меня Андреевна внимательно и говорит:

– Горжусь, что служил достойно. Форму его, награды, как зеницу ока храню. Спасибо тебе, мил человек, что живым мне сына вернул. Хотя, радости от этого мало. Думаю иногда: лучше бы он оттуда не возвращался. Совсем…

Провожала в армию, надеялась: может, хоть она его человеком сделает. Когда узнала, что в Афган попал – ревела, как любая мать. Атеистка, молилась за него с утра до ночи: «Спаси, Господи! Помилуй». Единственный он у меня. Поздний. Пять месяцев ему было, когда мужа в шахте завалило. Вот и баловала. За двоих. Добаловала – негодяем вырос. А вернулся – ещё хуже стал. Год поработал – уволился. Жениться захотел – из шкуры вылезла, залезла в долги, женила. А он, паразит, Светочке всю жизнь перегадил! О себе вообще молчу. Древняя, на тот свет скоро, а так бабушкой и не стала. Что от меня останется? И от него. Если бы в Афганистане погиб – по крайней мере, доска мемориальная на школе осталась, название улицы, памятник на кладбище. Как от трёх моих учеников, которых оттуда в гробах привезли. А так даже могилки нет…
Умом понимаю – сгинул он. А сердцем надеюсь. Жду. И Светочка тоже. Говорю ей давно: «Забудь». А то на старости лет как я окажешься – стакан воды некому поднести. Пока не поздно, найди себе достойного мужчину. Ты женат? Кольца не видать…

Я утвердительно кивнул головой.

– Ну да, ну да, Светочка говорила… Склероз. Жаль! – искренний вздох. – Красивая пара получилась бы. Ребёночка ещё могли б. Женщина она в самом соку, чистоплотная, хозяйка. Многие ей тут замуж предлагали. Не идёт. Сколько лет одна. Любит дурака моего. Верит и ждёт. Что ж, может, оно и правильно. А иначе ради чего жить? Скажи…

Что тут скажешь? Я промолчал.

– Вот и я не знаю. А ты, командир, не казнись. Твоей вины никакой. Война. Тогда война и сейчас. Всю жизнь, до самой смерти. Я ведь перед Отечественной родилась. Дитя войны, пятнадцатого октября семьдесят четыре года. Если, конечно, доживу, не убьют. Оккупацию пережила. Здесь. Теперь снова в оккупации. И под кем – под Россией. С ума сойти!..

За оккупантов – шпана ростовская. Понаехали, казачки! Настоящие казаки в той стороне ещё в «Тихом Доне» кончились. А эти такое творят – чисто фашисты. Учительницу из нашей школы забрали, украинскую. Девочку незамужнюю. Говорят: бандитка из «Правого сектора». Какой там сектор, какая бандитка?! Местная, на глазах росла, в Луганске училась…

Насиловали они её трое суток. Потом на улицу вывели, гранатой взорвали. Чтобы следов никаких…
На том наш разговор и закончился. Перекрестила она меня напоследок и пошла. А вскоре из комендатуры пожаловали. «Проверка паспортного режима, отворяйте!..» Пришлось открыть. Не то замок отстрелят, гранату бросят – и поминай, как звали…

Заложила нас таки со Светой одна сука продажная, не женского полу. Кум Конфеты. За одной партой сидели. Дочку его она крестила.

Ранее я с ним не пересекался. От кумы узнал. Гнилой тип. Хотя с виду приличный. Институт торговли окончил. Образованный человек. С «масковским» акцентом. Наблатыкался, когда в Белокаменную наезжал. За дефицитом. Сам себе на уме, падкий на бабки, но шибко трусливый. Рэкет, отжим и «контрабас» не его тема. В налоговой до войны работал. Мелкой сошкой, отчёты за начальство составлял.
С детства он запал на Конфету. Да жениха её лихого – мужа будущего – пуще огня боялся. Когда того не стало, осмелел. Клинья подбивал. От ворот поворот получил. Женился на другой. Породнился. Но зло затаил. Выжидал. Отомстить хотел. А когда прослышал, что Светин муж объявился, забежал удостовериться. Засвидетельствовать почтение, так сказать.

Дальше порога она его, ясное дело, не пустила. Вышла для маскировки в коротком халатике, вильнула бёдрами. Мол, извини, кум, не до тебя! Второй медовый месяц у меня! Перерыв на интим. Так этот падел домой – и за бинокль. Думаю, он её и раньше пас, онанюга хренов. И меня выпас. Элементарно: квартира его окнами на Светины окна выходит. Сообразил что к чему. Хрен к носу прикинул и звякнул кому надо – лично коменданту. Так, мол, и так. Считаю своим долгом донести: знакомая гражданка укрывает у себя подозрительного мужчину. Не местного. Судя по выправке – военного. Украинского. По возрасту – в звании не ниже полковника…
Об этом мы от казачков узнали, которые за нами пришли. Подшофе растрепали, когда во время шмона до сим-карты и чудо-ножа добрались. Меня сразу мордой в паркет. И с носка, куда попало, без базара. Конфету за волосы и об стол головой. Дескать, колись, рыжая ведьма! Укродиверсанта на своей груди пригрела. Нам за тебя всё известно – кум доложил…

Пока я выгребал по почкам, Света им бабки предлагала. Чтоб отпустили. Всё, что в кошельке было. В пересчёте на баксы, тыщи полторы. Взяли. Но не отпустили: «Приказ коменданта. И деньги ему. На городские нужды. С ним договаривайтесь, бандерлоги. Поубивать бы вас!..»

Убить не убили, но бока нам намяли конкретно. А по шабашу доставили в погранотряд (теперь – сепарская комендатура). И кинули на подвал…

***

На самом деле, подвал оказался не холодным погребом – душной камерой типового изолятора для задержанных. До войны там содержали нарушителей границы (в основном, несговорчивых контрабандистов). Нынче – неугодных новым властям. Тех, с кого коменданту угодно хоть что-нибудь да поиметь…
Поначалу я сидел не один. С двумя мусорами. Летёхи, едва по четвертаку натикало, а уже с пузцом. Зажрались.

Взяли их на наркопритоне, куда те явились за данью. Отлупили слегка, нагнали страху и объявили родакам: хотите своих щенков живыми получить – гоните вскладчину пол-ляма «гришек». Не то шлёпнем: наркоторговля в молодой республике – смертный грех!

Эти жирные твари за свои шкуры конкретно тряслись. Мигом стухли, хотя жрали за троих. И мою пайку – перловку на воде, которой даже собака побрезгует. Мне же кусок в горло не лез. Только: «Пить…» Первые сутки меня так прессовали – еле водой отлили…

На вторые их выпустили. Подсуетились-таки предки, собрали бакшиш.

Без постороннего скулежа я прикинул дальнейшие варианты. Играть в несознанку было бессмысленно. Мою «симку» стопроцентно изучили до последнего файла. Для этого наверняка за поребрик мотались. И если я до сих пор ещё не на Ростовской киче, значит, не интересен спецам из ФСБ. Впрочем, хули им с меня, нестроевого калеки, взять. Ну, воевал когда-то. Так, та война уже быльём поросла, как русско-японская. Да, муж. Не законный – гражданский. Сожитель. Давний любовник-подельник. Чисто из жалости примчался спасти тронувшуюся умом зазнобу. Увезти её подальше отсюда. И попал. Да мало ли что можно наплести.

Есть, правда, одна весомая зацепка – нож. Правда, и тут можно выкрутиться. Украинский спецназ его только на картинках видал. Значит, по поводу «где взял» стою на проверенном: «В степи нашёл». Пусть бьют. Выдержу. Сколько смогу…

С такими мыслями меня пинком согнали с нар и поволокли в кабинет коменданта.

С первого взгляда я понял: волчара тёртый. Этому про «покойного племяша» не впаришь. Так что помалкивай лучше лишний раз, партизан! А заставят открыть рот – дави на искренность. Иначе отрежут язык. Вместе с башкой.

– Шикарный инструмент! – сверкнул он перед моим лицом лезвием. – Весь Афган о таком мечтал. Облом. Только вам – разведке – выдавали… – стандартная пауза. – Правда, и я по твоей части насобачился. Кой – шо на тебя нарыл, Сибиряк…

Далее последовала подробнейшая анкета с именами близких и номерами орденов.

– … Вишь – не в бирюльки играем. – Я напрягся. – Та расслабься, бача! Мы ведь одной крови. А русский русскому глаз не выколет!..
Острая сталь мелькнула в миллиметре от моей брови.
– … Шутю. А коли серьёзно, скажи: на хера ты во всё это встрял?..

Прозвучало это не грозно, с усталой хрипотцой. Я ощутил: в моём случае дело вполне может закончиться банальным грабежом. Снял с нас со Светой полторушку – и ладно. Больше с мелкой лавочницы и её бойфренда – пенсионера не поиметь. Даст нам на прощанье по шее и отпустит, как тех мусоров.
Рубль за сто, так бы оно и вышло. Если бы отставной прапор не взялся подводить под тупой отжим идеологическую базу.

– … На хера за хохлов мазу тянешь? Смешно, право слово! Паскудный ведь народец, эти хохлы. Нация ефрейторов. Помнишь армейское: «Хохол без лычек, шо х…й без яичек»? Одной соплёй на погоне больше, зато начальник! Младших – щемит; перед старшими на цырлах.
Таково их гнилое нутро. Братьев-славян, так сказать, меньших. Ещё вчера сами нам в дружбе клялись: «Навеки разом…» Тявкали за нашей спиной, шакалы! Сегодня против нас гавкают. А грызонуть – клыки мелковаты. Даже у тех, хто волком кажется…

Энергичным движением он размял заскучавшие за столом плечи в генеральских погонах, закурил, предложил мне и продолжил:

– … К примеру, имелся у меня за речкой дружок. Мой замкомвзвода. Из твоего города, кстати, призвали. Спортсмен, студент, отличный боец. Правильный пацан: спину всегда прикроет, последней крошкой поделится. С виду русский. Но хохол. Не только по паспорту – в душе…
Не было в нём настоящей злости, вот в чём беда! Даром, шо Злым прозвали. Сколько мы с ним благодарного афганского народа к Аллаху отправили! Любо-дорого вспомнить. Валил он басмоту беспощадно. Но когда случалось попадать в мирных, попадал в себя…

Грызло его это каждый раз. И сгрызло, хоть уцелел. Первым на «гражданке» так и не стал. А мог – в батальоне лучшим сержантом считался. Башковитый. Однако ни карьеры не сделал, ни кола не нажил, ни двора. В приймах по жизни мается. Первый после жены и тёщи. Не второй даже – вечно крайний. А почему? Характер не тот!..
Как не бился над ним, так и не перевоспитал. Природу, видать, не переделаешь. Нету в нём нашей, русской, праведной злости. Такой, шоб взъебать всё, шо шевелится. А шо не шевелится – расшевелить и тоже взъебать!..

– Что с ним теперь? – не утерпел я, догадываясь, о ком речь.
– Худо совсем. Крыша протекла. Писателем заделался. Бабье ремесло! Лет пять назад рассказки мне свои присылал. За Афган. Правдиво написано. Складно. Но ерунда. Слишком душевно к людям. А на хера кому эта душевность? Для полного счастья лично мне «лям» баксов подай! И не один. А всех душевных – на мушку, шоб жить не мешали. И валить, пока самого не завалили. Семь миллиардов душ на Земле расплодилось, кислороду на всех не хватает. Такой вот сюжет…

– В толк не возьму: причём здесь хохлы? – Я осторожно включил узбека. – Может, у твоего бачи натура такая…

– Порченая натура! Хохляцкая. Мягкая, как ихний чернозём. На котором можно вырастить шо угодно. Только крепость из него не построишь. Камень для этого нужен. Железобетон генерала Карбышева. Наших кровей мужик: сибирский казак. Такого ни одному Гитлеру не сломать!..

Генерал – коменданта понесло. Начав с фашистов, замучивших гения военно-инженерной мысли, он галопом прошёлся по зверствам дивизии СС «Галичина» и, оседлав своего любимого конька, снова погнал на хохлов:

– Очередной пример. Есть у меня на Украине баба. Опять же, в твоём городе. Козырная тёлка. Красивая, учёная, богатая – счета за границей имеет. До крайней войны я против неё ноль без палочки считался. Однако ж имел, как хотел. Не я под ней – она подо мной стонала. Ноги мыла и юшку пила. Почему? Чистопородная хохлушка. Жалостливая чересчур. Любила, дочь от меня родила. Словом, терпела. А я… на хуй её послал. Остопиздела. Не родня она мне боле, не родня! Не мой человек. Корова двуногая, которая всю дорогу одно «люблю» мычит…
И такие они все, хохлы! Перед кем угодно раком станут, лишь бы всё у них было, «не хуже, чем у людей». Сегодня перед америкосами стоят. Не то, шо мы. Русские не сдаются – всему миру известно! Не прёмся ни в

Европу, ни в Америку. Но ежли попрём, то на танке. И мало не покажется никому! Скажи, земляк…
Я поддакнул. Для пользы дела. Но подумал совсем о другом: «С чего это вдруг вместо московского попа ты мне исповедуешься? Небось, и поговорить по душам в твоей банде не с кем. Что ж: мели, Емеля. А от меня откровений не жди. Не выйдет меж нас душевной беседы...»

На моём языке крутилось ответное: «Не родня мы с тобой боле, не родня!..». Пришлось сцепить зубы. Не потому что трус – так надо. Приказал себе: «Терпи! Не то сам пропадёшь и Свету погубишь. Подставилась она за тебя. Жизнь свою на карту поставила. Не по любви, не по расчёту – по совести. Поэтому подгавкивай ростовской шелупони. Точно конченый хохол. Понимаю: обидно. Ведь украинцем себя почувствовал, хоть и мову ни в зуб ногой. Гражданином Украины…»

Она-то меня и сгубила, Украина. Взыграла во мне, пополам с таёжным и общевойсковым.
Слушаю я комендантский трёп и зверею. Дескать, сидишь сейчас, таёжник, и язык в жопу засунул. И перед кем! Перед «куском» в генеральском прикиде, возомнившим себя стратегом. Ты, который в одиночку на медведя ходил. Боевой офицер, восемьдесят три «войны», две Звезды…
И такая меня злость взяла! Отродясь такой не испытывал; даже к «духам». На него. И на себя. За то, что снаряды сепарам подносил. Безропотно…

Поглядел я в его карие, с лукавым прищуром, глаза. И всё понял. «Хана тебе, Сибиряк! – проскочило в мозгу отчаянно. – Натешится он тобой, как кот мышью. И удавит. Для него ты уже труп. Иначе не заикнулся бы о «твоём городе». Знать, смертный час твой на подходе, Толян. Так умри мужиком, не тварью бессловесной!..»

Подвернулся бы в тот миг хоть малейший шанс – удавил бы паскуду! Голыми руками. Зубами б загрыз. Да не дотянуться до него через стол. А дотянешься – как пить дать положит. Шесть пудов в нём верных тренированного мяса. Во мне же с начала рейда минус двадцать кэгэ…

Дурканул я тогда. Разошёлся. Хорошо, про тебя, сержант, не сболтнул. Но за себя сказал:

– … В Европу, говоришь, не прётесь? Чего ж ты сюда припёрся? В мою страну! На танке, из которого почти не вылазишь. Неужто страшно? Страшно! Понимаешь: твоей земли здесь нет, как в Афгане. И не предвидится…
– Не дуркуй, Сибиряк! Запудрили тебе голову хохлы. Ты же умный мужик, – лукавые глаза прищурились до предела. – Мы же с тобой русские люди. Говорим на одном языке…
– Думаем на разных! – отбрил я, помянув безымянного капитана: «Дай-то мне Бог его смерть, быструю и лёгкую…»
– Ишь, как ты загнул! А я, грешным делом, хотел, было, тебя отпустить…
Он пробуравил меня взглядом и обломался. Я лишь усмехнулся в ответ: «Как же, отпустишь! Держи карман шире, раз тебе «лям» баксов подай. И не один…»
– … Шо ж, придётся с тобой по-другому гутарить!..
В его хрипотце заскрежетал металл. Оточенное лезвие сверкнуло опять.
– Эта цацка по части ФСБ. Там из тебя в пять секунд новую Надьку Савченко организуют. Но я здесь пока решаю, кого куды. Усёк?
– Кто б сомневался.

Значит, слухай сюды. Звякну твоей братве. Полста штук «зелени» – и катись отсель на свою Украину. Это ещё по-божески. Хунте вы больше скормили. Короче, гроши найдёте. Иначе к стенке. Тебя и маруху твою – типа, жену. Дура баба! Всё, конец связи. Дежурный, на подвал этого суку бендеровского!..

***

Доставали меня из камеры всего раз: сфоткать – видели вы это художество – и на очную ставку.
Дознание проводил лично комендант. «Зад свой прикрыть норовит. На случай, если кураторы фээсбэшные за мной вдруг нагрянут», – сообразил я.

Сообразить большего мне не дали. Два (судя по говорку – местные) автоматчика отконвоировали меня в помещение, где до войны находился актовый зал. Затолкали прикладами на трибуну – пресечь попытку побега – и, передёрнув затворы, застыли рядом.

Следом завели Свету. В чём взяли – в легкомысленном халатике и комнатных тапках. Взгляд её зелёных глаз был непоколебим. Свежих синяков на ней не наблюдалось. «Значит, не били, не насиловали. Замечательно. По-хорошему, надо срочно выводить бедолагу из игры. Но как? Кто тебя давеча за язык тянул, придурок?!..» – казнился мой ум, понимая: придётся действовать по ситуации…

Доставило её чудо в перьях. Многое я успел повидать у сепаров, однако такое наблюдал впервые. Мокрощелка лет двадцати. Среднего роста, щуплая, но сисястая. Стриженная, крашенная в немыслимый – один в один: переходящее красное знамя – цвет. С нерусской, хотя и смазливой, мордахой. С чувственным носиком и похотливыми губищами. С разными (правый – серый, левый – карий) глазами. В каракулевой кубанке набекрень, а вместо кокарды – экстрим-камера «Сони». В десантном тельнике-безрукавке на голое тело, с выпирающими из-под «рябчика» сосками. Со «Стечкиным» в кобуре на крутом бедре, туго обтянутом российским камуфляжем. В офицерских хромачах, с казачьей нагайкой за голенищем. С дорогущим «Никоном» на лелейной шейке, за которую взять ремешком от этого самого «Никона» и удавить.

Откликалась она на погоняло Анка. Отщёлкав нашу с Конфетой фотосессию, она плюхнулась за стол президиума, коменданту на колени.

– Нашла время, кошка драная! Брысь работать, – шлепком тот согнал её с генеральского галифе. Пододвинул к себе стопку толстых книженций, придавленных сверху ещё одним «Стечкиным». Перекрестился, не снимая кубанки. –

Шо ж, с Божьей помощью, пожалуй, начнём…

Верхняя книженция оказалась Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации. Из неё хриплый голос зачитал нам наши с Конфетой права. Права подозреваемых в ряде особо тяжких преступлений. Перечисляя их, комендант пролистал следующую книженцию – Уголовный кодекс РФ. Терроризм, шпионаж, диверсия: статья такая-то, пункт такой-то…

Звучало всё это по-иезуитски спокойно и предельно чётко. Чувствовалось: по части дознания генерал-комендант поднаторел. Видать, бывал в нашей шкуре. Во всяком разе, чесал по писанному не хуже заправского следователя. Качественно: хоть в он-лайн выставляй.

«За адвоката вспомнил. Цирк!.. – Прикусив усмешку, я, наконец, рассмотрел книженцию снизу стопки. – Библия, ё моё! Присягать, что ли заставят, клоуны? Типа: «Говорите правду, только правду и ничего кроме правды. Не то из «Стечкина» отпоём!..»

Впрочем, до этого не дошло.

– Фамилия, имя, отчество! – нацелились в меня комендантский глаз и экстрим – «Сони».
Я назвался. Кой смысл темнить, если твоя биография изучена до крайней точки. Попутно прикидывая, как поправдоподобней озвучить спасительную дезу насчёт «гражданского мужа».

«Довольно» – осёк меня властный жест. Генеральская башня-кубанка повернулась к молчавшей у президиума Свете. – Значится так, гражданка: кем вам приходится этот гражданин?

– Мужем! – достойно и абсолютно спокойно. Зрачки её глаз, заметил я, сузились, словно у рыси. До нескрываемого презрения.
– Законную супругу этого гражданина зовут… – Далее, жена, прозвучали твои имя-фамилия, вместе с девичьей.
– Это мой муж!..

Сказано было настолько искренне, что я, грешный, засомневался: «А тот ли ты, на самом деле, Толян, прописанный в изъятых у тебя документах? Отставной козы барабанщик, частный предприниматель, добропорядочный гражданин. Может ты и есть непутёвая «половина» этой героической женщины? С которой иного интима, кроме контрабандного шахер-махера, у тебя и в помине не было. Смылся к ней от законной жены. Повоевать припекло. А когда жареным запахло, отсидеться под её юбкой решил. Напакостил ты ей крепко, аника-воин! Круче покойного муженька. Тот, по крайней мере, сам гикнулся. А ты одной ногой у расстрельной стенки, и её за собой туда тащишь…»

Ещё минута, и я бы, наверное, поплыл. Выложил всё за себя и за нас. Лишь бы Свету не тронули…
Мой рот уже, было, открылся для признанки. Но снова закрылся от властного жеста конвою, с кивком на дверь.

– Там свидетельницу доставили. Тащите её сюда!..
Пока один из автоматчиков держал меня на мушке, второй завёл в зал натруженную старушку с палочкой. Лидию Андреевну.
– Уважаемая, знаете ли вы этих людей?
– Как не знать. Это доченька моя, Светланочка. А это – сынок. Пропащий…

От ласкового взгляда её глаз мне стало не по себе. Мог бы – под землю провалился. Хорошо, мои старики не дожили до такого позора. Их сына ценой собственной жизни спасает чужая мать. Чей сын, пусть даже трижды пропащий, спасал их сыну жизнь. И не раз. И спас…

– Харе пиздеть, сука старая! – свистнув над натруженной головой, казачья нагайка рассекла спинку кресла. – Из-за такой меня в седьмом классе два года держали. Дед, отдай эту тварь мне! Я её живо правильному падежу обучу!..
– Не замай! – нагайка покорно убралась за голенище. – Охуела вконец, двоечница! Лучше сымай шо надо. Шо не надо после сотрём…

Следующим свидетелем выступал кум Конфеты. Белобрысый очкарик с мелкими – крысиными – зубками и бегающими глазками. «Крыса лабораторная» – так про себя окрестил его я.
Этот заложил нас за милую душу. Свою первую любовь, учительницу – классную руководительницу и меня приблуду.

– Впервые вижу этого гражданина. Хотя опознать могу. Ранее фотографию его видел. В семейном альбоме, у кумы. Пропавшего кума – «афганца» командир. Офицер спецназа. Советского. Впрочем, бывших офицеров не бывает. Как и спецназа. Посему делайте выводы, господа!..
– Сделаем! – Он заткнулся. – От лица командования Юго-восточного направления выражаю вам благодарность за своевременный сигнал. С вашей помощью удалось разоблачить матёрого укродиверсанта, готовившего серию терактов на территории Луганской народной республики и Российской Федерации…
Новёхонькие (явно отжатые) «Никон» и «Сони» исправно фиксировали этот бред.
– … Огромное, короче, спасибо за проявленную бдительность… – от комендантского взгляда не укрылось: лабораторная крыса хочет ещё что-то пискнуть. – Имеете шо-то сказать?
– Спасибо за доверие. Только его в карман не положишь… – крысиные глазки заметались между генеральскими погонами.
– Сколько же ты хочешь, ёханый бабай? – на этом военно-полевая дипломатия и пошабашила.

Оказалось, крысе хотелось – ни больше, ни меньше – должность начальника городской налоговой. Возможность крысятничать по-крупному. Рвать своими мелкими зубками всё, что не урвал прежде. Со всего серого, как крысиная шерсть, городишки. Со всех его серо-буро-поцарапанных жителей, которые совершенно запутались в цвете менявшихся над их горемычными головами знамён.

Ради этого на голубом глазу (а глаза у этого паскуды и впрямь были голубые) он заложил не только нас – всех своих сослуживцев; вплоть до рядовых инспекторов. Кто, сколько, когда и с кого имеет, что ест, с кем спит и чем дышит.

– Ценный компромат! – с ехидцей подытожил комендант. – По меркам мирного времени. А нынче цена ему – три копейки в базарный день…
– На перспективу, – зачастил крыса. – Когда-то ведь этот дурдом закончится. Всё образумится…
Он и предположить не мог, чем чреват его крысиный писк. Взгляд коменданта враз налился кровью.
– Считаешь, на вверенной мне территории дурдом? ЛНР – дурдом, ДНР, Новороссия… Какого тогда к нам примазываешься, умный? А примазался – не бзди! Иди до конца. Пойдёшь?
Белокурая голова согласно затряслась.
– А должность… будет тебе должность. Анка! – соски под тельняшкой вздрочились. – Получай второго номера к своему ПК. Цинки с патронами таскать. С виду он мужик ещё крепкий. Как говорится, прошу любить и жаловать. Только не залюби преждевременно. С тебя станется…
Крысиная морда побледнела от ужаса.
– … Забей с ним сейчас ленту. И марш во двор. Выведи кого-нибудь из бандерлогов, шо на подвале сидят. Лучше двух. Пускай их рассчитает. Собственноручно. Под запись. Видео потом в Ю-туб…
– Но я не умею стрелять! Даже в армии не служил. Плоскостопие. Верующий я, православный!.. – пытаясь выкрутиться из волчьих лап, крыса ухватился взглядом за Библию.
– Иуда! – рыжие волосы полыхнули огнём; кошачьи зрачки расширились до рысьих. «Хороша, чертовка! Натуральная ведьма. В средние века точно на костре сожгли бы. Теперь же, даст Бог, лишь шлёпнут…»
Матёрый хищник с хриплым рычанием додавил чуть живую от страха крысу.
– … Где спусковой крючок, допрёшь. Иначе – в расход. А как ты хотел, фраерок? Сливать мирных – дело нехитрое. Думал, пока наотжимаешь, мы за тебя всю грязную работу сделаем? Ни хуя! Для начала с десяток униатов завали, православный. А там поглядим, на шо ты годен со своим плоскостопием. Пшёл!..
Под конвоем «Сони» крыса исчез за дверью.

– … Гнида хитрожопая! Хотя, не спиздел. Не то, шо вы… – комендатнская хрипотца вновь шарахнула по нам. – Ступнули – сбрехали, на каждом шагу. А чего брехать? Суду всё ясно. Этот… – косяк на меня – … украинский партизан («глубоко, гад, копнул!») шкуру свою спасает. Эта стерва давнего подельника по «контрабасу» выгораживает. Но ты-то, мать, зачем врёшь? Побойся Бога, ты же советский человек! Сама всю жизнь учила говорить одну правду…
– Правды захотелось? Изволь!.. – Лидия Андреевна, казалось, скинула лет тридцать. Оставив палочку конвоиру, она уверенным шагом направилась к президиуму. Стала против коменданта: глаза в глаза.
– Правда у меня действительно одна. Была и есть. Не родная мне дочь Светланочка. А всё ж роднее родной. И человек этот тоже. Молилась на него. И молюсь. Он мне сыночка единственного с войны вернул. Живым. А такие, как ты, без войны отняли…

Подойдя к трибуне (истуканы с автоматами и не шелохнулись), Андреевна жестом наклонила мою голову, поцеловала в макушку, перекрестила и развернулась к притихшему коменданту.
Тот слушал её, не перебивая. Не из уважения – чисто из любопытства. Видно, давно не слыхал в свой адрес кривых слов.

Впрочем, выражалась старая учительница культурно. Заслушаться можно. Я даже пожалел, что не довелось побывать её учеником. Хотя тогда получил конкретный урок. На всю оставшуюся жизнь…
Ничего военного она не сказала. Но как сказала!

– … И Украина бандеровская мне не родная. В УССР родилась. Терриконы, поля, реки, горы – только в ней человеком себя и чувствовала. Поэтому радовалась поначалу: «Путин придёт – порядок наведёт!..» Как в Крыму, который по российским каналам показывают. Но вместо Путина ты, генерал, пришёл. Со своими «вежливыми людьми». Орда!..

Оно и при донецких не сахар было. Так хоть не убивали всех подряд. Пенсию хоть платили. А теперь не платит никто. Три месяца уже. Как нам, старикам, жить? Подыхаем. На днях в нашем посёлке одинокая пенсионерка скончалась. Ровесница Голодомора. От голода. И я бы подохла, если бы не Светланочка... Словом, жива ещё. Да разве это жизнь? Под домом танки грохочут, за околицей снаряды рвутся. Такой вот Крым…
Одно время хотела Путину пожаловаться. На ваше своеволие, генерал. Пока письмо писала – почту закрыли. Украинскую. На деревню дедушке пиши, бабка, как чеховский Ванька Жуков…

– Но-но, мать! – комендантская кубанка смекнула, в какую степь катится разговор.
– Какая я тебе мать? Родителей бы своих постеснялся! Такое творите – чисто фашисты. Казачки! Хоть кто-то из вас «Тихий Дон» прочитал? Зато грабить вы все грамотные!..
– Не митингуй!
– А то что: убьёшь? – С насмешкой. – Стреляй, только спасибо скажу. Напугал! Отбоялась уже. За сына. За себя и подавно. Свою смерть ближе, чем тебя видела. Три годика мне было, а помню, будто вчера. На улице игрались: я и двое детишек соседских. Эсэсовец пьяный, комендант города, бричку разогнал – и на нас. Морда багровая, форма чёрная, конь белый в галоп. Колёсами тех детишек раздавил, копытами дотоптал. А меня комендантский денщик из-под жеребца выхватил. Солдатик. Молоденький, как твоя Анка. Куртом звали. Комендант его за это так батогом огрел – форма лопнула. Вместе с кожей, до мяса. И в тот же день Курта на фронт погнал. Сгинул, наверное, мой спаситель. Тогда в наших краях такая же мясорубка была. А я до сих пор его руки помню: добрые, тёплые. Поцеловать их хотелось. Всю жизнь. На старости лет Светланочка надоумила в «Жди меня» написать. Может, хоть родственники найдутся. Памяти его поклониться хочу…

Сказанное на одном дыхании проняло даже истуканов. Невозмутимым оставался лишь комендант. От скуки он игрался «Стечкиным»: доставал и вновь загонял в рукоятку магазин.

– … И не щёлкай своим пистолетом. Пуганая. Знаю, как моя смерть выглядит: рожа багровая, чужой мундир, белый конь. Не ты. Хотя тоже комендант. При генеральских погонах. А коня не имеешь, казак!..
– Я тебе эту белую лошадь… – лицо коменданта предательски побагровело. – Конвой! Убрать её отсюда, живо!
– Пока мои дети здесь, никуда я не уйду! – заявила старушка. – С ними останусь. До конца…
– Тебе надо – ты и убирай… – внезапно залупился один из истуканов: мирный с виду мужик лет сорока – …сволочь ростовская! Не уборщица я тебе – шахтёр! С деда-прадеда. Понял? Кацапьём своим командуй, а меня уволь. Достало!.. – швырнул на пол «калаш». – Простите, Лидия Андреевна! Я ведь тоже ваш… ученик…
– Уволить? Запросто, – с одного выстрела «Стечкин» снёс ему полбашки; следом со двора затрещал пулемёт.
– Кого ещё уволить? – Спокойно так, буднично. И тишина; ни вскрика, ни всхлипа. – До конца – значит, до конца. Никто тебя, старая, за язык не тянул. Конец связи!..

Прибежавшая охрана потащила нас троих на подвал. Сказав своё слово, «Стечкин» снова заскучал на столе, рядом с невостребованной Библией.

***

Я прихватил её с собой. Комендант разрешил. Не удивился; на его довольной харе читалось: клиент дозревает. В условленный срок будет выгодно продан с не отбитыми ещё потрохами. Не вашим, так нашим. На крайняк, хоть упокоится униат по-божески: с евангелием на русском в руках. Занятный кадр для «Параши тудей»!..
Меня же занимало совсем иное. Нащупав в кармане не отнятые при задержании спички, я надумал пустить Библию на раскурку. Не святотатства ради. Ради отличной папиросной бумаги, на которой напечатана эта книженция.

От прежних сидельцев на полу камеры осталась куча жирных «бычков». Из них удалось добыть табака на пару-тройку добрых самокруток. Не по мне пропадать ни за понюх табаку без никотинового причастия. Уши пухнут, крыша едет, душа болит…

Можно, конечно, добить чинарики и так. Зараза пристать не успеет – не сегодня-завтра аминь. Выкуп за меня вам всё равно не собрать, прикинул я. Но побрезговал досасывать окурки после продажных мусоров; будь даже эти петухи помоечные идеально стерильными.
Единственная загвоздка заключалась в том, откуда надёргать необходимых листов. Не хотелось драть их ни из ветхозаветного Соломона, ни из бедняги Христа, ни из Понтия Пилата, вечная ему память – настоящий был офицер…

Пролистав пухлый том почти до конца, я остановился на «Откровении» Иоанна Богослова. Рассудил: позаимствую отсюда. Греха в том никакого. Коль и есть – даст бог, переживу. И без этого грехов за мной на батальон грешников. Вдобавок мой персональный апокалипсис уже наступил. За его всадника без коня мне известно, а до всеобщего конца всё одно не дожить…

Вырвал я, короче, листок, наткнулся на знакомые буквы. Не удержался, зачитался. Не от раскаяния и прочей поповской мути. Просто тоскливо ждать, когда тебя поволокут на убой, точно тупого барана. Мыслю – значит существую. Чья-то умная голова сказала, а чья – запамятовал…

Зацепили меня слова за саранчу. Ту, что выйдет на землю из дыма и будет жрать поедом род людской аж пять месяцев. Похожая на строевых рысаков, вся в броне, с шумом боевых колесниц. «Натуральные «зелёные человечки»! – думаю. – Только с их царём Иоанн не угадал. И почему пять месяцев? Уж шестой, как пожирает мою страну налетевшая из-за поребрика саранча. И пока мы её передавим – Аллах знает, сколько нашей крови прольётся. Пока она нас давит. Сотнями, если уже не тысячами. И скольких ещё передавит…»

Однако в Библии на сей счёт чёрным по белому: не дано, мол, саранче убивать – только мучить. «В те дни люди будут искать смерти, но не найдут её; пожелают умереть, но смерть убежит от них…» Бред! Может, перевели не так? Вернулся к оглавлению: русский синодальный перевод, издано московской епархией РПЦ. Не для продажи. Для раздачи попавшим под раздачу хохлам вроде тебя, униат сибирский!..

Загорчило у меня во рту без табака. Будто дерьма наелся. Сплюнул, «козью ножку» от Иоанна свернул. Затянулся – попустило. Приличная тяга прочистила извилины, и мои ролики, наконец, завертелись в нужную сторону: как всё же спасти Свету и её свекровь.

Помочь им я ничем не мог. И это бесило круче всего. «Соображай, разведка!..» Однако ничего стоящего на ум не взбрело. Без выкупа наша судьба ясна: три трупа, две отжатые квартиры, разграбленный магазин.
Впрочем, и с выкупом не факт, что отпустят. В лучшем случае сдадут ФСБ – недаром ведь «то, шо надо» снимали. Закроют в Лефортово, сошьют из инвалида, вдовы и пенсионерки «диверсионно-разведывательную группу». Басманное правосудие впаяет каждому лет по двадцать строгача.

Затем, если повезёт, торг. Обменяют нас, может быть, на свою провалившуюся агентуру. А может, и не обменяют. Конфету в «психушку» закроют, до скончания дней; Андреевну снесут на тюремный погост; меня же бревном на лесоповале зашибут.

И других вариантов не предвидится. Разве что моя братва притарахтит комендатуру приступом брать. Да куда им!..

Недооценил я тебя, сержант. Извини. Отлично сработал! Понимаю: через себя переступил, против себя пошёл. Держись: не один ты такой. Многие сейчас против себя идут, хотя поначалу шли за своё. И до чего дойдут – без понятия. Даже твой бывший взводный. Отжимать лишь знает, сука! Пёс войны, собака бешеная, шакал! Козырный валет в краплёной колоде. Но ты молоток: все карты ему спутал!..
Правда, расплатиться за это чуток довелось. Здоровьем. Плевать! Здравей, чем есть, уже не будем. Главное – одолели сволоту!..

Туго пришлось, правда, по второму кругу. Услыхал комендант за твою ответку, сержант, – взбесился. Однако собственноручно пальцем не тронул. Нукерам приказал. Подельничкам пресловутого Сашки Волкова; такому же мусору человеческому. Форменное зверьё!..

Не в курсах я был тогда про заложников. Однако догадывался: поприжала моя братва генералу хвост. Ведь прессовали меня конкретно. Со знанием дела: весь ливер перетрясли. И спасительный – девяностый – псалом, что мёртвому припарки. Да и не знаю я его толком. А знал бы – хер вспомнил: мозги напрочь отбили. Хотя рихтовали грамотно: жёстко, но не до потери пульса. Без синяков. Товарный вид берегли. Зачем? Думать о том не моглось. Одна только мысль оставалась – подохнуть быстрее…

Ломали меня, короче, весь день. А к вечеру его превосходительство хер комендант пожаловал. Собственной персоной. Доламывать…

Оказывается, по этой части он большой спец. Коньяк припёр дагестанский, стаканы, две шоколадки, гроздь бананов, пару кубинских сигар. Закурил, меня угостил, заговорил. Душевно так, гад ползучий! Вижу, говорит, бача: не дешёвка ты. Умираешь достойно. Уважаю! Жаль столкнула нас злодейка – судьба. Разойтись не выходит. Не маняют твои за тебя бакшиш. То ли не с чего, то ли зажали. А отпускать задарма не резон. И федералам сдать в падлу. Сгноят они тебя заживо в аду лагерном. Да и не сука я конченый: братишку – «афганца» сдавать. Был бы таким – давно бы в Ростов переправил. Веришь?

Так что давай, говорит, накатим. Не чокаясь – за упокой твоей геройской души. А зла на меня не держи: алягер ком алягер…

Выпил я с ним. Противно пропадать на сухую. Закусили рошеновской, блин, «Алёнкой». Прищурился он: «Ну и последнее желание, само собой. В пределах разумного, – обёрткой зашелестел. – Хошь – тёлку организую? Блондинку, брюнетку. А хошь – метиску. Прибилась тут одна дружба народов: мама – русская, папа – латинос. За нас воюет. Имею, выражаясь по-вашему, таких матильд, шо твой размолоченный член мигом в ружьё вздрочат! Могу даже Анкой поделиться. Хотя… поживи ещё. Бо эта пизда тебя без пулемёта кончит!..»

Хотел я его на х…й послать – и не смог. Так вдруг пожить приспичило! Не подумайте лишнего. Просто пожить. По-людски. Хотя бы сутки – до самого распоследнего дня…

Просёк это комендант, и давай меня замолаживать. По второй плеснул, для затравки. Дескать, не горюй, бача! Сегодня тебя, завтра меня. Обычное дело, сам знаешь. Нам с тобой – война. Но кому-то она – мать родна. Такого-то – тебя, сержант, – знаешь? Замком мой, за которого разговор был. В братьях твоих теперь числится, Сибиряк! Так вот: пока мы, русские люди, друг дружку тут кончить пытаемся, этот хохол хитровыебанный в твоём городе в бабу мою кончает. В мать моего ребёнка. И не насильно – по согласию. Прикинь!..

Накатил он, айфон достал, семью показал. Погнал на тебя, сержант. Не тупо, как давеча – по уму.
Для начала опять по хохлам проехался. Дескать, все они гниды хитрожопые! Всю дорогу.

Говорит, когда внучка родилась, начал книжки читать. Неохота перед ней тёмным выглядеть, словно кирзовый сапог. Много полезного, говорит, вычитал. Знаешь, спрашивает, кто нашу Екатерину Великую пялил? Граф Алексей Разумовский, урождённый хохол Лёха Розум. Рулил, подлюга, империей из её койки. И ныне, дай им волю, эти хохлы всю Россию заебут! Потому я здесь: раком их ставить. Хуй им, пидарам, а не свободу! Не мы, так америкосы нагнут это быдло хохляцкое. Перед пшеками раком стояли? Стояли! С татарвой снюхивались, под шведов ложились? Кизяки! Не за тех казаков надо было Гоголю «Бульбу» писать! За наших: донских, сибирских. Которые, если присягали, то не чужим королям – своему царю-батюшке. На кресте православном. Потому что порядок в стране должен быть. Вера! По Библии пальцем постучал. Прищурился: «Вишь, бача: когда жизнь по хребту ударила, и тебя на правильные книги потянуло. Шо здесь написано, помнишь? «Не пожелай жену ближнего». Ибо грех. Для нас, православных. А униатам насрать! Хохлам насрать. Ты его братом зовёшь, а оно втихаря твою бабу приходует. Далеко не бедную, заметь. Со всем её движимым – недвижимым…

Можешь, конечно, зубоскалить по этому поводу. В душе, сколько угодно. Только я тебе, Сибиряк, скажу от души. Считай этого мудака хоть братом, хоть сватом, но знай: гнилой он насквозь! Гнилая интеллигенция. На такое дерьмо порядочные бабы залипают, будто мухи на мёд. Не факт, шо оно и твою не оприходует. За компанию. Из уважения к светлой памяти раба Божьего Анатолия. С остатками твоего бизнеса. Сколько ты его знаешь: от силы пять месяцев? Я же без малого двадцать семь лет. Даже не братьями были – ближе. А теперь!..»
Ездил он по ушам столько… Знай я тебя меньше, сержант, – усомнился бы в тебе, сто пудов. Тупо. Но, везуха: под его гониво мне удалось заточить весь шоколад. Быстрые углеводы настроили соображалку на: «… Убить этого сучару мало! Надо с ним по-другому. Так, шоб дошло…»

– Что от меня требуется? – спросил я, принявшись за бананы.
– Правильная постановка вопроса! – с одобрительной хрипотцой. Далее – дословно. – Вытащи своего… брата. Сюда. Откровенного предательства не предлагаю. Всё по чесноку. Пускай за тобой придёт, раз в натуре братан! Сменяет себя на тебя – поверю. Прощу. Отпущу. Обоих. И баб тоже. Ей Богу!..
«Не, дядя: тебе поверить – себя наебать!..» – подумал я. Но как-то неуверенно. Больно уж заманчивым казалось предложение. Колыхнулось что-то во мне после всего. К тому же Света с Андреевной… иного шанса спасти их не предвиделось.

– … Без выкупа отпущу. Не забогатею с полста тонн. Мне, знаешь, «лям» «зелени» нужен; в сутки. Так шо решай, Сибиряк! Твоё слово. Я всё сказал… – однако его голос продолжал гнуть меня под себя. – Другого расклада не жди. Пойми: не нужен мне боле этот хохол! Однако свидеться с ним должен. Повидаюсь – и отпущу. Слово офицера!..

«… Который из прапоров сразу в генералы. Хорошо, о чести офицерской не заикнулся, кусок позорный!» – прокосило меня. Вот как бывает: из-за одного кривого слова всё псу под хвост – коньяк, табак, прочий «рошен»…

Устоял я поэтому. Банан изо рта вынул. И рубанул:

– Художественному свисту не обучен! Не замполит. Скажу прямо. Наслышан: лихой ты вояка. Был. В ту войну. Только где она сейчас, а где мы? На новой войне. Украину воюем; на её территории; по разные стороны; коренные русаки; дурдом!..

Меряться, чья правда правдивей, не стану. Лишь замечу: я, как-никак, украинский гражданин. Не хохол, твоя правда. Мовы не знаю. Но ты-то какого рожна сюда припёрся? Тебе что: за поребриком пошмалять некого? И не парь мне мозги за какую-то «Галичину»! Русским языком скажи: грабить пришёл. Пожирней здесь кусок, чем на любом Кавказе. Меня грабить, баб этих бедных, братана моего. А то – упаси кремлёвский господь! – и он вслед за Лёхой Розумом полезет на Екатерину Великую; которую, вообще-то, Елизаветой звали, эх ты, умник! По согласию полезет, заметь. «Сука не захочет – кобель не вскочит» на Руси говорят. Значит люб. Твоей. За свою я спокоен. Любила, любит и будет любить, даже если во мраки уйду. Такой она человек. Украинка, хоть по-украински тоже со словарём. За то и люблю. И в анках – мексиканках не нуждаюсь. Стою за неё, за братьёв, за всех нас. Против тебя. И стоять буду, пока не завалишь!..

Таков мой ответ. Окончательный. Так что давай меня к стенке живей. От пули дай гикнуться, как солдату. Последнее желание. Уважь, бача. Чай, не басмота друг другу. Не то тебя прислоню. Ежли уцелею. Чудом, не по твоей милости. На неё не рассчитываю, поскольку братишку тебе не продам! Предательство – оно всегда откровенное; другим не бывает. Усёк, прапорщик? И не надейся: не салага я – дважды два по жизни сложить могу. Под своё «честное офицерское» ты нас обоих разом на ноль помножишь!..
Удивительно – он выслушал меня до конца. Не перебил. Разлил остаток коньяка. Мне – по ризку.
– Пить на брудершафт, конечно, побрезгуешь. Но третий – дело святое! Потянем, разведка. За тех, кого с нами нет…

Махнул я стакан. Помянул пацанов по Афгану. Ушедших в эту войну помянул. Наших, сепаров – всех, с кем сводила судьба: «Шут его знает, в каком полку придётся служить: небесном или подземном…» Шучу. А на полном серьёзе – и себя заодно помянул.

Помянул меня и он. По матери.

– ... Грамотный, да? Офицер, твою мать! Героя из себя корчишь? Ни хуя! Гарантирую: уйдёшь по-солдатски. Но не сам…

Выложил он мне всё про заложников. Спокойно, словно о посторонних речь. И о вашем с ним разговоре, сержант.

– … Кончит он их. И себя, порода интеллигентская. Не отделаться тебе легко, Сибиряк! Кучу народа за собой в могилу утащишь. Братана, баб четверых, ребёнка малого. Украинских граждан, мать их так!..
После этого в стену пустой бутылкой запустил. Не от ярости – психология. Добивал, меня, гад, по полной.
– На жалость не бью. Спрошу только: ради чего? За Украину? Так она же тебя первая и сдала! Знаешь, хто мне данные по тебе слил?..

Услышав фамилию эсбэушного подпола, я понял: пиздец. В живых после этого не оставляют.

– … На шару, считай: за триста баксов. Но братву твою, жмот, придержал. До поры, за отдельную плату. Выходил на меня сегодня по нашим каналам. Обещал твоих на бабло раскрутить. Торговался. Пятёрку «зелени» за тебя хочет: комиссионные. Только не будет дела. Поздно. Остохуели мне все вы, твари продажные, с вашей блядской Украиной! Всё, Сибиряк, конец связи!..

***

Хлопнув дверью, он вышёл. Лязгнул замок, и я… как настрочит со временем какой-нибудь борзописец, вроде хламреда, «стал готовиться к достойному концу». Непременно настрочит, вот увидите. Из Библии цитат надерёт, «Слава Украине!» прилепит и премию отхватит Шевченковскую. Ты же, сержант, если вдруг надумаешь рассказать за нас, напиши: ни хера подобного!

Библией я, правда, ещё раз воспользовался: на парашу сходить. Ей богу, не подыхать же засранцем! Пронесло меня. Не со страху – бананы в пузе заиграли, пополам с коньяком. Мог, конечно, попросить. Не захотел клянчить: у конвойных – бумагу туалетную, у их бога – жизнь. Поэтому подтёрся остатками «Откровения», смыл их в «очко» и взялся докуривать свою последнюю в жизни сигару.

Я пеплил на пол, жалея лишь об одном: когда гикнусь, не стать мне пеплом. Вместо по-христиански прикопать, скинут эти, мать их за ногу, православные мой «униатский» труп в заброшенный шурф. На тела тех, чья кровь запеклась на этом полу. Нет, лучше уж пеплом. И по ветру его развеять, будто не было меня и в помине...
Но я пока был. Поневоле приходилось кумекать. О том, почему ещё жив. На месте коменданта я бы себя минимум трижды кокнул. Вместе с пустопорожней говорильней. Да такова, видать, эта война: бесконечный трёп со стрельбой в промежутках – для связки слов. Кстати, сержант: твой Достоевский, будь жив, крутую карьеру на ней сделал бы. Если уж советский прапор в генералы вышел, то он из подпоручиков до комбата дорос бы, как пить дать. До замполита – так точно. Мочить по уму – без понятия, зато понтов! Но почему этот призвезденный меня не шлёпнул? Хоть и тварь он изрядная, но не «дрожащая», как нестроевой Федя Раскольников.

И тут я допёр: из чисто русского «а поговорить». В натуре: не с кем ему здесь, сердешному, словом человеческим переброситься! А без этого гибридная вакханалия – запой в одиночку. Самоубийственный, какой и стальной организм не сдюжит. Ведь ныне мало просто уничтожить врага. Прежде необходимо доказать: прав именно ты, не он. Зачморить вражину в Твитере, Фейсбуке, «в Контакте», перед лицом миллионов подписчиков. Мол, жить так, как он – смертный грех! Пусть кается и подыхает с миром. Чтобы пепел сожжённых по новой Хатыней не стучал в сердца пользователей соцсетей. Эффективней удобрить им рапсовые поля. Дабы собрать рекордный урожай, переработать его на экологически чистый биодизель, заправить под завязку высокотехнологичные «абрамсы» с «владимирами». И марш-марш вперёд в очередные палестины. В огород к следующему несогласному, предварительно метнув туда камень…

Аллах его знает, почему эта заумь приблудилась напоследок в мою башку. Табачок так подействовал, что ли. Настоящая «Гавана», чёрт подери, не какой-то самокруточный Иоанн!

Докурил я, значит, и распрощался с жизнью. По быстряку, благо особых сантиментов за мной отродясь не водилось. Младшого брательника вспомнил. Тайгу родимую, где он лесной генерал. Дочурку мысленно поцеловал, и тебя, жена; за всё хорошее поблагодарил. У вас, братишки, прощения попросил. За то, что втравил в это дерьмо. И аллес капут. Брякнулся на койку, сомкнул глаза, и – верите – задремал. В надежде: «Авось, во сне приговорят. А нет – со свежими силами к стенке стану…»

Подняли меня ближе к полуночи. На руке, которая растолкала, натикало 23:12. Всю дорогу в плену без «котлов» –засада! «Амфибию»- то мою после задержания отжали. Завязали мне глаза каким-то грязным тряпьём, типа тактического платка, вывели во двор, к машине. По работе движка догадался: «Лада» - шестёрка. Усадили на заднее сиденье, меж двух конвоиров. Без Светы с Андреевной. И покатили в последний путь. В самый мрак августовской ночи…

Минут через пятнадцать остановились. Думал, у шурфа. Ан нет. «Опаздываем, командир! Ксивы на него в порядке, ваши в курсах», – голос сопровождающего показался знакомым. «Ёханый бабай – граница! – раньше, чем «где я его слышал», просекла моя башка. – Неужто гэбью на растерзание? Лучше уж в шахту: со связанными руками, вниз головой. Страшный конец, однако, безвестный. Щадящий. Мои надеждой жили бы, а так… слепят из меня за поребриком то, что надо кремлёвским пропагандонам. И раструбят на весь мир: украинский террорист! Брательнику карьеру сломают. Моим жизнь перегадят. И дочь – не сирота, и жена – не вдова. Мучиться станут долгие годы. И я. Пока не сдохну: на особом режиме, средь вечной мерзлоты, в камере-одиночке. Но почему один? Где Конфета с Андреевной? Может, их уже того?..

Чёрные мысли грызли голову. Но: «Думай, разведка! Не бзди: в любом случае, шанс у них есть, и немалый. Или – или, пятьдесят на пятьдесят. Впрочем, и твои ставки растут, сибирский ты униат. До фифти-фифти, как выражаются америкосы…»

Соображать приходилось на слух, на нюх и на ощупь. От границы мы помчали по ровному – не чета нашим колдобинам – шоссе. С заездом в населённый пункт. Как я догадался, в Гуково: не один год туда-сюда с «контрабасом» мотался. И не ошибся. Судя по количеству поворотов (считал), меня доставили в центр, вытащили там из машины, погнали на второй этаж какого-то офисного здания, провели по коридору и втолкнули в кабинет, где пахло не фээсбэшным протоколом – успешной коммерцией: кожаными креслами, армянским коньяком, кубинскими сигарами.

Наконец мне развязали глаза, и я увидел хозяина кабинета. Попыхивая «Гаваной», комендант восседал за роскошным – красного дерева – столом, на котором вместо пепельницы белел человеческий череп. Без погон и кубанки, в модном полотняном костюме, загорелый дочерна под солнцем Провальской степи, генерал-прапорщик смахивал на фартового коммерса, знатно оттянувшегося где-нибудь на Мальдивах. Однако шикарный видос не скрыл: забот у крутого мэна полон рот.

– Салам, Сибиряк! – Мрачно. – Не чаял с тобой больше свидеться. Пришлось… – в его взгляде читалось: «Разорвал бы гада!..» – Много базарить некогда. Сразу по теме. Приказано тебя отпустить…
Что? Я не поверил своим ушам. Ждал любой подлянки, только не этого. Правда, сердчишко-то ёкнуло. Но ролики в моей башке крутились по-прежнему хладнокровно.

– … Жаль, не списал тебя вовремя! – струя пахучего дыма бессильно разбилась об моё лицо. – Теперь, вишь, не с руки. Скажи спасибо… – он назвал Юнкера; я обалдел. – Мазу за тебя потянул, заступничек! Какого ж ты молчал, шо наших спасал?
– А то что: орден бы мне за это вручил, или премию выписал? – нашёлся мой язык. И мигом нарвался на рык.
– Ордена хай тебе Параша цепляет! Крест Мазепы, с закруткой на спине. И грошей от меня не жди! Хунту кормишь – знать, и себе на пожрать намутишь, папаша! А ’от стременную, так уж и быть, налью…

Положив раскуренную сигару на череп, он набухал в стаканы «Наири» двадцатилетней выдержки. До краёв. Мне и себе. Но пить не спешил.

Погодь. Скажу, пока тверёзые. Надеешься легко соскочить? Х…я! Уговор за одного тебя был. Эти две дуры остаются при мне, усёк? До десяти ноль-ноль. Ежели к означенному времени не прибудешь… – он назвал и заставил меня повторить адрес – … К своим, так сказать, братанам, придётся этих тёток – сам понимаешь. В отместку за двух баб с дитём, которых положит твой «брат-2». Этот сможет, не сомневайся. Я его получше твоего знаю. Жалостливый, правда, местами; водится за ним такой грех. Однако прими к сведению: корешей он сроду не подводил. Рука не дрогнет. Даром, шо ли, Злым окрестили…

В этот момент в его айфоне громыхнуло «Прощание славянки».

– Всё путём. Отпускаю, как уговаривались. Предупрежу, само собой…
После звонка он с матом грохнул мобилой об пол.
– … Абонент вне зоны доступа. Конец связи! – Мне. – Думает, состыкуюсь со Злым. Разогнался, сопля московская! Один хер по-моему будет. Шоб допёр, Сибиряк, с кем воюешь! С бабами и детьми. Учти: ежели шо – тебя и твоих уродов из-под земли достану! На ремни порежу, без наркоза, вместе с вашими выводками. В заложниках у Злого – баба моя, дочь и внучка. Вкурил?

Пепел «Гаваны» свалился с черепа на стол.

– Время, атаман! Рискуем не успеть, – за моею спиной, озабоченно, знакомый голос. – «Шоха», по ходу, отбегалась…
– Не суетись, Сызрань! Возьмёте с Абреком мой «Кубик»…
Я оглянулся. Точно: сызранский казачок!
– … Номера смени. Шоб ни одна шавка легавая по дороге не гавкнула. И в темпе на Белгород. Оттуда – к нашей дыре в границе. С «зелёными» я порешал. Перебросите этого… на сопредел. Крайний срок – семь ноль-ноль. И мухой назад. Вопросы?
– Вопросов нет!
– А дальше, разведка, всё от тебя зависит. До города сорок кэмэ, на кону пять жизней. Гляди, не оплошай! За это и вздрогнем…

Коньяк пошёл, как вода. По жилам побежало предательское тепло.
– Уматывай, Сибиряк, пока я добрый. Но всоси: попадёшься ещё раз – в землю закопаю! Живьём. Нет нам вдвоём места на белом свете!..

***


В 0:35 Сызрань, Абрек и я выскочили на трассу «Дон». И на ста тридцати километрах в час через Миллерово погнали на Россошь; оттуда на Алексеевку и дальше – на Белгород.
В общей сложности, предстояло преодолеть шестьсот с гаком кэмэ. Проскочить полтора десятка населённых пунктов, благополучно разминуться не только с ментами, но и с бандюками. Года три уже в тех краях орудует бригада беспредельщиков. Ставят «ежа», тормозят крутую тачку и всех на бишбармак. «Хотя, и мы не фраера! Два сотых АК с подствольниками, три «Мухи», ручные гранаты имеются. Если чё – от взвода отобьёмся!» – похвастался словоохотливый волгарь.

– Я твои понты, бача, ещё тогда срисовал! – трещал он, угощая меня (и где только отжал!) бесфильтровым «Житаном». – Не сразу, но срисовал: не вчерашний. Свистишь, думаю, за племяша. Завалить, что ли? Передумал. Раз мы за себя у вас против америкосов воюем, то вам на своей земле сам Бог велел! Положим, правда, конкретно: мы – вас, вы – нас. Но кто-нибудь да останется. Должен же, в натуре, хоть кто-то завязать с братоубийственным беспределом. Не зверьё ведь!..

Абрек за баранкой молча нахмурился. Смуглый, чернявый, кареглазый. Кавказец, но не чечен. То ли аварец, то ли аджарец, может, ещё какой абхаз – Аллах его разберёт.

– … Извини, братан, не за тебя базар, – хлопнул его сзади по плечу волжский татарин. – Ты – другое дело. Казак! Водку пьёшь, сало жрёшь, в бога православного веруешь – значит, русский…

В ответ – ни гу-гу. С языком проблемы или от природы молчун – не важно. Важно, что норовистый «Мерседес» - «кубик» под лихим джигитом вёл себя, как объезженный рысак. Классный водила! Не в обиду будь сказано,

Серый, не хуже твоего. Зато Сызрань трындеть мастак – копиенный ты.

– … Кто зверь – так это комендант. Натуральный зверюга! Все перед ним очкуют. На моей памяти, Сибиряк, только ты не зассал. Уважаю! Говорю же: с первой Чечни его знаю, – втолковывал мне говорливый казачок. – Взводным он был, я замком, Абрек – ефрейтором. Череп на столе видал? – Я кивнул. – Нашего взвода боец. Срочник, сирота детдомовский, девятнадцать годков. Ванечкой звали…

Сокрушённый вздох, глубокая затяжка, и пошёл ездить по ушам.

– Весной девяносто пятого пропал пацан. С блока к ручью попёрся, за водой. В «зелёнку», один. Баран!..
Утащили его «чехи» в аул. Позже от местных узнали: мучили его крепко. Ломали. Крест нательный заставляли снять. Добровольно. Веру их чёртову принять.

Не повёлся Ванечка! За то ему секир-башка. Голову отрубили, к выстрелу от РПГ привязали, пальнули. Нам вернули. На испуг взять пытались, шакалы!..

Поднял взводный Ванечку за волоса и перед строем пронёс. Возле каждого остановился: попрощаться по-христиански. Двое салаг в обморок. Поцеловал он крайним братишку зажмуренного и в вещмешок схоронил…
Руки чесались раздолбать тот аул под ноль. Нельзя! ОБСЕ разное развоняется, трибуналом запахнет. Засаду мы тогда посадили у ручья: «чехи» туда тоже по воду шастали.

За сутки отловили двоих подходящих. Бошки бритые, рожи мохнатые, правое плечо от приклада вспухло, на указательном пальце ружейная смазка. Ништяк! Кляп в хлебало, завели подальше и приговорили. Топором. Взводный тем салабонам приказал. После у них крыша съехала. Комиссовать пришлось. Зато живые. Повезло: к лету трое нас от взвода осталось…

А от Ванечки, считай, ничего. Тело так и не нашли. Песка для веса под цинк закатали – афганский вариант. Остальное взводный сторговал, за бакшиш. Под память приспособил; пусть не вечную, однако ж. Лично. Рукастый мужик! И котелок варит. «Зароют – ни одна собака об нём не завоет! – рассудил. – А так послужит пока. С нами покурит: вчетвером всё веселей. При мне будет. Улечу до срока – на пару загребёте…»
Вот и мотается с ним Ванечка, с войны на войну. И мы заодно: вместо ординарцев пожизненных. Скажи, Абрек?..

Тот молчал. Лишь зеркало заднего вида зыркало на нас кипящими, как адская смола, глазами.

– Молчишь? А я скажу. За себя… – Сызрань несло. – Кто я есть? Добытчик. И этим горжусь! Идейный боец за денежные знаки. А за идею пусть лохи дохнут! Идеалы, долг – понты голимые! Мы-то с тобой, Сибиряк, долги свои давно роздали. Знаем: неблагодарное дело – война. Даже самая праведная. Родина нас не забудет, но и не вспомнит: жрал ли ты сегодня, ветеран. Турнули меня из армии после Чечни – насчёт боевых залупился. Типа, не вякай, не то посадим. А кушать-то хоцца! Вот и добываю на пропитание, как умею. Частным, так сказать, образом. Не по беспределу, заметь. Максимум, чё могу – серьги из ушей дёрнуть. Ухам-то чё? Ничё – зарастут; не душа. Иначе нельзя: на меня вся надежда. Двух дочерей на выданье имею. Без приданого кому они на хрен нужны? Полкило «зелени» в дом приношу – и порядок: годик-другой мирно пиво пью, жена с тёщей не гавкают. До следующей войны. Хотя эта, по ходу, крайняя. Остопиздело! С Крыма на ней, своё взял втройне, а она, блядь, не кончается. Пора бы уже. Пускай молодняк воюет, кому охота. Типа Анки. Коза!..

Помянув ее, он завёлся по-новой. И жужжал без умолку до самого Белгорода…

Он умолк лишь на подъезде к заставе, на участке которой планировался переход. Абрек всю дорогу молчал. Настал мой черёд открывать рот. Не шибко-то и хотелось. Однако прорвало. После того как на месте со старинными подельниками повидался. С российскими погранцами.

Смотрели они на меня – ухохатывались. Дескать, как же тебя, Толян, угораздило: из честных контрабандистов да в правосеки. Совсем нюх потерял, старый лис!..

Прикол в том, что дыра казачков чудесным образом совпала с нашей, где мы Студента перебросили. Хотя, что удивляться: контрабандные тропы не зарастают. «Зелень» на них стригут чаще, чем газоны перед Госпогранслужбой. Не один год там топтался, каждую зелёную фуражку по обе стороны знаю, как облупленную.

Ввели меня федералы в курс дела. Мотай, мол, на ус. С началом войны «контрабас» поприжали. Теперь опять дали добро. Ваши, с самого верху. Возвращается всё на круги своя. Бешеными темпами. Маняй – и тащи спирт, горючку, курево, пищёвку. По отдельному тарифу можем и круче ширпотреб организовать: оружие-взрывчатку, тачки отжатые, живой товар, вроде тебя. Личностям разным, типа коменданта. Навар у него – будь здоров. Ну и мы не в накладе. Ваша СБУ с нашей ФСБ горшки для блезиру побила. В натуре же – мир, дружба, жвачка.
Недавно жене одного вашего путёвку в Сочи подогнали. Через нас на отдых выезжала: в брюликах вся. Кэша в сумочке незадекларированного десятка баксов. Муж отпускные – пропускные получил. За месяц. Даже не прапор – старшина, рядовой контролёр. Хорошо стоит, мелочь пузатая, в «хлебной» смене. И стоять будет до самой пенсии: кому надо заносит.

А впрочем, это ещё цветочки. Спецы наши к вам, как к тёще на блины, шастают. Ваши прикордонники их в упор не замечают. Не за красивые глаза, ясен пень. Недосуг им: оборону крепят. Канавы роют, «колючку» тянут – «Стену Коломойского» лепят. Забором от «брони» городятся. Курам на смех! Денежки ваши народные в землю закапывают. А границу по Донбассу просрали! Четыреста кэмэ. Уголёк оттуда в Россию идёт. Беспошлинно. Ждём: по осени на Украину возврат. Через нас, эшелонами. Тогда заживём!..

Потому завязывай, чудак-человек, со своею дурацкой войной. Пока башня цела. Айда к нам. Подняться дадим, по старой памяти. Не то станет твоя Украина федеральным округом Новороссия – и прикроется лавочка. Возвращайся скорее, блудный сын советской Сибири. Проверенные партнёры в нашем бизнесе на вес золота!..
Ничего военного я от них не услышал, но зло взяло. Главное ведь не что сказано, а как. Со смехуёчками, снисходительно, по панибратски – словно начудившему пострелу старший брат выговаривает. Хотя самый старый из них в сыновья мне годится.

Я же, сцепив зубы, лыбился в ответ. Терпел. Приходилось.

Пробило меня, когда «ленточку» рвали. Загнул я крепко. На «ё», на «б» и на остальные буквы великого – могучего. Насчёт того, что пора второй фронт открывать. Иначе эта сволочь продажная во главе с верховным гавнокомандующим всея Рошен страну проторгует! Ведь если беда, то для всех одна. Или не фиг втирать народу за Отечественную войну. Сталин, поди, шоколадной фабрики в Рейхе не имел. Сыном своим, Яшкой, пожертвовал; и Ваську на фронт отправил. А у нас одни в котлах варятся, голые – босые; другие у корыта трутся, в элитных камуфляжах. Родню свою в тылах пристроили, для пиара. Слепят себе по осени героические биографии да в Раду пролезут: за народный счёт, на народную шею. Такие вот принцы Гарри в Кандагаре, на одном с подданными блокпосту. Турчиновы, аваковы, яценюки, пашинские, луценки и прочие парашники – ненавижу! Под Анкин пулемёт, всех, собственноручно, с превеликим удовольствием!..

Загибал я, короче, так – даже казачка проняло. Из бумажника сотку баксов достал. Мою.

– В расчёте, бача! По нулям. Извини, ежли чё. Занесёт в Сызрань – звякни: «Жигулёвского» попьём, водчонкой полирнём…

Шариковой ручкой номер мобильника нацарапал. За неимением другой бумаги, прямо на купюре. Ткнул мне, вместе с моими водительскими правами.

– Остальное у коменданта. Велел передать: рыпнешься против него – подставит. Конкретно. Говорит, позавидуешь, что к стенке не прислонили…

Я опешил. Не от этого. Неожиданно Абрек вложил в мою пятерню свои часы.

Ё - моё: «Брайтлинг Профессионал»! Штук пятнадцать у. е, не меньше. Целое состояние.
Угрюмый молчун добыл из кармана «Вашерон» по цене «Лексуса». Сверил время, оскалился напоследок:
– … Правылна твоя ыдут: по Масква. Ходы туды, дарагой!..
И автоматный ствол то ли лезгина, а может, осетина подтолкнул меня в Украину.

***

Рванув через посадку, я успел на восьмичасовую электричку. Заскочил в крайний сзади вагон, выдохнул: поехали! Прибытие по графику в девять тридцать. В 10.00 буду на месте. Если ничего не заклинит. Значит, ищи связь, разведка. Срочно. «Трубу» - то раздолбанную, будь она при мне, по-любому не оживил бы. Да и шут с ней: комендантов трофей, вкупе паспортом и афганской ксивой. Единственное, жаль «симку». Компромата с неё не снять, но куча полезных контактов гавкнулась.

Ничего, гуртом восстановим, решил я. Главное – текущий вопрос разрулить. И обратился к пассажирам:
– Уважаемые граждане! Разрешите воспользоваться мобильным телефоном. Всего один звонок…
Ноль на массу! Молодняк тупо залип в гаджеты; народ постарше равнодушно уткнулся в окно, словно не к нему речь. Тоска меня прокосила, дикая: «Кому ты нужен такой: вонючий, отмудоханный, с перегаром! Упадёшь, сдохнешь – переступят брезгливо и выйдут спокойно на своей остановке, кугуты чёртовы!..»

Пришлось менять тактику. На ходу. Достаю из шорт купюру, подымаю над головой, как знамя полка, и снова в атаку:

– Внимание: акция! Куплю мобильник. Любой. В рабочем состоянии. Плачу наличными. Цена – сто долларов…
Другое дело! Всеобщее оживление. Полста пар глаз на меня вылупились. Однако продавцов не видать. Тащусь по проходу, точно сквозь строй себя прогоняю. Сыпется отовсюду, хуже шпицрутенов: «То не гроши, то приколы, га-га-га!.. – «Белка» мужика цапанула!.. – В натуре алкаш. – Ни хрена: нарик! – Одын хуй сыняк!.. – Шо стара: можэ нашого злыдня продамо – новый вторгуемо? Крутый, з Интэрнэтом. – Ты шо, старый, здурив: там же усього базара номеры!..»

– Эй, зёма, а ну, покажь! – за мной в пустой тамбур ломанулся расписной лет под сорок. Здоровый тушкан, кил девяносто, не меньше. – Не фальшак?
– Вот тебе от Франклина воротник! – сую ему сотку в самое рыло. – Щупай.
– Не фуфел…

Лапает купюру их моих рук. Пальцы потные, лёгкий тремор. А глаза завидущие с меня, уже мёртвого, котлы снимают.

–… Грязные. Обменка не примет, только банк. Там паспорт нужен. У тебя-то паспорт имеется?
– Не твоя печаль! Товар предъяви, – сотню в левый кулак, правый сжал.
– Без булды. Зырь сюды, – из кармана его спортивок ожидаемо выпорхнул нож – «бабочка». – Не кипешуй!..

Мочканул я паскуду. Втихую. С одного удара сломал подъязычную кость. В сортир затолкал, добил, обшмонал. Документов и денег нист. И мобила гавно: сраный «Сименс» разряженный.
Спустил её в очко. Труп на унитаз усадил. Дверь захлопнул. Замок ножом ковырнул – без ключа не открыть. Режик протёр. Забросил подальше на ближайшей остановке. И смылся в голову поезда. Попутно высматривая: у кого на крайняк отжать связь.

Опускаться до грабежа не пришлось. В город – удача – прикатили по расписанию. Счёт пошёл на минуты.
9:32

Выскочил на Привокзальную площадь – тачку взять. Облом: ни одной в радиусе. Вместо бомбил – до взвода ментов, крысы военкоматские, два автобуса. Приезжих шмонают, призывного возраста. Через одного к автобусам волокут. Фейк «Параши тудей» двухмесячной давности. Сегодня лично наблюдал. Видать, на фронте туго совсем…


9:33
Мои седины не возбудили тыловых блядей. Метнулся на круг трамвая. До места шесть остановок всего.

9:34
Снова везуха – успел. Расслабился. Через минуту новый напряг.

9:35

– Ваш билет! – заходит сзади амбал с биркой: «Контролёр». При нём ещё двое – качки. Высмотрели, окружили, сейчас начнётся…
– Удостоверение, – а ксива-то тю-тю.
– Предъявляем! – рычит амбал.
– Только после вас, – наезжаю в ответ. Вдруг самозванцы. Ни фига. Махнул он «корочкой», по-ментовски. Но фамилию я срисовал: Куприй.

9:36

Дурацкий расклад. Так вжопиться, впервые в жизни! И когда!..
Покраснел я, как целка перед абортом. Взгляд потупил, в карманах роюсь. Меж тем одну остановку проехал. Народ входит-выходит. Свободно. Казнят лишь меня, шакалы! За «Брайтлинг», не иначе.

– Быстрее, мущина, – с издевкой. Мол, хер ишачий у тебя в штанах вместо льгот.
– Извините – хлопаю себя по лбу – склероз. Кажется, дома забыл. Разрешите выйти…

9:37

Хер тебе, дядя! Три пары атлетических яиц загородили пути к отступлению.
– В трамвай же сесть не забыл, – ухмыляется Куприй. – Остановку без билета проехал, – достаёт пачку квитанций. Не меньше моей лапа. Косточки сбитые заросли. Давно не махался. Я же свои размял. Правда, работать сидя против трёх в стойке не с руки.

9:38

Давлю на жалость.

– Ребята, я действительно льготник. Инвалид…
Тот случай!
– Все мы в этой жизни инвалиды!.. – Куприй изображает Сердючку, качки ржут, зеваки пялятся. Трамвай почти на полпути к цели.
– Правда: инвалид войны…
– … с басмачами. Мужик, не будь бабой! Оплати штраф. Сорок гривен делов. И гуляй вальсом.

«За «басмачей» ответишь, щенок!..» В сердцах:

– Вас бы, бугаёв племенных, на фронт!..
– Такие, как мы, в тылу нужны! – довольная ржачка. – Нас и здесь неплохо кормят!..

«Кто б сомневался!»

– … Оплачивай, или вызываем милицию.

9:39

– И где вас таких понабрали? – замолаживаю. – Из ментовки турнули, наверное. За беспредел…
Ржут, как жеребцы строевые.
– Из Темновки. Со «строгача», по УДО. Через биржу труда, социальная реабилитация.

9:40

«Суду всё ясно. Хана, ребятки, приехали! Никто тебя, Куприй, за язык не тянул. Думал, хватит на сегодня убивать. Придётся. Четыре трупа всегда лучше, чем пять…»

9:41

«… Однако нужен верный манёвр».
– Что ж, – глубокий вздох – штраф, так штраф! – С кислой рожей тычу Куприю сотку. – Сдача по курсу…
Его глаза – как у того, в тамбуре. И качки в стойку на гоп – стоп.
– Честно: больше ни копья, – демонстративно выворачиваю карманы.
– Тогда на выход. У обменника…
«Годится! Почти добрался».
– … Там и рассчитаемся.
«Ага, в ближайшей подворотне. Трое на одного, классика жанра. Грохнете по кумполу чем-то тяжёлым. Или перо по старой привычке в бок. И концы в воду. В смысле, труп в реку, до которой пару минут хода…»

9:42

Ведут. Не дёрнуться: качки по бокам, Куприй впереди. Возле обменки сворачивает за угол.
– В следующей курс выгодней. Зацени заботу, мужик! Добрый я шо-то сегодня…
«… А я нет! К обменнику мимо кафе, через арку. В ней и отоварят. Соображай, разведка!..»

9:43

В забегаловке «чай-кофе на вынос». «Вода. Я – не Архимед, но эврика!..»

Скукожился, как дед старый. Мирно:

– Ребята, может, по кофейку? Угощаю. Штраф – само собой. Попал, так попал. Последнее желание…
«Хавайте быстрее! На шару ведь…»

9:44

– Последнее? Эт’ точно!
Тройная ухмылка.
– Можно и по кофейку, – тормозят.
«Тормоза вы и есть, шелупонь!..»
– Три «Якобса». Больших, двойных, растворимых. С сахаром?
– И со сливками.
«Губа не дура!..»

9:45

– Девушка, милая, в темпе!
«Пора!»
– Угощайтесь, товарищ контролёр…
«Делай раз…»
Крутой кипяток меж глаз.
– А-а-а-а-а-а!!!!!!
«…два…»
Качку справа – под дых. Левой.
«…три…»
Качку слева – в пах. Правой.
«…четыре!»
Куприю – тэцуй. Висок, наглухо.
«Один готов. Хода! На остальных мышцы не хватит...»

9:46

Рванул. Погоня. Петляю. Дворами. К реке. По-другому нарвусь на ментов.

9:47

Возле мечети, слава Аллаху, оторвался. Выскочил на берег – и в воду. В училище норматив в одежде на отлично сдавал.

9:48

Кролем, полста метров, резче: качки на берегу, по ходу, 02 звонят.

9:49

«Брайтлинг» – не фуфло. Исправно тикает. С набережной в переулок, на красный свет. Машины сигналят, на светофоре ГАИ. Повяжут – не успеть. Газуй, пехота!..

9:50

Опять погоня. «Москвич», как наш, только новей. Номеров не видать. Через разделительную – и за мной. Оперативно, суки! Менты на таком хламе не ездят. Братва Куприя. Догоняют. И потеряться негде. Принимаю бой!

9:51

Под ногами бутылка. Трах об забор – «розочка». Перешёл на шаг. Нагоняет. За рулём один. «Сделаю. Минута делов. Отставить: полминуты. Время!..»

9:52

Скрип тормозов. «Бью первым, на щелчок двери…»

9:53

– Сибиряк!..

9:54

Погнали.

9:55

– Серый, поднажми!..

9:56

Вписались в поворот, влетели во двор. Заскакиваю в подъезд.

– Седьмой этаж, командир, седьмой!..

9:57

В гору пешком: на всякий пожарный. Ноги не несут. На «крышу мира» взбегали, а тут…

9:58


На шестом – мордой в ступеньки. «Подъём!» Не могу. Тело ватное. Не чую его. Лишь душу. Благим матом орёт: «Дойди! На зубах. Ради всего святого. Души спаси, за какие в ответе…»

9:59

«Господи, помоги!» – и башкой о бетон. Руку зубами. Кровь, боль, ожил. «Броском вперёд!..» 9:59:59 – звонок! А «Москвич» во дворе, как резаный: Серёга допёр…

***

Когда командир умолк, до меня дошло: уже вечер. Всевидяшее солнце по ежедневному распорядку садилось за горизонт. Присмирев напоследок, оно плеснуло в окно червонное золото лучей; щедро разлило по застольному хрусталю драгоценный закат – как запоздалую награду за наши сегодняшние труды…
Впервые за полгода я заметил не складки местности – пейзаж. Правда, настолько отупел, что смог разглядеть только то, что пролилось с небес на дно моей стопки. Уставился в натюрморт из остывших пельменей и овощного салата, в который самое время мордой…

Почему-то вспомнился военпсих. «Надо бы попроведать его. Узнать, как Бетховен. Услыхал ли свою «Оду к радости». Цветочки-то на клумбе, наверное, зацвели. Бархатцы, которые чернобривцы. Жёлтым – любимый цвет душевнобольных. Успокаивает. В отличие от родственного золотого, чей блеск чреват сумасшествием. Блин горелый!..»

Я скривился. Снова язва проклятая долбанула. Прихватила так, что ни вздохнуть, ни охнуть – только сдохнуть. Закрыть глаза и уснуть сном осенних яблок – цитата из бессмертного Лорки. Говорят, его тоже расстреляли. В августе тридцать шестого, в самом начале гражданской бойни в Испании – точь в точь наш Донбасс. Тёмная история: труп ведь до сих пор не нашли. Хотя, если бы Фредерико Гарсия уцелел – отозвался бы очередной нетленкой. Значит, не дожил до осени своей жизни. Да и мне, смертному, надо ещё дотянуть до своего сентября…

Вслед за язвой меня грызонула залётная муха. Прямо в лоб. Спас, батенька! Хлоп – не прибил заразу. Лишь удостоверился: жив пока. Вместе с двумя парами голубых озёр и карими (своими собственными) глазёнками. Они уже далеко, за две с половиной тыщи кэмэ. В раю земном, куда, если всё окей, долетели менее чем за четыре часа. Не то, что моим: семьсот километров из Одессы скорым поездом минимум полсуток трястись. Долетели мухой – я снова отогнал сбившую меня с мысли паразитку. Над Чёрным морем, Турцией, Средиземноморьем, минуя Сирию, Ливан, Израиль, Иорданию. На высоте десять тысяч метров проскочили над ближневосточной войной. Такой же паскудной и бестолковой, как и текущая. Которой, даст бог, скоро конец. Знать бы, чей он бог и на чьей стороне. Ведь для многих по обе стороны фронта конец уже наступил…

Что ж, войны без потерь не бывает, как говаривал последний афганский командарм, чей героический зад прикрыл наш батальон. Мы со взводным прикрыли. Ближе братьев тогда. Теперь врозь. Хуже врагов. А если враг не сдаётся – его уничтожают. Так было и есть. Иначе, зачем мы, не глупые, видавшие виды мужики опять ввязались в гиблое дело. Воюем. Друг с другом. За себя. И против себя…

Та же каша варилась ещё в двух прожжёных – обожжёных котелках. Поэтому спирт по стопкам с хирургической точностью разлила рука старшей операционной сестры.

– Третий тост. Наш. Правда, сегодня помянули уже. Давайте за женщин. За Светлану, Лидию Андреевну, за матерей и жён. За тех, чьими молитвами вы, грешные, держитесь ещё на белом свете…
Мы взрогнули. На автопилоте. Я – за голубые озёра и карие глазёнки в том числе.
– … Надо их вытянуть! Сюда. Приму как родных. Ещё одну свекровь и вторую жену моего мужа… – в Её голосе зазвенела лёгкая лукавинка.
– И этого выблядка, мать его перемать, надо достать! – прорвало Серого. – По-любому доберусь него, через луганских. Урою! Но для начала гниду кагэбэшную удавлю!..
– Отставить! – громыхнул командирский бас. – Какая муха тебя укусила?
– Сепарская! – огрызнулся Серёга, шлёпнув себя по шее. Промазал – мелкая пакость с люстры высматривала очередную жертву. – Мочить надо таких уродов! Не партизанскими наскоками. Траками растирать, как они наших. Достоевскому нашему говорил, и тебе, Сибиряк, скажу: ухожу в добробат!..
– Тихо! – и тишина.

Бой-баба! Ей бы полком командовать.

– Значит так, мальчики. Сегодня никто никуда не идёт! Стелю всем. Утро вечера мудренее. Переспите – тогда решите, куда идти. Уяснили?..

Вместо нас обозвался дверной звонок. Настойчиво и беспощадно.

– Кто там?
– Откройте, милиция!..
– Началось!.. – скрипнув зубами, Толяндер бросился из кухни в комнату: за «Сайгой».

«Попали!» – прильнул я к дверному глазку. На лестничной площадке стояли двое. Капитаны: мент и военный. Оба с папками; оружия не видать. «Хотя погоны можно любые нацепить, а волыны под формой спрятать. Футляр с «калашом» в «Москвиче». Эх, рано Серый расслабился. Было ясно: за нами пришли. Не за сегодняшних минус двух. Столь оперативно ментовка в жизнь не сработает. Но кто? Люди взводного? Маловероятно. Эсбэушный подпол, стопудово. Прижмёт – этот ястреб и братьев родных уберёт. Нас – тем паче. Мы ему, что бельмо на глазу: до фига знаем…

– … Дай позырю! – медвежья лапа отодвинула меня от глазка. Опустила карабин, отсоединила магазин. – Порядок. Наш участковый…

Можно было не открывать: вдруг засада на лестнице. «Если так – отстрелят замок, зайдут и завалят всех, без вариантов. Вопрос в том, сколько мы их завалить успеем…»

Остальное за меня допёрла щеколда. Клацнув под хозяйской рукой, впустила в прихожую непрошеных гостей.
Ложная тревога – засады на лестнице не оказалось. На всякий случай я стал за форменными спинами. Отсканировал пришлых. Участковому не менше сороковника. Старый мент. И погоны заношенные. А верхняя звезда – новая. Недавно обмывал. Из сержантов в офицеры выбился, вечный капитан. Второй наоборот – армейская кость. Рубашка отутюжена, погончики под заказ: звёзды шитые. Ходячее приложение к уставу. С поправкой на должность: тридцати нет, а задница бабья. Тыловая, никакое не СБУ. «Сливки-ленивки» из резерва гавнокомандующего всея «Рошен»…

– … Правильно мыслите, – участковый одобрительно обозрел «Сайгу». Военному. – Заодно хранение оружия проверим. С прошлого квартала не заходил. – Толяндеру. – Вижу, хозяин: всё пучком…
– Так точно. – Хлоп! Мимо. Кусачая гадость атаковала сибирского медведя. – Сейф имеется, БК тоже; хранение раздельное.
– Вопросов нет. Ставьте карабин на место. Он вам теперь долго не понадобится…

Что за бред? Мы втроём напряглись; хозяйка побледнела.

– В темпе! Надо ещё семь адресов отработать, – поторопил он вояку, шуршавшего в папке какими-то бумагами. – Мешаем порядочным людям культурно отдыхать…

Нос лягаша с завистью унюхал лёгкий перегар.

– … Дело к вам, Анатолий Юрьевич. Могарычёвое. Рапорт на имя военкома писали? «Прошу добровольно» и всё такое…

Под утвердительный кивок уставная рука молча выцепила из кипы листов клочок бумаги с печатью.

– … Значит, мы удачно зашли. С вас бутылка! – Шлепок. Ментовская пятерня прикончила муху. – Как говорится, получите и распишитесь…
На клочке, рядом с нечётким от ксерокса тризубом, чёрным по белому ясно значилось:

ПОВЕСТКА.




Мой эпилог




Я закончил книгу и поставил точку

И рукопись перечитать не мог.

Судьба моя сгорела между строк,

Пока душа меняла оболочку.

(Арсений Тарковский)


***

После мобилизации командира наш «колхоз» распался. Нет, мы не разбежались. Просто каждого из нас война повела своей дорогой.

По-хорошему, Толяндеру надо было хотя бы пару недель отлежаться в госпитале. Но… за день он восстановил «утерянные» документы, за два – взял приступом медкомиссию и на третий, по всей форме, убыл в Киев: в распоряжение начальника Центрального ракетно-артиллерийского управления. А оттуда – приказы не обсуждаются – в глубокий тыл. На затерянный среди черниговских лесов арсенал: караулить поржавевшие от мирного времени снаряды-патроны.

Вслед за ним сорвался Серёга. Как и обещал, в добровольческий батальон: «Душу отвести за свой счёт». Смылся со своего «гарема» куда-то под Луганск. На «москвичке» КрАЗ Ивановича, с конспиративной «бакалеей» и с мандатом от стакановского Чапаева («на всякий пожарный; не пропадать же добру – деньги плочены»).
Я же… впрочем, обо мне погодя. Вначале о тех, кого помянул на страницах повести. Обо всех и каждом. Абзацем, парой строк, в двух словах. Если не эта война, то пусть хоть моя писанина о ней приобретёт подобие чего-то законченного.

***

Мой противник и подельник по детской войнушке – гвардии Жорка – дорос до полковника Вооруженных сил Российской Федерации. В отставке уже.

Весной 2014-го его фаловали на Донбасс: в ряды гиркиных – безлеров. Отказался. Наотрез: «Друзей детства и их детей стрелять не буду!..»

За это прессовали мужика конкретно. На принцип пошёл: «Звезду Героя на стол президенту положу!..» Отстали. Но через два года пристали опять – из СБУ. В Украину не пустили, на похороны отца. Мол, палачу братского чеченского народа въезд на территорию нашей страны категорически запрещён!
Помог я ему тогда, по старой дружбе. Вместе с Серёгиными луганскими. Заехал он домой через дырку в границе. Далее – через КПВВ. За взятку, разумеется. Хорошо хоть на сороковой день успел. Попрощался. А на полгода вернулся – и мать увёз. К себе в Россию, вестимо: «Не хочу, чтоб и твоя могилка здесь бурьяном заросла!..»

Тихоня Виталик тоже полковник. Нашего спецназа. Служит ещё. Не Герой пока. И не генерал: человечный слишком. Однако мужик – кремень! В Донецком аэропорту выстоял, от начала и до конца. По шабашу бойцов спасал из взорванного терминала. На себе выносил. Командир российских «спецов» на нашу волну прямым текстом вышел: «Пусть «броню» возьмёт и вывозит. Стрелять не будем, хоть и знаем кто. Слово офицера!..» Сдержал. Виталька на «мотовиле» двадцать «трёхсотых» с того света вытащил – кого ещё можно было: «Честь имею! И всё, чем могу…»

Да, кучу народа в АДу побили, с обеих сторон. С нашей – отца Игоря Александровича, усталого ротного-капитана и резкого бойца: однополчан покойного сержанта Конфетки – бараночки. Из десантуры, с которой его хоронил, лишь сентиментальный резервист уцелел. В госпитале лежал, осколками нашпигованный. У Дока, который пока не смылся в какой-нибудь Гамбург. Обижался страшно. Не на судьбу и прочее – на «киборг»: «Ох, і обізвали! Краще за сепарів придумать невклепні! Був би я роботом – хіба б мені боліло так? За Україну…»

***


«Слава Украине!»

Это – мохнорылый подъесаул. В ответ на моё: «Слава Кубани!» Мы по-прежнему общаемся в соцсетях – в одной группе с тюменским бандеровцем. И у меня нет никакого желания кончать с ним (даже вежливо, под лопатку).

После Крыма на Донбасс он не ходил: «Старый стал, ленивый ))). Не как этот, язви его в душу, атаман – босота ростовская. Под таких не подписываюсь. Хули я, чистопородный кубанец, в вашей донецкой степи забыл? Сами как-нибудь разберётесь…»

Всякий раз седая борода зазывает меня к себе. Заверяя при этом: «Не бзди! Раз тогда не положил, и сейчас не заложу…» Пишет, ностальгия замучила: «Эх, и славные выдались деньки летом девяносто второго! Ясно было, как Божий день: кто за кого. Не то, что зараз…»

«Ты прав, старина, – отвечаю. – Охотно помянул бы с тобой тот треклятый июль. Однако ни мне к тебе, ни тебе ко мне хода нет. А свидеться надо – пока окончательно друг дружке глотки не перегрызли…»
«Приезжай! – неймётся ему – На нейтральную территорию. В Бендеры. Ни одна сука тебя не тронет. Крепко там стою по бизнесу…»

Много лет он крутит дела с ветеранами местного ополчения. В доле с недобитыми молдаванами. Тарятся в Кишинёве левой «табачкой», «контрабасом» гонят её в Приднестровье и далее – в Украину. «Крыша» с той стороны железная: отставной майор – контрик. Он теперь в правительстве ПМР большая «шишка».

Что же до меня, то я не прочь съездить. Проведать Андрюху с его девчатами, «танкиста» - тракториста, вечная им Память. Трудягу Никифора. За трое суток боёв более двухсот растерзанных душ земле предал. Всех: своих и чужих. По-христиански. Хотя сам после того дурдома в Боге, говорят, разуверился. Но святой человек! Был. Десять лет как ушёл к пассажирам «красного Харона». Будете в Бендерах – загляните к нему. Поклонитесь и от меня. Где он похоронен, вам каждый скажет. Настоящая фамилия его – Северин.

***

Настоящие ФИО несостоявшегося олигарха поминать не хочу. Тем более, они и так на слуху. Отмотав из положенного червонца два года, VIP – сиделец добился пересмотра дела. И соскочил со строгача на волю. Невинным; пригодным вполне для Верховной Рады.

Заседает он там по сей день. Его пресс-службу венчает шикарный шиньон «золотого пера» региональной журналистики с комсомольским стажем.

В ближайших помощниках депутата – владелец гламурно – политического глянца: хламред.
С началом войны его чуткий нос мигом унюхал, что почём. А бойкий язык почесал по госпиталям. Выпотрошил очевидцев, натащил из солдатских мобил «отражёнки», разбавил всё это стратегическими мыслями Верховного главнокомандующего и Генштаба. В итоге получился не очерк – целый роман. С броским названием: «Изварино».

Свою «до боли правдивую» (цитата из предисловия), эпопею автор представил в Киеве, в канун Дня Независимости – 2015, аккурат к годовщине одноименного котла. При поддержке босса двинул её (прав был Сибиряк) на Шевченковскую премию. И с автограф - сессией – по двадцатке сверху от стоимости издания – покатил по стране.

На презентацию в городе я не пошёл. В Ю – Тубе смотрел. Публики в книжный магазин набилось: яблоку негде упасть. Патриотическая бабуля, тётка из церковной лавки, любопытная старушка из трамвая (ей по пути, а реклама в каждом вагоне висит). Охали, ахали, плакали, балакали – тираж, как горячие пирожки размели.
Скупились все. Кроме студента – «Самообороны Майдана». После сепарского Благовещения долго вычухивался. Слава аллаху, оклемался. Из нейрохирургии в армию просился. Не взяли. Тогда волонтёром на «передок». Беспилотники клепает – светлая, пусть и пробитая, голова.

Повертел он роман в руках, вернул на прилавок. Протиснулся к автору: вопросик задать. Дескать, знаете ли вы, фаховий журналіст, как болит контуженная голова.

– Конечно, – тот ему отвечает. – В юности менингитом переболел.
– А на «ноле» вы хоть раз были? – не унимается «Самооборона».

Объяснил ему тогда хламред прописную истину. Дескать, в литературе, вы, молодой человек – ноль без палочки. Чтобы писать правду о войне, не обязательно на ней быть. Высоцкий, к примеру, с его «Штрафными батальонами», во Вторую мировую пешком под стол ходил.

– Ну не воевал, не воевал я – что из того? – снисходительная усмешка. – Зато на следующей неделе с писательским десантом планируем высадиться в зоне АТО – в Краматорске…

Затюкали, короче, парнишку. Оттёрли из кадра. Плечом – Геракл-купидон в стильной майке, ради селфи с писателем. Раздался вширь бычок на тыловых протеинах. Такого разве что КрАЗ Иванович сдвинул бы. Не пропади он без вести при выходе из Иловайска. Под прямую наводку арты попал…
Богатырских останков в выгоревшей дотла кабине не нашли. Среди пленных его тоже не оказалось. Поэтому пенсия семье не положена, объяснил почерневшей от горя солдатке утопающий в кресле райвоенком. И, хрустя печенькой, посоветовал подать в суд: «Не ходите к нам попусту, гражданка. Будет решение о признании умершим, тогда и обращайтесь…»

Впрочем, если бы их нашли, вряд ли они вписались бы в героический текст упомянутой саги. Премии №1 её, правда, пока не удостоили. Но ко Дню Независимости – 2017 переиздали. Издание второе, исправленное и дополненное, на злобу дня. Где по-прежнему ни слова о Весёлом и его битой-перебитой роте. О ротном, которого до сих пор таскают за «измену Родине» то в военную прокуратуру, то в контрразведку. О навеки двадцатилетнем имениннике, чей прах в Провальской степи. «Оце вирішили з мужиками скинуться і забрати його звідти. Бо скільки ж він буде там лежать? – сообщил мне недавно Весёлый в телефонном режиме. – З сепарами уже домовилися. А з нашою СБУ – глухий номер. То ж заїдемо-виїдемо через Росію, раз все одно зрадники…» – идеальная до того связь прервалась.

Прослушали, записали, разъединили. Обычное дело в условиях гибридной войны. Контора пишет. Звук супер – цифра. Не допотопный кассетник с монологом Бетховена. Отговорился сердешный. Вместо комиссовать, на «таблетку» мальца посадили. «Груз-200» на лобовом стекле. Дослуживать. Санитаром. Мол, какой из такого боец.

Под Дебальцево его помотало, и под Авдеевкой. Дембельнулся чума чумой. Пил безбожно. С тем и ушёл. С крыши многоэтажки, на заре, лицом на восход. Но с улыбкой. Словно услыхал-таки напоследок свою «Оду к радости».

***

«Не уберёг, старый дурак! – сокрушался по этому поводу военпсих. – Знал бы, что его снова в жопу засунут, шизофрению в анамнез влепил бы. Но дудки: больше костлявой с косой мы никого не отдадим!..
«Мы» – это он с Марией Петровной. Муж и жена. Фиктивно или нет – вопрос десятый. Ради Игорька. Он уже совсем Игорь Александрович. Метр семьдесят пять, гренадёр, круглый отличник. Весь в отцов. Воспитанник военного лицея. Хотя о военной карьере речь не идёт: «Давить не будем. В любом случае, решать ему. Однако агитируем за медицинский. Ненавязчиво, личным примером…»

Семья у них получилась вполне. Ежемесячно, кровь из носу, в городок: на родительские могилы. На каникулах путешествуют. Половину Альп облазили, Черногорию почти всю. И конечно Карпаты. Зимой – лыжи, летом в поход труба зовёт. На полонину, к «синице» – матери старлея, которому вот-вот майора получать.

Ногу ему Док отстоял, но в строй не пустил. С первой оказией отправил на реабилитацию в Штаты. После неё поднаторевшего в American English офицера поступили в академию. Разнарядка, но всё ж. Прочат по военно-дипломатической линии. «… Лондон з Вашингтоном не світять. У кращому випадку – Польща чи Прибалтика. Хоча, дякувати й на тому. Війні… – его уши смущённо вспыхнули, как тогда, при нашем знакомстве. – Звісно, не годиться так говорити, але якби не вона, досі, мабуть, на взводі сидів би. А так в люди вибився. Багатьох вже вибили. Мені повезло. Нога зрослася, і я росту. Разом із війною клятою, котрій не видно кінця. А думалося ж, що скінчимо її у нашому Севастополі!..»

В нашу крайнюю встречу я, наконец, рассказал ему правду о Студенте. Не вдаваясь в причины, умолчав о Шахтёре. Не знаю, понял он меня или нет. Спецслужбам, по крайней мере, не сдал, и здороваться не перестал. Отыскал «крымского братишку» в Фейсбуке. Общаются теперь.

***

Что же до меня, то я активно переписываюсь с несостоявшимся Георгиевским кавалером в Мессенджере. Поэтому подробно наслышан о его дальнейшей судьбе.

Домой он добрался благополучно, со справкой от врача насчёт форс-мажора. Явился с ней на истфак. Однако дипломированным спецом в области духовных скреп так и не стал. Огорошил экзаменаторов. Не только подаренной старлеем вышиванкой – революционным взглядом на Рюрика – мазурика, «господин Великий Новгород» и восставших в нём «украинцев».

Посовещавшись с председателем государственной экзаменационной комиссии («Досталось парнишке от украинских бешеных псов!..») сердобольный декан вместо исключения с «волчьим билетом» перенёс защиту на следующий год. И срочно созвонился с родительницей бывшего президентского стипендиата: «Спасать надо вашего мальчика, пока не поздно. Такого намолол! Лет на десять строгого режима…»

Урождённая Гурвич мигом подсуетилась в кругах питерской судебной психиатрии. «Упекла меня на Пряжку. Дескать, перезанимался сынок. Я не в обиде. Многие великие там лежали: Бродский, Цой. При царе-батюшке – депутация Тверской губернии, в полном составе. Осмелилась прошение на Высочайшее Имя подать: о введении (с ума сойти!) Конституции.

Месяц там кантовался. О новгородском Вадиме заметки набросал: для будущей, так сказать, истории. А по концовке выписку получил. Диагнозов целый букет: неврастения, шизофрения, помрачение рассудка и прочее горе от ума. Местами невменяем, а потому неподсуден. Полезная, чёрт подери, бумаженция! В современной России круче любого диплома…»

Не остепенился Студент. До сих пор. То ли вечным студентом, то ли форвардом стал, фан «Зенита». Вместо защиты играет теперь в нападении. Популярный в кругах несогласных блогер. «Оппозиционер, но не дерьмократ. Не изменил ни себе, ни Родине!..» Свято веря в свою Новороссию и славянское единство, с патриотической колокольни обличает политику Кремля. За что регулярно выпадает из Сети: то в бан, то в кутузку. За четыре (времечко-то бежит!) года даже в Лефортово побывал. Однако везде его хранит полезная чудо-справка.

А для полной клинической картины сообщаю: недавно наш с Толяндером пациент женился. С молчаливого согласия присмирелой маман. «Вместо благословения отрезала: «Может, хоть внуки умнее будут! Когда меня не станет, должен же кто-то тебе, дуралею, передачи носить. Света, Лара, Вика – местные за тебя не пойдут. Разве что лимита…» Пришлось брать лимитчицу». Лукавит, шельмец. Не с первой встречной сошёлся. С беженкой из городка, гражданкой Украины. Симпатичная девочка. И продвинутая: в универ поступила, на иняз. Обмолвился о ней: «Родная душа!» Что ж, как на Руси говорят, совет да любовь.

И ещё: «Яке їхало – таке й здибало». Это к тому, что вместо венчания жених с невестой замутили такое кино про дружбу народов – Кустурица отдыхает. «Явились в ЗАГС. Я в косоворотке и смазанных дёгтем – для отвлечения – сапогах. Она в вышитой белым по белому – для конспирации – сорочке. С веночком вместо фаты. Перед самой росписью я его себе под рубаху спрятал.

Расписывала нас заведующая. Монументальная тётка a-la Валентина Матвиенко. Едва унюхала мой великорусский прикид – митинг устроила. Позвала из коридора другие пары и давай: народный костюм, вековые традиции, исконно русский патриотизм, духовные скрепы. Минут десять гундела, пока не объявила нас мужем и женой. В этот момент я веночек достал и на законное место торжественно водрузил. Поцеловались мы с благоверной страстно, взасос. Публика «горько – гірко» орёт, по приколу. Вижу, до тётки дошло, наконец, где чьи лапти. Глянула на нас, да как заорёт: «Следующие!» – «А мы?» – интересуюсь ехидно. – «Свободны!» – на такой ноте – словами не передать!..

Свадебное видео, само собой, слили в U- Tube. Может, и мои бойцы видали, не знаю. Ни один не обозначился. Наверное, того… Шахтёр – тот лайкнул бы, непременно. С понятием был мужик, не злой, хоть гуцулов и не любил. Вечная ему Память! Жаль, вы его не нашли…»

***

И мне жаль. Я ведь действительно искал труп Шахтёра. Похоронить по-человечески. После освобождения городка излазил злополучную посадку вдоль и поперёк; под каждым кустом смотрел, каждый метр бурьяна обшарил. Местных расспрашивал, сапёров, поисковиков – всех, кто неопознанными останками занимался. Глухо, как в танке…
В июле до меня дозвонилась его мать – на девятый день после того как мы подобрали Студента. Глухой, полный отчаянья, старушечий голос. Пришлось ответить. Так, мол, и так, ваш сын просил передать: на заработках он. Из Киева в Красноярский край махнул – на лесоповал. В таёжную глухомань, откуда захочешь – не дозвонишься. Поэтому не беспокойтесь. Ждите…

Наврал ей, короче, с три короба. В красках, с подробностями – не хуже залётного жигана из моих девяностых. Как «симоновы» (где они, уцелел ли кто – понятия не имею). Как, рубль за сто, врали своим домашним и наёмники-осетины. Аллах их маму знает, где носит этих башибузуков земля (если ещё носит). Словом, солгал. Безбожно. Без шансов на прощение пресловутым творцом, милостивым (и то не всегда) лишь к тем, кто в него свято верует.

Я же верю убийственному был. В святую правду, которая убьёт старушку-сердечницу; навредит рыжему – копиенный папаша – выпускнику академии; лишний раз заставит страдать набожную «синицу».
Впрочем, кроме показаний единственного (вдобавок, сомнительного для официального следствия) свидетеля мне совершенно нечего предъявить им в доказательство своих слов.
Что ж, «нету тела – нету дела», рассудила моя оперская совесть. Пускай запомнят Шахтёра таким, каков он есть. Любят его, ненавидят, жалеют, презирают – не важно. Главное – пусть надеются и ждут. Пусть верят. Так решил я – хоть и не творец, но всё же соавтор этого сюжета. И на том аминь.

***

– Бог с ним, с бизнесом, – утешала меня и себя Юля-Чистюля, улетая в Рим. – Разживусь валютой, вернусь – развернусь. Собственную гостиницу открою. Если будет смысл сюда возвращаться. Пойми правильно: я – не дезертир! Просто нечем больше за Родину отвечать…

Прекрасно её понимаю. В 2014-м, отстояв город, безотказная боевая подруга потеряла большую часть клиентуры. Прежние хозяева жизни в обгаженных портках смылись на Рублёвку; новые в белье от кутюр умотали в Киев. Она же влила в оборону страны двести тонн «зелени» со своего кровного капитала. Безвозмездно, нажив за это почётную грамоту от облгосадминистрации плюс налоговую проверку. Осенью 2015-го, накануне выборов в местные советы: дабы не рыпалась в депутаты от мелких лавочников и прочего нерентабельного для действующей власти электората.

Из волонтёрских рядов её тоже выжали. Спустя полгода войны на передний край выдвинулись волонтёры в законе – чиновничья рать, – превратившие помощь фронту в доходное дело и персональную карьеру.
Можно было, конечно, играть по их правилам: присосаться к государственному корыту и при поддержке силовиков регулярно доить средний бизнес в пользу министерства обороны. Или душещипательными постами в ФБ разводить народ на «нужды армии». Многие продувные бестии тогда поднялись. Набежали в волонтёрство на своих двоих, в стоптанных кроссовках, а через годик-другой нехилыми иномарками обзавелись, портфелями президентских советников и замминистра. И она могла. Не пожелала: «Честнее чужое дерьмо отстирывать, чем гадить людям в душу, последнюю рубаху с них «по благородному» сдирать!..»

В итоге весной 2016-го, рассчитавшись с персоналом за квартал вперёд, сногсшибательная умница 35+ (английский, французский, итальянский – свободно, немецкий, испанский – со словарём) прикрыла свою прачечную и смылась за бугор. В Италию, на заработки: администратором в нехилый (четыре или около того звезды) отель. По ходу, с концами. Из фоток в Инстаграм вижу: личная интеграция сеньоры Джулии в Евросоюз удалась. Замуж намылилась – подцепила какого-то местного мафиозника. Родителей к себе перетащила: «Пусть хоть на старости лет света божьего увидят…»

Вместо её элитного заведения (свято место пусто не бывает – центр города) теперь офис одной из политических сил. Татуированные крепыши отстирывают в нём репутацию бритоголовой элиты.
А вот у сладкой тётки, при всём желании, эмигрировать не получится. Невыездная, хоть и пустили по миру. Из-за обалденного – пальчики оближешь – торта. Истинно «Киевского», не по ГОСТу: с патриотическими лесными орешками вместо индийского кешью и прочего фундука.

Вкуснотища, он взял первый приз на всеукраинской выставке-ярмарке. В довесок лауреатка получила судебный иск. Оказывается, только «Рошен», с Липецким филиалом включительно, правомочна выпускать упомянутую продукцию. Поскольку является законной наследницей интеллектуальной собственности прихватизированной в девяностые Киевской кондитерской фабрики имени декоммунизированного Карла Маркса. Именно там разработали рецепт «Киевского» торта. При Хрущёве, когда главного интеллектуала всея «Рошен» ещё не запланировали.
Обо всём этом провинциальная мастерица узнала постфактум, из решения столичного хозяйственного суда, свалившегося на её бедную голову лавиной финансовых санкций. «В общей сложности, миллион гривен вынь и подай. А где их взять? Не наскребу, даже если продам квартиру, дачу и себя в придачу. Хотя… переживём. Главное, оба сыночка с АТО живыми вернулись. Досталось им, правда. Старшего под Марьинкой контузило, младшенького – на Светлодарской дуге…»

Подмогнул я чуток бедолаге: сыновей военпсиху сосватал, ей толкового адвоката подогнал. На пару с ним в Киев мотается. Судится в апелляции, в надежде иск до приемлемой суммы сбить. Шансов ноль целых, хрен десятых. Идти на мировую истец не намерен: ««Киевский» торт на лесных орехах – это же кощунство! Подрыв деловой репутации, фальсификат. Всё равно, что «Красная Москва» во флаконе из-под «Жадор»», – заявляет представитель истца. «Какой же он тогда «Киевский»»? – отвечаю. – Где в Украине это самое кешью произрастает: на Банковой, шо ли? Сами же кричите на каждом углу: «Купуй українське!..»»

Договориться, похоже, никак. Хотя представитель истца – наш с командиром знакомец. Из регионального филиала в центральный офис продвинулся. Женился на дочери второго зама первого референта главы компании. Большой начальник теперь.

Похоже, опять придётся его с рук накормить. Патентованным тортом вместо «Чайки», раз аппетит вырос. Или пугнуть слегка – рвануть показательно очередной магазин «Рошена». Как в декабре 2015-го. Помнится, тогда скромный – от брошенной под дверь «эргэдэшки» лишь стёкла вышибло – «ба-бах» наделал в городе много шума. Ещё бы: политическое ЧП. Эсбэушный ястреб для прикрытия задницы толстенный том справок собрал. Меня всё допытывался: не знаю ли я мужика средних лет в оранжевой куртке. Перед взрывом, дескать, крутился неподалёку. Откуда ж мне знать? Разве что в зеркало посмотреть. Хотя меня вчерашнего в нём уже ни одна собака не разглядит…

А куртейку, которой пришлось пожертвовать, действительно жаль. Раритет, времён Помаранчевой революции. Пару лет ещё можно было носить. В шесть карманов наган и пяток гранат легко помещались. На свалке давно истлела, оперативно сожжённая. Так что следствию не обломится. Пока…

Пока же караваны «Рошен» раскатывают по городу без прикрытия «брони». Разминаясь с остальным транспортом. В том числе – на российской регистрации. С началом агрессии он исчез, но сейчас опять курсирует по нашим магистралям. Автобусы город – Курск, город – Волгоград, город – Москва. «Белгород, едем в Белгород!..» – зазывают на железнодорожном вокзале разнокалиберные – от легковушки до «бусика» – «бомбилы». Вот только парнишки на белгородских номерах среди них не наблюдается. Видать, пришлось ему, в счёт погашения ущерба, продать своё раздолбанное «рошеновской» фурой тягло по цене металлолома.

***

По той же цене я прикупил целое орудие. Для добровольческого батальона. У брата эсбэушного подпола, складского майора.

Их семейный бизнес по-прежнему процветает. Осенью 2014-го ушлого интенданта ушли на повышение: со стрелкотни перебросили на артиллерию. В итоге мне удалось отмутить МТ – 12 «Рапиру» – замечательную особо мощную пушку, чей «укол» пронзает танковую броню, как нож масло. С консервации, в смазке, сактированную по пятой, браковочной, категории износа, когда «восстановление вышедшего из строя в результате долговременной интенсивной стрельбы ствола технически невозможно и экономически нецелесообразно».

Списанная на ожесточённые бои 100-миллиметровая красавица («целка, муха не сралась: меньше двухсот выстрелов за время эксплуатации!») была опробована на полигоне и приобретёна по цене новенького «ДЭУ». Вкупе с полусотней бронебойно - подкалиберных, осколочно-фугасных и кумулятивных снарядов, потянувших ещё на один южнокорейский «Запорожец». А для транспортировки пришлось раскошелиться на списанный после Иловайска «Урал» (третий «Ланос») с полным баком бонусной горючки.

Сразу после сделки орудийный расчет погрузился в кузов и убыл в зону АТО: мимо города, по Окружной, до Днепра и дальше – на Курахово. На предельных шестидесяти кэмэ в час. И ни одной ГАИ не взбрело в голову тормознуть нас. Едва завидев длиннющую – одного ствола шесть с лихером метров – дуру, все посты поворачивались к трассе спиной: во избежание прямого попадания и прочих проблем.
Проскочили, короче, с ветерком – за отдельную плату шурин складского постарался. Из старой милиции в новую полицию переаттестован, как ценный кадр; полковник уже. Вместо расформированного УБОП в киберотделе. В управление стратегических разработок и анализа метит, сокращённо – УСРА. Возьмут, куда денутся: без таких усратых действующей власти полная жопа.

А участковый – тот, с повесткой – переаттестацию не прошёл. Оказывается, в преступном «Беркуте» служил, ещё при Ющенко. За это вычистили капитана из органов. На восемнадцатом году беспорочной – бакшиш с торговок семечками не в счёт – службы. Хорошо хоть в Нацгвардию взяли до пенсии дослужить. Рядовым бойцом, вместе с кирзовым прапором и оставшимся на контракт («ФАП у нашому селі здох, а спиватись не хочеться») санинструктором. Под командой дебелого майора. Нынче вместо американского камуфляжа на нём уставной китель. Комплектацией бригады заведует. Вербовочных палаток по всему городу понатыкал. Там я с ним случайно и пересёкся. В шикарном, под викторианскую Англию, сквере.

По прошествии лет он меня не узнал. Но, повертев в руках мой героический военный билет, заверил: с распростёртыми объятиями примет безнадежно контуженного под свои знамёна. «На медкомиссии жалоб не предъявляете – и порядок: через неделю в строй. Для начала взводным к сапёрам. Мне толковые спецы позарез нужны. Воевать сейчас на аркане не затащишь; даже за деньги. Не то, что в начале – в казне голяк, а от добровольцев военкоматы ломились!..»

Взамен мне были гарантированы оклад, соцпакет, а через год – погоны младшего лейтенанта: «Тогда сразу на роту поставим».

В ответ я обещал «крепко подумать». С тем и слинял. Быстро, покуда опять на ястребиный взгляд не нарвался.

***

Стратеги четырнадцатого года тоже слиняли. На повышение.
«Говорящая голова» сил АТО – фактурный полковник – заякорился в Генпрокуратуре. Сменив декоммунизированную тельняшку на цивильный костюм, он непоколебимо, a-la Левитан, озвучивает борьбу с преступностью и коррупцией. На звёзды прокурорского генерала точно наговорил. Получит, не сомневайтесь. Без юридического образования и остальных заморочек. Получил же в личное пользование служебное кресло действующий генпрокурор, чей юрфак начался (и, дай бог, кончится) в колонии строгого режима. Тем более что комбриги-полковники, сварившие в котлах тысячи бетховенов и весёлых, давно генералы. Даже не корпусами – оперативными командованиями рулят.

Не в накладе и генерал-историк с белогвардейскими усиками да кучей орденов за порядок в тумбочке. В СНБО «сто двадцать третий» герой, первым замом. Хотя в последнее время героических интервью не даёт. Не иначе, над очередной диссертацией корпит. На актуальную тему – стратегическая роль компании «Рошен» в отражении российской агрессии. Тезис: толстая кишка у оккупантов тонка. Вывод: и потому непременно слипнется – от «Сливок – ленивок» липецкого филиала.

Уверен, столь глубокое исследование не на доктора наук – на звание действительного члена потянет. Всех академий сразу и не только.

Но круче всех продвинулся Брат-2 Литвина-1. Впрочем, после Иловайского котла его задвинули. Временно. Проведенное военной прокуратурой расследование доказало: в означенной трагедии виноват не командующий сектором Д, в разгар ожесточённых боёв драпанувший из ставки в Амвросиевке (после чего оборона сектора оказались обезглавленной, а кольцо окружения вокруг Иловайска окончательно замкнулось). Повинен российский Генштаб, поимённо и пофамильно. Ведь что мог поделать один генерал против нашествия целой орды. Передислоцировавшись со своим штабом в безопасное место, он принял единственно верное в данной ситуации решение, подчеркнул главный военный прокурор; по совместительству – родственник Литвина-1 по сестре.

В итоге через полтора года оправданный фигурант благополучно прошёл высшую аттестационную комиссию. Правда, против его грядущего назначения первым замом командующего сухопутных войск восстали даже отъявленные «порохоботы». Однако ныне им замазали рот. Недавно президентским указом неубиваемый стратег назначен Чрезвычайным и полномочным послом. В перспективную Армению, где продукция всея «Рошена» на государственном уровне признана безопасной. Словом, всё по-прежнему в шоколаде.

***

Жизнь малина и у санитара морга, чья фиксатая рожа стала ещё толще. Город вымирает стабильно и без войны. Вдобавок, по новому закону, на кладбище теперь только через вскрытие. Так что на вишнёвый «Кэптэн Блек» этому типажу хватает.

У его близнеца – хозяина похоронной конторы – навар круче. Клепает гробы в три смены: заказов тьма. Украина, Россия, ЛДНР – каждого, кто готов раскошелиться, обеспечит саркофагом круче «Мечты патриота». За бабки клиента любой каприз, при курсе один к двадцати семи. Постоянным клиентам скидка. Крайний раз три гроба у него брал – для павших в АДу ребят. По себестоимости. Иначе пришлось бы опробовать один на веки вечные. Уступил, безропотно, при виде перекочевавшей ко мне командирской барсетки. Изрядно похуделой, но с кусачим наганом внутри.

Что ж, как говорится, боится – значит уважает. А коль не уважает, пускай хоть боится. Пусть дышит пока: на прицеле имеется сволочь пожирнее. В тылу, который на пятом году войны уже глубокий тыл. От большинства его населения мятежный Донбасс настолько далёк, как когда-то Афган. Оно выживает, наживается, бедует, ворует, сводит концы с концами и бесится с жиру по законам мирного времени.

***

Не исключение и земляки покойного сержанта Конфетки – бараночки.
Благополучно переизбравшись на очередной, четвёртый по счёту, срок, поселковый голова отписал персональный «Рендж Ровер» красной во всех отношениях секретарше и пересел на новенький «Лексус».

Толкавший у могилы речь замрайвоенкома вместо отжатого на нужды армии «Мицубиси Паджеро» свежеприобретённым «Аутлендером» владеет. В майоры произведён. Одним приказом с капитаном, вручавшим Толяндеру повестку. Оба в зоне АТО побывали. В краткосрочной – неделя – командировке. В октябре 2014-го, когда фронт стабилизировался за Артёмовском, ставили под ружьё резервистов из освобождённого Славянска.
Той же осенью рванул на повышение и следующий оратор – чубатый патриот. На камуфлированном «Ниссан Патрол» он знатно подрифтовал в прифронтовой зоне, попутно выкладывая в ФБ мужественные посты и героические селфи. Домчал до самого Иловайска, откуда вовремя драпанул. Накануне котла, в Днепр, на больничку, с похожей на самострел царапиной пониже спины, раздутой в соцсетях до тяжёлого ранения. А поднявшись с койки, со свежеврученным орденом бегом похромал в проходной список рейтинговой партии. В Раде теперь окопался, танком не сдвинешь. Декоммунизацию продвигает и всё такое. Отдых строго на Мальдивах. По Украине крайний раз колесил, когда памятники Ленину валил. В пиджаке от кутюр взамен камуфляжа.

Изо всей этой кагалы пострадал лишь отпевавший сержанта поп. Не потому, что московского патриархата. Поблагодарив меня за информацию, ястребиный глаз хищно прищурился. И настоятельно посоветовал повременить с охотой «на ведьм»:

– Не твоего полёта птица, хоть и на периферии сидит. Команда поступит – всех, кого надо, возьмём. А пока нам только религиозной заварухи не хватало. Так что Бог ему судья. Пускай Он его и наказывает. По своему ведомству…

Дело было перед Рождеством, в канун падения Донецкого аэропорта. Вскоре, замотавшись, я запамятовал о том давешнем разговоре. Без надежды на высшую справедливость. Которая, оказывается, есть.

На минувшую Троицу святой отец погорел. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аккурат на храмовый праздник. Уединился после вечерни в баньке с самим благочинным. С обильной трапезой и возлиянием. А за полночь полыхнуло так – еле выскочили. Красные, аки раки, в костюмах Адама. С бани огонь на гараж перекинулся, далее на дом. Короче, всё прахом пошло, с «Тойотой Ленд – Крузер» включительно.

Чего только паства не шептала: от «Бог дал – Бог взял», до «Бог шельму метит». Однако ж в киевский патриархат не перешла. Пожарные были благообразно обтекаемы: замыкание электропроводки. На самом же деле – знакомый спасатель шепнул – от обронённого кем-то окурка в предбаннике загорелась штора, за ней – образа, и пошло…

Хорошо хоть без жертв обошлось среди домашних. Попадья уцелела и две поповны на выданье, в одном исподнем. Собрали их батюшке прихожане с миру по нитке. На «Тойоту Тундру» плюс новый особняк хватило вполне. Крышу сейчас заканчивает, к холодам новоселье. На новом, освящённом митрополитом и поссоветом месте. На улице, переименованной в честь Конфетки – бараночки. По соседству с выделенным его вдове участком. Только не потянуть ей стройку на вдовью пенсию. Свекрови в прошлом году не стало, и мать совсем плоха…

В этом году помогал им картошку брать. Кроха-дочь в родителя вымахала. Во второй класс перешла, с похвальным листом. Пытается рассуждать: «У меня вместо папы орден и памятник. Я им горжусь – за Украину погиб! Во всей школе ни у кого папы-героя нет! Хотя, лучше бы он живой был, как отцы моих подружек. Из них только Анжелкин, который пограничник, на войну ездил. На три месяца. Вернулся недавно, красивую машину оттуда привёз…»

***

«Приезжайте. Приму, как родных», но… от приглашений командирской жены Света-Конфета неизменно отказывается. «Не сдвинусь отсюда, даже если магазин прикроют. За своих людей в ответе. За Лидию Андреевну. После подвала она с инсультом слегла. В остальном порядок. Меня не трогают. Торгую. Что дальше? Поглядим. Не стреляют – и ладно. Бывало и хуже…»

В октябре четырнадцатого в её шахтёрском посёлке не стало хлеба. Впрочем, как и во всём городишке. Вспыхнул бунт. До двух тысяч голодных ртов осадили комендатуру. Под истошные вопли: «Русские, вон домой! Хотим в Украину!» облили ворота синей и жёлтой краской. Казачки, было, изготовились к стрельбе, но толпу поддержало местное ополчение.

С помощью российского гумконвоя ситуацию разрулили. Протест иссяк. Однако на следующий день комендант приказал: впредь мятежной окраине хлеба не отпускать. «Хай подыхают, хохлы чёртовы!..»
К зиме новоиспечённая власть устаканила со снабжением. Правда, сколько горожан до той поры умерли от голода – одному богу известно.

***

Сызрань с Абреком словно в воду канули. В распоряжение коменданта не вернулись. Что с ними стряслось – без понятия. Даже Серёгины луганские, с коими, для пользы дела, закорешился и я.

Попутно раскопал в Интернете: банда налётчиков, орудовавшая летом 2014-го на трассе ДОН – не трёп. Состояла она из постсоветских азиатов, возомнивших себя моджахедами. На их счету с полтора десятка доказанных мокрух. Большинство из этого душья выловили и судили. Однако – интересовался процессом – эпизод с расстрелом комендантского «Мерседеса» - «кубика» в обвинительном заключении не фигурировал.

***

За остальных же самопровозглашённых джигитов мне более-менее известно.
Пленивший Толяндера ствольник Жека до командира батареи кочующих миномётов дорос. Лихой типаж! Перед штурмом в осаждённое Дебальцево заезжал. Один. С украинскими солдатами разговаривал с глазу на глаз. Дескать, сваливайте по добру – не тронем. Иначе перемолотим…

После взятия вместо пить водку ветеран Афгана взял КамАЗ. И от Дебальцевского «Креста» двинул по трассе, вслед «плановому отходу» наших войск. Полный кузов «двухсотых» собрал. Привёз на ближайший блокпост сил АТО. Чтоб забрали, похоронили чьих-то мужей, сыновей и отцов. Вышло к нему какое-то начальствующее мурло и вякнуло: девай их куда хочешь. Насчёт утилизации трупов (так и сказало, блядина!) нам из Киева никакой команды не поступало.

В ответ старый шахтёр загнул трёхэтажным и полез в Сеть. Нашарил там контакты центрового украинского телеканала. Вышел на фронтовую съёмочную группу, открытым текстом. Когда та приехала, «груз – 200» отприходовали. Даже интервью взяли у «гражданина СССР». Правда, после слов «мой Президент – Владимир Владимирович Путин» остальное вырезали…

Сейчас он уже не воюет. Дембельнулся давно: как особо заслуженный и настолько же контуженный. В неподконтрольное Енакиево перебрался, квартиру там получил. Однако десять с лишним тысяч шахтёрской пенсии переоформил в украинской Константиновке. Каким макаром – гавно вопрос: за взятку, естественно. По украинскому паспорту. На карточку. Снимать с неё деньги жена ездит. Живут, такие дела…

***

По состоянию на 2016 год позывной Моджахед ещё басмачествовал в Провальской степи. В отличие от стакановского Чапаева, ставшего вечной памятью. Если верить луганским, за то, что правду-матку резал, типа того.

Взорвали его в декабре 2015-го, в медовый месяц. В отличие от Студента, на питерской женился, чертяка. В подаренной на свадьбу тачке, по дороге в родимый Стаханов. Тёмная история. Собрали, короче, подельники атаманские останки, под траурный салют на родине загребли, а покушение на «бандерлогов» повесили.
Казалось бы, финита ля комедия. Однако сепарский Чапай по-прежнему живее всех живых. В прошлом году ЛНР его памятника удостоила, в этом – марки. Почтовой, в блоке с прочей плюгавой мордвой, похожей как две капли воды на докатавшегося в лифте Моторолу. Из серии «Они были первыми». Но не последними. На днях в ДНР местного президента взорвали. И это ещё не предел…

А экс-президент Луганска с окрестностями Плотный – Плотницкий то ли жив, то ли жил. В декабре 2017-го, после похожей на переворот отставки, сдрыснул за поребрик, где канул в небытие. Говорят, пасечником заделался. Как бы там ни было – по любому труп. Не только политический.

В отличие от него пацанский олигарх Паша Грива здравствует. Под подпиской о невыезде. С типа прокуратурой типа ЛНР типа добазарился. Покаялся «чисто сердечно», под протокол. За восемьдесят вагонов отборнейшего антрацита – того, что комендант через Красную Могилу за российский бугор сплавил и бабло в свой карман положил. А на сдачу его же братва «стрелочника» Пашу на подвал присадила. Теперь отпустили: бежать-то некуда, по любому тюрьма. В ЛНР он расхититель, в РФ – контрабандист, в Украине, по базе «Миротворца», гражданин Грива Пал Иваныч боевиком числится.

Так что сиди, Паша, в Луганде на попе ровно. Бронебойный беспредельщик Сашка Волков за тобой приглянет. Благо сменил окрас. Из танкистов в чекисты переквалифицировался. Межрегиональным отделом МГБ рулит (по-нашему – контрразведкой). Оккупированный Свердловск от укродиверсантов бдит. Там же и обитает, на улице Нахимова, 8.

В земляках у него Рим – светлая голова, но тёмная личность. По осени четырнадцатого, не став делиться отжатым со «столично – луганскими», смылся в Ростов. Семейство в Крыму пристроил, бизнес наладил. А пару лет спустя нарисовался опять. Непонятки с Плотным зашоколадил. Живёт пока. Но, помяните мои слова, кончат его. Рано или поздно, как остальных персонажей. Как взводного, чьей смерти и лютому врагу не пожелать…

***

Наш с ним последний бой кончился, не начавшись. Не по моей и не по его воле.

Моего прежде ближе, чем брата приговорили свои же братки. Без прений, последнего слова и прочих правовых задрочек. Военно-полевым самосудом, по гнилой во все времена статье: за крысятничество.
Награбив по самое не хочу, он стал на измену. Вскоре после голодного бунта сдёрнул из городишки. В сторону поребрика, на персональном танке, прихватив с собой казачий общак, обожаемую Анку и костяного Ванечку. В ночь на праздник Покрова Божьей Матери – небесной заступницы православного казачества.

Расчёт генерала Войска Донского был прост: к утру, когда хватившие лишку казачки протрезвеют, быть уже за Ростовом. А далее куда хошь. Сначала в Анталию, затем в Австралию – по левым, загодя отжатым в городском ОВИРе загранпаспортам. Со всеми необходимыми (проставленными в Киеве, между прочим) визами.
Ксивы эти всё и подгадили. В прямом смысле слова. Мастырили их людишки проверенные: эсбэушная, она же, по не старой ещё памяти, фээсбэшная агентура.

Остальное оказалось делом техники. Под границей именной Т – 72 уже ждала засада: спецгруппа и полувзвод трезвых как стекло (а оттого злых, как черти) казачков с противотанковым орудием и двумя СПГ…
Контуженных изменников выцарапали из раздолбанной прямой наводкой «коробочки» и рассчитали на месте. Сначала коменданта. Наспех, нервно – изрешетили всего. Затем Анку. Отымели её с голодухи во все дыры, кто сколько хотел. По шабашу забили бесчувственной промеж ног гранату, привязали к кольцу шнур, аккуратно усики отогнули, спрятались за броню и дёрнули: «Прощевай, шалава!..»

Вслед за этим заработал пулемёт. По полувзводу, со спины, всех выкосил. Ликвидировав следы своего присутствия, «ихтамнеты» убрались за кордон. С богатым – одних баксов два баула – трофеями. Оставив на месте «засады украинской ДРГ» кучу агитации «Правого сектора» и безмолвного свидетеля – бедного Ванечку…

***

… Я не стал делиться с ней полученными от луганских подробностями. Узнает о его ликвидации без меня, из новостей. Переживёт. Видеться с ней когда-либо ещё в мои планы не входило. Утешать – тем паче. Даже в Фейсбуке, где (проверял) она давно не постилась. И вообще: всё хорошо, что хорошо кончается…
С момента нашего расставания минул год, за который в моей биографии стряслось столько – хватило бы на десятерых. Поэтому я и думать забыл о голубых озерах усовершенствованной копии Кайли Миноуг масштаба XL. Однако в сентябре 2015-го они вдруг напомнили о себе. До того зримо…

– Дедушка Злой! – высмотрели меня карие (самостоятельные!) глазёнки.

Мы свиделись возле школы. Вернее, возле престижного – физико-математического – лицея, мимо которого, срезая угол, я торопился в издательство учебной литературы. Сдавать очередную «халтуру»: корректуру монографии по методике преподавания основ здоровья.

– Я тебя сразу узнала! Ты теперь Дед Мороз – белая борода! – подбежав ко мне, затараторила она. – Поздравь меня, я уже совсем большая! – школьная форма с иголочки (индпошив), брендовый ранец. – В первый класс пошла…

– Здравствуйте, – неслышно подкатила сзади младшая из Снегурочек. Элитная, как и прежде. С элитной (по цене нехилого маунтин-байка) коляской.
– Привет, – поразвязней выдавил я, камуфлируя смущенье. – Решили Вовку выгулять?
– Его зовут не Вовка! – словно школьный звонок зазвенел.
– Тише, прошу! Не разбуди… – услыхав своё имя, я вздрогнул, но вида не подал. Лишь прикусил мундштук носогрейки.
– Не кури свой гадкий табак! При ребёнке. Хотя он не ребёнок – мой дядя. Братик моей мамули. Бабулин сынок…
– Поздравляю! – Выпало из меня вместе с трубкой. Пополам с лихорадочным. – Сколько ему?
– Четыре месяца, – чётко отрапортовал первый класс физико-математического лицея. – И где он взялся – ума не приложу, – наморщился маленький лобик. – Дедули ведь нет. Навсегда. Бог его на небо забрал, к папуле. Вместе им хорошо будет. Я когда узнала, ни капельки не плакала. Честное лицейское…

Голубые озёра глянули сквозь меня. Затем на меня. Оценивающе, но не в гривнах с копейками.

– Мы с мамой о Вас вспоминали. На Яблочный Спас…
«Только моего рта к вашему изобилию не хватало!..» – из желудка к глотке поднялся тошнотворный ком.
– … Как Ваше здоровье? Похудели. Язва беспокоит?
«Эх, девочка! Сейчас меня беспокоит одно: чтобы моя смерть оказалась такой же деликатной, как ты…»
– Временами пошаливает. Лечусь… – соврал я, отводя взгляд.
– А ты не кури! – назначил лечение большой (седьмой год) Айболит. – Моя бабуля не курит. Физ-куль-ту-рит. И красавчика родила! Три восемьсот, пятьдесят шесть сантиметров. На маленького Иисуса из Детской Библии похож. Без мущины, причём, родила. Непорочным зачатием, я так думаю. Наука пока не может этого доказать. Но факт. Полюбуйся!..

Рукав школьного пиджачка нетерпеливо одёрнул полог коляски, из-под которого на меня брызнули голубые озёра. «Если сын в мать, быть ему счастливым, – первое, что взбрело на ум. – Примета такая, народная. Впрочем, и без глупых примет ясно: будет у него всё, даже птичье молоко. Кстати, есть ли у неё молоко? Спросить неудобно. Хотя, выкормит – по любому. Поднимет, поставит на ноги, выпустит в жизнь. Правда, далеко не отпустит. Должен же быть в семье хоть один мужчина…»

– А Вовка как? – «Главное – не сболтнуть лишнего».
– Слабак! Жизни не выдержал. В Красном море утонул…
– Извините, нам пора! – заволновались голубые озёра. – Мама скоро приедет. С работы. На обед. Кормит. Грудью. Молока пока хватает…

«Подумать только, в 45 +!..»
– … До родов полугодовой отчёт сдала, на очереди квартальный. – Ненавязчиво. – Знаете что: идёмте к нам…
– Не могу. Дела… – вцепившись в спасительную папку с редактурой, я сглотнул предательскую слюну (завтракал чаем) и снова отвёл глаза.
– Заходите. Мама будет очень рада… – вполне искренне.
– Зайду. Непременно, – на голубом глазу соврал я. И, спешно распрощавшись, рванул своей дорогой…

***

В издательстве меня ждала ещё одна нечаянная встреча. С эпизодическим персонажем, сыгравшим, тем не менее, в моей жизни определённую роль. С безотказной блядью из юных лет.

Нынче, ясен красен, её величают иначе. По имени-отчеству, новой фамилии, с приставкой «доцент, кандидат педагогических наук» и прочими регалиями.

Выглядела она шикарно: холёная самка 45+ в костюме от кутюр и авторской (не дешевле, чем у чубатого патриота) вышиванке.

Оказалось, упомянутая монография вышла из-под её пера. Сострив что-то (уж и не помню что) на сей счёт, я обрадовался ей, как старому, зачитанному до дыр роману в новом переплёте.
Покончив с делами, она подхватила меня на борт своего «Фольксвагена - Туарега», и мы погнали к знакомой со студенческих лет пиццерии возле нашей alma mater. На пиццу, сок, два кофе и два по сто коньяка выплаченного мне гонорара хватало.

С момента выпуска моя экс – пассия сделала блестящую карьеру. Прогарцевав по койкам весь универ, с грехом пополам защитила диплом и умотала на родину – в сумскую глубинку. Для начала вышла удачно замуж: за начальника местной ГАИ. Родила ему двух дочерей, а после второго декрета до директора школы доросла.
В «Помаранчевую» революцию бедовая директриса возглавила районный предвыборный штаб земляка №1 – Виктора Ющенко. Не прогадала. После инавгурации перебралась в Киев, в Министерство образования. При Януковиче остепенилась до кандидата наук. Теперь взялась за докторскую: «По совместительству преподаю, профессорство предложили – надо брать…»

– Ну, а ты как устроился в этой жизни? Х…й стоит? – посасывая через трубочку сок, она, по старой дружбе, лапнула меня под столом за матню.
– Жена не жалуется…
– Самое главное. Чтоб х…й стоял и деньги были! За это и выпьем, – мы тяпнули по пятьдесят. – Вижу, дела у тебя херовые, – её намётанный глаз окинул мой глубоко довоенный прикид. – Обращайся, – коготок с патриотическим маникюром пододвинул ко мне раззолоченную визитку. – На худой конец в приличную школу тебя вопхну. Частную, разумеется. Литературу и прочую болтологию читать. Мужчинка ты грамотный, хоть и припезденный. По части изгибов женской души и вообще… – довольный смешок. – Мне свои люди нужны.
– Спасибо, но к детям вряд ли. Старая контузия, сама знаешь. Да и с новой вряд ли возьмут…
– Куда денутся! Война – хуйня, главное – маневры. Мой, к примеру, заслуженный пенсионер. Дуб-дерево, хотя до полковника его дослужила. Могла и до генерала, но стрёмно сейчас. Пристроила при себе. В управление по патриотическому воспитанию и защите Отечества. И ничего: крутой спец получился!..
И тебя крутым сделаю. Сделала уже… – довольный смешок. – Армейскую фотку, подаренную мне, помнишь? В орденах…

На волнах моей памяти всплыли восемьдесят девятый год, Термез, фотоателье и «ближе, чем братья».

– Когда разбежались, порвать хотела. Искала, но не нашла: сунула в какую-то макулатуру – забыла в какую. Лет через пять из «Войны и мира» вывалилась. Дома. Муж ревнивый. Трындец!.. Короче, пристроила тебя в школьный музей. В экспозицию про Афганистан, на видное место. «Герой-интернационалист» подписала и всё такое. До сих пор висишь… – довольный смешок.
– Спасибо… – вырвалось из меня обалделое.
– За спасибо не нагнусь! Отработаешь, – довольный смешок. – Кстати, а что за альфа-самец на снимке рядом с тобой?
– Нет его больше. Погиб. На Донбассе. – Уточнять не хотелось.
– Ну да, ну да, война, – коготками, по столу, равнодушно. – Я своего в АТО не пустила. Не х…й там ловить стоящим мужикам! Здесь дел хватает. Старшая дочь в Англии учится, младшая – в языковом лицее; потом туда же.

По окончании обе в министерство: ресурсов хватит. Но не коррупция у нас, заметь, – династия. Педагогическая!..

Не сомневаюсь, так тому и быть. С её неуёмным либидо, от которого, по правде сказать, я чуть не кончил.

– … Чао-какао, – на прощанье она чмокнула меня в губы. Промахнулась: вышло в усы. – Фу, пизду под носом развёл! Сбрей – и все бабы твои. Будешь у нас в столице – звони, заходи. На рюмку чая и вообще…

***

Выхлоп её «Туарега» не выветрился, как подошёл мой трамвай. Два кабана с бирками «контролёр» выволокли из вагона «зайца». Хлипкого интеллигентишку моих лет, с антикварной печаткой на музыкальном пальце.

– Что он вам должен? – Вспомнив о нагане за поясом (без оружия словно голый, вот и таскаю), я с досадой ощутил пустоту: «Ни одного, блин, патрона!..»
– Шестьдесят гривен штрафа! – отбрил первый кабан вместо «пошёл ты».
– Раньше, вроде, сорок было, – я мирно отсчитал от остатка гонорара шесть червонцев с продажным во всех отношениях Мазепой.
– Инфляция! – хрюкнул второй.
– Получите, – ткнул я ему в лапу требуемую сумму. – Гражданин, вы свободны!

Испуганно пятясь от обалделого контроля, спасённый «заяц» ретировался на безопасное расстояние и дал стрекача.

– А ты шо, сильно грамотный, да? Подпольный миллионер? – попёр на меня буром первый кабан.
– Инвалид войны. Без ксивы. Зато с соткой баксов на кармане…

Поросячьи глазки вмиг налились лютым вепрем.

– Руки за голову! – в свиное рыло ткнулось хладнокровное дуло. – Мордами в асфальт, оба! Резче!..
Револьверная рукоятка так отработала по фактурным почкам, что моя кисть чуть не отвалилась.
– Смирно лежать! А то отправлю за Куприём…
– Не убивай! – завизжав, первый кабан получил рукояткой по башке и затих. «На больничке недели три покантуется…»

Выдрав из лапы второго свои гроши, я прыгнул в подошедший трамвай и укатил в противоположную от дома сторону. На следующей остановке юркнул в проходной двор, жалея лишь об одном: что не завалил свиноту. Показательно, для криминальной хроники.

***

В двух словах о VIP-лицах, упомянутых в тексте исключительно для сравненья.

У госпожи Кайли Миноуг всё о’кей. После 2014 года поп – дива презентовала парочку новых альбомов. Ценою неимоверных усилий победила рак восхитительной (в 45+) груди. Однако матерью ей так и не стать. Даже с породистым производителем, вроде прежних бойфрендов, которым давно не до неё. Старина Джейсон Донован вернулся к детям, а холостяк Оливье Мартинес в поиске свежей подруги.

Урождённая киевлянка Лидия Вележева в очередном «Идиоте» очередного Бортко не замечена. Искренне желаю ей дождаться новых больших ролей. В обновлённой, свободной России: без «бесогонов» михалковых и прочего, почившего в бозе, Кобзона.

Желаю здравствовать и Михаэлю Шумахеру. После выхода из комы всю информацию о его здоровье семья держит в строжайшем секрете. Правда, по данным всезнающих папарацци, легендарный гонщик безнадёжен. Не узнаёт ни родных, ни близких – никого и ничего. По ходу, умчал навсегда из этого непостижимого здравым рассудком мира…

***

Первым ушёл Серёга. Через год, в который уместились полтора месяца войны и столько же плена, откуда его вытащила луганская братва.

И то, и другое он вспоминать не любил: «Проехали…» Да и не до того было. После возвращения в город Серого выжили из дому. Жена с тёщей. Из его двухкомнатной, полученной за Афган, квартиры.
Вместо залупиться, послать их на хрен и жить дальше законный хозяин съехал. Тихо – мирно: «Шоб молоко не пропало – доча ещё грудью кормит». Благо было куда.

– Сожрали! – излился вынужденный переселенец в своём благоустроенном («Мавзолей; такой только у меня и у Ленина») гараже. – Едва порог переступил, унюхал скандал. С кухни борщом пахнет, а эти две козы кастрюлю в холодильник и давай барахло паковать. Дочино и внучкино, демонстративно, пока те на прогулке.
Жинка моя – тётка конкретная. «На тебя не наварили! – отрезала. – Не рассчитывали. С весны не рассчитываем. Мне добытчик нужен, живая копейка в семье. А не чёрт те кто, таскающийся бог весть где хер знает за шо. Никаких доходов, расходы одни: на валидол. Если ты мужик, семью надо обеспечивать, не в войнушку играть, как пацан! Раз надумал воевать – воюй по-взрослому, на контракте. Убьют – мы за тебя хоть страховку получим. А так… задарма башку подставляешь, старый дурак!..

Короче, задолбал ты нас своими подвигами! Уходим. Все: я, мама, девочки. К моему братику…» – и на тёщу зырк.

Та пелёнки-распашонки из шкафа выгребает. Молча; хладнокровно; довольная. Змея подколодная! Мужа в гроб загнала в тридцать пять: инфаркт. Десять лет назад хату на сына переписала. Из-под Мерефы свалилась на наши головы: пожить, временно, пока тот достроится. Прописалась – за Ющенко проголосовать – та так и осталась. Скурвила мою окончательно. Стыдно сказать: трахаемся только тогда, когда бабки приношу. Мамкина порода! И я лох. Знал бы, как всё обернётся – переехал бы гадюку. Невзначай, больше пятёрки за тёщу не дали бы…
Хотя, мною подавятся. А вот зятька моего без соли сожрали. Толковый малец! Луганский, бачи сын. Технарь в нашем городе кончил, дорожником вкалывал. Нравилось. Мне: «Дядь Серёжа, это моё! В академию поступлю, автотранспортную…» А они ему: «Даже не думай! И так копейки в дом приносишь; не стыдно, примак?..»

Догрызли его перед Майданом, когда дочу на сохранение положили. Моя вина: не вступился за пацана. Сутками калымил, внучке на приданое. Без меня ушёл. Плюнул на прощанье в тёщин борщ, манатки собрал и укатил домой, в Ровеньки. На шахту. Ползарплаты дочке слал ежемесячно. Теперь хер. Воюет, вместе с батей. Может, и по мне лупил…

И со мной, паскуды, на психику придавили. Знают – девочек не обижу. Не буду права качать. Шипят, как два пневмонасоса, и манюнины игрушки в торбу пихают…

Потопал я тогда на кухню. Достал кастрюлю и плюнул в тёщин борщ. Смачно так, от души. Сгреб на скорую руку всё ценное: дембельский альбом, «афганку» с медалями, памятную Варюхину семиструнку. Загорлил натощак полфлакона «перцовки» и выдохнул: «Живите! Перебазируюсь. В гараж, потом на войну. Жив буду – хату на внучку переведу. Но прежде тёщу выпишу. На хутор, бабочек ловить!..»

Встык монологу в руках широко известного в узких кругах барда обозвалась гитара:

«Каждый человек несёт свой крест,

Кто-то на груди, кто-то на спине,

Кто-то ананасы ежедневно ест,

Ну а кто-то по уши в дерьме…»

Семиструнка жалобно тренькнула и смолкла.

– Ты-то как, Достоевский?
– Терпят пока. Только не пишется. Не могу выдавить из себя ни строчки…
– Я тоже, старик. Из нового – куски одни, вроде этого. А прежнее… Вчера весь свой Афган из Сети хакнул На фронте слушал его. Не цепляет. Словно не со мной было. В плену подумалось: почему за Отечественную столько забойных песен сразу сложили, а за нашу праведную войну ещё ни одной «Вставай, страна огромная…» не написано. И только по свободе допёр: большинству народа эта война по барабану. Страдает-то меньшинство, с обеих сторон. Воюют вообще единицы. Остальные – миллионы равнодушных, чья хата вечно с краю. Кугутня, типа жинкиного брата. Хоть и крутой. В девяностые «зелени» накосил, с кичей разминулся, от армии отмазался: в разборках два ребра сломали – инвалидность купил, пожизненную. Нынче кабак держит. Жить умеет, без базара. В свой карман. То, шо творится за персональным забором, его колышет постольку, поскольку курс бакса колеблется.

Когда волонтёрили, к нему раз подкатывал. Не то, шо копейки – сухаря цвелого в АТО не дал. Взгляд потупил, руками развёл: извини, мол, все бабки в деле, гривна падает, доллар растёт и всё такое…
А сегодня сам ко мне подкатил. Сюда. С пузырём. Могарычёвый вопрос. В глаза заглядывает. Помоги, говорит, стволом разжиться, по-свойски. Знаю, говорит, у добровольцев такого добра навалом. «Калаш» нужен, с полным магазином; лучше с двумя. Привезёшь – отблагодарю. Сотка «баков», даже сто пятьдесят, если с двумя. Сумма в твоём положении не лишняя…

Вспомнил я складского, в самом начале, с его расценками. Зло взяло. Зыркнул на «знатока», тот язык прикусил. Иди ты, отвечаю, в путинский военторг! До «ноля» забесплатно подброшу. Ночи дождёшься, нож в зубы и марш-марш по-пластунски, к «ихтамнетам» на позицию. Подфартит – сотый «калаш» добудешь. Нет – извини, всё по чесноку. По-другому не сторгуемся. А сейчас проваливай. И пузырь убери. Мусорам поставь, которых для подставы нанял, шоб освободить от меня и эту жилплощадь…

Схавал он всё и смылся, слова не вякнул. Я же добил «перцовку». И знаешь шо, грешным делом, подумал? Зря мы так за город упирались! Надо было кацапню сюда пустить, хоть на неделю. Шоб местные шкуры на своих шкурах прохавали, шо почём – как в ДыРы и Луганде. Те тоже пели: «Донбасс никто не ставил на колени!..» Не на колени – раком поставили! И пялят во все дыры…

В тот день мы заговорились с ним допоздна. Поутру Серый отбыл в столицу. Электричками («отайдарился наш «москвичок» на Бахмутке»), с верной гитарой, тугим вещмешком и тощим кошельком. К своим боевым побратимам…

С тех пор мы пересекались всего трижды. В Серёгином гараже, куда нас сводили фронтовые дороги.
В батальоне чертяку – водилу присадили за баранку трофейного, отбитого у врага, джипа: мотаться между тылом и «передком». Однако весной 2015-го ас дальнобоя вновь стал безлошадным. На выезде из Киева батальонное тягло тормознули менты. Пробили по учётам номера кузова, двигателя – и мой друг уехал прямиком на нары.
Оказывается, упомянутый джип числился в угоне. До того, как попасть в батальон, он был отжат у луганского крутого. Сепарами, естественно. Удрав в Украину, терпила накатал заяву и даже умудрился получить страховку за причинённый ущерб. Как? Дабы избежать лишних допросов на эту тему, предприимчивый тип охотно помог следствию опознать «угонщика».

В итоге моего друга арестовали. Правда, через пару месяцев выпустили – на поруки одного из свежеиспечённых нардепов. Но уголовное производство не прекратили.

– При нём состою, до приговора, – поведал мне Серый в нашу крайнюю встречу. – Сволочь редкая, но куда деться. Обещал дело замять. Не мне одному. Этот жучара ещё двоих с кичмана достал. Типа, добровольцев. Стрёмная публика! Первый мародёр, второй стрелкотнёй приторговывал. Семь ходок на двоих. С ними теперь кантуюсь, на подножном корму. Щипаем помалу столичных, в пользу шефа. Наезды, пикеты, акции. Скука смертная, если бы – опытная рука приласкала гитарный изгиб – не эта подруга…

Из-под русских струн полился украинский минор:

«Ё – моё, ё – моё,
Каждый машет флагом за своё!..
Патриоты бьют в барабаны,
Генералы набивают карманы,
Избирают президентов бараны,
И солдат снова гонят в афганы.
Ё – моё, ё – моё,
Каждый машет флагом за своё!..
Возвращаются домой ветераны,
По ночам болят и ноют их раны,
Мир вокруг тосклив и полон обмана,
Из-за этой дерьмократии сраной
Похороним Украину с Майданом…
Ё – моё, ё – моё,
Каждый машет флагом за своё…

– Не Пушкин, конечно. Но Денис Давыдов, пожалуй, одобрил бы, – тщетная попытка приободрить неунывного прежде балагура.
– Не свисти! Понимаю: фигня. Рифмы хромают. И совсем не то хотелось сказать. Но открываю рот – и полез агитпроп. С кем, как говорят, поведёшься… Политиканы сраные во главе со своим верховным гавнокомандующим, в рот ему кило «Рошена»!.. – на измождённых, но ещё крепких, скулах заходили желваки. – Война-то на два фронта пошла: и с внутренней контрой. Выжала она меня до предела. В Песках поносила, под Счастьем, на Светлодарской дуге. Полный пиздец! Вернулся, а в Киеве с жиру бесятся…
– Тормознись, брат, иначе крыша поедет. Переключись. Тебе бы, холостому, тёлку правильную. А лучше двух-трёх: Варюху с Надюхой, Саньку-Таньку…
В ответ племенной производитель пскобского народонаселения горько усмехнулся.
– Не тянет. Даже на копиенных Кайли Миноуг. В плену так пиздячили – весь пол размолотили. Та и не х…й сейчас яйцами трусить: Украину проебём! – потухший, было, взгляд полыхнул кровавой зарницей. – Ей бы мужика подходящего… Иосиф Адольфович Пиночет стране нужен! Только где ж его взять? Разве шо ждать, когда Надюху Савченко из кацапской тюрьмы выпустят… – мечтательно. – Бой - баба! Наша Пуля всю зраду мигом шлёпнула бы…

После геополитики мы потрепались «за дам-с» и опять вернулись к насущному.

– … В натуре устал, братан. Ксива мне нужна, надёжная. И бабки, конкретные. Отлежаться год-два. Иначе посадят, к тому идёт. Депутат, сука, с базара съехал, нас кинул. Так шо я теперь в бегах. Плюс за киевские дела…
– С левым паспортом решим, – я вспомнил о схроне с документом безымянного капитана. – С деньгами голяк…
– К возвращению готовь ксиву. В хлебное место смотаюсь – обоим хватит. До полной победы. Ежели чего, не поминай лихом!..

Вкупе со стрёмными корешами Серый рванул на Ровенщину. Туда, где промышляют незаконной добычей янтаря. Глухие края, бандитские: испоганенный лес и никакой власти, кроме мафии.
Там он и остался. В безымянной яме меж вечных сосен. Подло, от пули в спину, наповал. «Жил смешно и умер грешно» – эх, Серёга-Серёга! Напророчил себе, ты, буйная голова…

Его семья о том не догадывается. Жена подала в суд – признать без вести пропавшего мужа умершим. Большего им с мамашей не надо (братцу и подавно). Внучка же верит, что её героический дедушка – разведчик. «Как Штирлиц», а потому не звонит.

О случившемся знает лишь дочь: на днях пришлось рассказать. Квартирует у жены командира: побила горшки с матерью и бабой. «Навсегда! Муж к себе зовет: «Приезжай, будем жить, коль не брезгуешь…» Отвоевался, без ноги, горе моё. В чём стою, к нему побежала бы, хоть и сепар! Но из города никуда, пока папу по-человечески не похороню!..»

Дело за мной. Вернее, за нами. С первой оказией заберу Серого. С его боевыми побратимами пойду: договорено.

Затем, буду жив, вернусь в янтарную глухомань. Знаю, кто стрелял. Пусть вешается, гад! Заранее. Иначе обычный расстрел покажется ему райским исходом. Афган научил казнить по чайной ложке в час...
«Действуй, сержант! – одобрил мой план командир. – Самостоятельно. Я уже не боец…»

***

На месте службы ас разведки не получил в подчинение ни одного бойца – с десяток ротозеев-караульных и амбарные книги с пожелтелой описью убитых боеприпасов: от автоматных патронов до зарядов РСЗО.

– В кладовщики произвели, крысы тыловые! – бушевал в моём телефоне таёжный шатун. – В хранители утиля, сутки - трое. Сдал-принял, заступил-сменился, напился-опохмелился – боевые будни, ети их мать! Охраняю сто пятьдесят тысяч тонн металлолома, которому ещё при Горбаче на переплавку пора. Но ни фига! Херово они Толю Сибиряка знают. До министра обороны дойду, а своего добьюсь!..
В свободное от нарядов время он мотался в Киев. С рапортами по команде. Требовал направить в зону АТО, согласно военно-учётной специальности.

Резолюция накладывалась одна. Благодарим за проявленную боеготовность, товарищ старший, хе-хе, лейтенант. Кадровый, хе-хе, вы должны понимать: служить будете, куда Родина послала. Где целесообразнее при ваших, хе-хе, 50+, печени, почках, сердце. В разведку моложе найдём. Вы же кругом и шагом марш. Для начала в госпиталь, на обследование. Иначе вместо фронта на операционный стол попадёте, хе-хе, с инфарктом. Под нож, хе-хе, к дражайшей супруге…

Военнообязанная, – прапорщик медслужбы запаса – Она ушла служить вслед за мужем. В Киевский госпиталь, на контракт, старшей операционной сестрой. Перебралась в столицу, вместе с дочкой-старшеклассницей, на съёмную квартиру. «Однокомнатная, на Оболони, но всё ж лучше, чем врозь. «Куди голка, туди й нитка» – и это не обсуждается!..»

Бабье лето стало их медовым месяцем. Втроём они провели золотую осень. Урывками, между его процедурами и её дежурствами. «Чувствую себя молодожёном, старик! – командирский бас в моей «Мотороле» помолодел до курсантского баритона. – Никогда не был в семье столько времени. После войны заделаюсь домоседом. Если раньше не гикнусь…»

В зиму, после выписки, настырного офицера таки отправили на Донбасс. С грузом боеприпасов для гарнизона пока ещё нашего Дебальцево.

Первая командировка стала последней. По возвращении седовласый старлей вместо доложиться вышестоящему полковнику приложил тому прямо по роже. От себя и от всех ребят, распятых вскоре на Дебальцевском «Кресте». «Тварь продажная! – в моём телефоне шарахнул крупнокалиберный мат. – Изрешетил бы, да нечем. Всё, что ещё могло стрелять, сука этот налево толкнул. Цинки на месте вскрыли, там патроны слиплись. Сплошная ржавчина. Вся партия, до железки. Перемывали – отдраивали – один хер: первым выстрелом ствол заклинило…»

Над многострадальной головой замаячил трибунал. Не за побои, которые замяли из-за причины. Виновнику переполоха пришили нарытую в аварийном порядке недостачу горючего. «Шакалы! – в «трубе» загудел злой ветер - «афганец». – Предъяву кинули: использовал служебный УАЗ в личных целях – для приватных поездок в Министерство обороны и Генштаб. Мол, в АТО просились? Это ваше личное дело, товарищ старший лейтенант! Вас на то никто не уполномочил. Общественным транспортом следовало ездить. А чтобы не метались впредь, объявляем вам казарменное положение…

Довоевались! До ручки. Выход за КПП – побег из-под следствия. За колючкой на объекте торчу. Допрашивать меня из Главной военной прокуратуры наезжают. Через день. Следственная бригада. Высчитал: за месяц бензина туда-сюда вчетверо больше выкатали, чем на меня повесили. Однако я и здесь молчать не намерен!..»
Неисправимый правдоруб занял круговую оборону. В соцсетях. С оглядкой на общественный резонанс шитое белыми нитками дело прекратили: за отсутствием состава преступления. Но дембель мобилизованному третьей волны задержали: «Пока всё, до последней гильзы, не сдаст!..»

Мы встретились на исходе декабря 2015-го. В командирской квартире, куда, под свежеприобретённую ёлочку, переселили Серёгиных девочек: «Мои девчата надолго столичные. Жена служит, малая учится. Живите, сколь нужно: наш дом – ваш дом. За гроши не заикаться, не то покусаю. Ам!..»

– На серого волка не похож! – бесстрашно пискнула внучка Серого.
«Вылитый дед! Покойный…» – я переглянулся с Толяндером. За спиной Серёгиной дочери. О судьбе отца ей решили не говорить. «Чтоб глупостей не натворила, – рассудил командир. – Воюет, связи нет и тому подобное. Время придёт – скажем. Не раньше, чем сможем его оттуда достать…»

Отпраздновав новоселье чаем с вареньем и пожелав: «С наступающим! Ёлочные игрушки в кладовке», мы, наконец, отчалили в командирский гараж. В бывший штаб нашего Сопротивления: помянуть флягой чистейшего, как слеза, ректификата первого из нас троих.

– Сгинул, бродяга! – выдохнул старый разведчик вместо «Царство Небесное». – «Война на два фронта…» Дурак! – Зло. – Какой там фронт! Ни Первого, ни Второго Украинского. Война не объявлена, хоть и была. Не Великая, но Отечественная. Кончилась. В Минске, безоговорочной капитуляцией. Мочилово началось. Тупое, хуже Афгана. На своей территории топчемся. Десять обстрелов за сутки, двадцать; один «двухсотый», два. Как в ДТП. Не война – статистика, мать её за ногу!..

Загорлил. И снова попёр.

– … Не, братан! Наша война – под городком, в городишке – священной была! Откровенной, сокровенной и не такой гнилой, как эта. Пока сюда добирался, в поезде читал. Объявление, во всех вагонах висит, одно и то же: «Приєднуйтесь до сил спеціальних операцій». Словно на стройку набирают. В спецназ! Рехнуться можно… – фляжка опять булькнула в злой рот. – Набор в преисподнюю. За получку с авансом!.. – жадный глоток. – Не думай, сержант, сепаром не стал. Да, русак. Ты – украинец. Однако вместе воюем. Против русских и украинцев – пусть даже таких, как Жека. Пока не кончимся – и мы, и они. Обречены на то, со своими ветхими идеалами. Пережитки поскольку. Даже не прошлый век – минувшее тысячелетие. Жить должны те, кто рождён здесь и сейчас: твой малой, моя малая, Серёгина внучка. Мир будет для них. Для нас же в-вой-на…

Зажав лапой рвущуюся наружу икоту, сибирский медведь потоптал на улицу. Проблевался, отёр рот снегом, сорвал пару иголок с чахлой городской сосны. Пожевал, выплюнул, смущённо рыкнул:

– Накатило. Давай пройдёмся. Воздуха не хватает… – Глубокий вздох. – За лесом жалею. Не тайга, но хватает его в тех краях. – Мечтательно. – Тишина! Броди, думай. О природе войны. У неё под боком: арсенал – шестьсот с лишним га. Хотя какой из солдата философ? Но лес люблю. Дышится там легко. Для того, кто читает лес, в нём написано больше, чем в Библии. Дед говаривал, Вечная Память. Кстати, крест этого… спецпопа у тебя? – я кивнул. – Сплавь, подальше от греха. На благое дело…

Закоулками мы выбрались к местам нашей незаметной войны. На набережную – там, где командир форсировал речку - вонючку: «Пожалуй, уже не осилю…» . С тем и шли: две пары стоптанных башмаков. Две людские тени в тронутой молью «гражданке»…

Только сейчас я заметил, как сдал мой друг: «Ничего военного, даже выправки. Половина от былого центнера осталась…»

– Не чахотка – бронхит, – откашлялся вслед моим мыслям командирский бас. – Память о службе. В госпитале обследовали – ливер цел. Желудок, правда, пошаливает. А твой-то как…?

Я вздрогнул, услышав не привычное «сержант» – своё имя. Впервые за всю войну.

– Держусь пока.
– Держись. За жизнь. Крепче. Прежде чем улететь во мраки, напиши за нас. За всех. Это приказ. Последний…
– Попытаюсь, – пролепетал я что-то штатское вместо «есть».
– Попытка – не пытка. Но не нарвись. Без меня в курсе: переварить войну в сто раз хреновей, чем пережить…

В сумерках мы добрели до памятной девятиэтажки. Вскинули, словно по команде, глаза. На свет в знакомых, до боли, окнах.

– Может, заглянем на огонёк? Снежинка и две Снегурки, сам говорил.
– Не стоит. У них в Новом году новый мужчина…
Я выложил ему всё о нашей с ней крайней ночи. Закончил дорогущей, по цене нехилого маунтин-байка, коляской.
– Кино! – командирский бас оживился. – Удивил, сержант, «Санта-Барбарой». Тётка – тоже. А ты не казнись. Иначе загрызёт тебя твоя аномальная совесть…

Мои уши вспыхнули, не от мороза.

– … Шучу. Не хотела бы – не дала. Тем более, не родила. Пойми правильно. Он – её сын. Её мужчина. Её жизнь – и точка!..

Медвежьи лапы деликатно тронули меня за плечи.

Пора по норам. Твои, поди, заждались…
Через Мост влюблённых и образцовый, имени павшей братвы, сквер мы потопали на трамвайную остановку.

– … И я уезжаю. Ночью, к своим. После Рождества махну на родину. К братке: бабок поднять на семью. Через Москву. Попутно заскочу в одно место. Дело есть… – рука с «Брайтлингом» бережно добыла из недр пальто «Амфибию» безымянного капитана. – Помнишь?
– Спрашиваешь!
– Должок. За мной. Надо вернуть. Обещал…
– Повяжут…
– Где наша не пропадала! Надо. Без вариантов!..

Передо мной, как и прежде, стоял мой командир.

– Бог не выдаст – свинья не съест. Держи краба…! – он снова назвал меня по имени, сжав мою вспотевшую ладонь в своей тёплой человеческой пятерне. – Живы будем – не помрём. А помрём, так оживём. Твоей милостью, Достоевский!

Верю, так будет. Ну, будь! Терпеть не могу штатских соплей!..
Медвежья лапа легонько, как когда-то Студента, подтолкнула меня в трамвай. И на прощанье перекрестила...

На конечной вагон опустел. Как и моя душа. Ни любопытной старушки, ни контроля. Ни в жилетку поплакаться, ни морду набить…

***


«За поребрик моя бандеровская морда пролезла благополучно. Добрался, – пришло через двое суток на мой e-mail. – До Белокаменной поездом. Оттуда в гэбэшную Балашиху, «афганской» тропой. Отыскал нужную квартиру, позвонил в дверь. Вышел мужик. По приметам – отец. Старый спец, сразу всё понял.

Отошли с ним во двор. Вернул часы. Глаза в глаза. Слова мне не сказал, кроме «благодарю». Точные координаты ему оставил. Заберёт, если спец. Отпустил без последствий. Далее в аэропорт и в Красноярск…»
С тех пор мы лишь переписывались. «Обстановка в норме. Пасут, однако, не дёргают. С оглядкой на братку. В здешних краях он большой начальник: тайги в подчинении с пол-Украины. Копейку с ним подобью и вернусь. Жди. С победой…»

В мае я поздравил командира с Днём Победы. В ответ получил: «И тебя! Поздравь, брат. Поймал рака. Вернее, он меня. За желудок. Не рак – так: мелочь пузатая, лёгкий рачок. Не сболтни! Мои не в курсе. Сам скажу, когда его раком поставлю. Легко. Здешняя медицина, считай, в кармане…»

Лесной генерал обеспечил для лечения VIP-условия: отдельную палату в элитной клинике, лучших врачей. «Прооперировали. Вычистили, как целку после аборта. Могу теперь лес валить топором. Правда, придётся ещё здесь позагорать. Так что лежу. Под охраной. Караулят. В коридоре. Посменно. ФСБ. Докопались, суки! Шут с ними. Всё равно сбегу. В тайгу. Пока же тоска зелёная! Сплошной Интернет. Прислал бы своё, если пишешь…»

С этого, собственно, и началась моя повесть, первым читателем которой стал её, без преувеличения, главный герой.

Шла она с кровью. Часто за рабочим столом не удавалось связать и двух слов. Однако после первых страниц командир требовал продолжения: «Действуй! Серый не смог и я не могу. Ты сможешь. Не пишется дома – на колене пиши. Но выдави из себя тот проклятый год! По слову, по предложению, по абзацу. Иначе хламреды всякие его окончательно перепишут. От таких, как мы, не оставят и запятой…»
Он стал моим единственным и главным редактором. Дотошным, как Батя-комбат перед боевыми. Одобрил начало, но забраковал свой портрет: «Не лепи из меня Рембо! Могу кое-что, без понтов. Так и напиши. А прежних заслуг поубавь…»

Благословил Серёгу: «Как живой! Хотя, при жизни лучше был, балабол. Не только триппер по Союзу развозил. Ты не знал, он не говорил, я молчал – слово дал. Теперь скажу. Солдатскую мать наш бача содержал. Тайком от всех, почти тридцать лет, пока не отмучилась. Половину заработка ей отсылал. Под Луганск. Пенсию, от себя, за утерю единственного кормильца – сына. Вместо Серого в рейс пошёл, когда тот по пьяни на «губу» залетел. В первый, он же последний, салажонок! Сгорел в «наливнике», как твой Сашко – дверь заклинило…»

Между операциями («крыша едет от этих химий!») старый военспец и сам грешил публицистикой: «Записки чокнутого, не путать с Гоголем. Авось тебе пригодятся. Большое, как известно, видится на расстоянии. Сам пишешь: местные издательства от рукописи как чёрт от ладана. Хорошо во Франции издатель нашёлся. Передай ему, чтоб Европа знала. Дурнее российско-украинской войны может быть только война между Нормандией и Бордо за овладение Елисейскими полями. Победит в ней не Украина и не Россия. Даже не Штаты – Китай. Здесь он уже всех победил. Скупает Сибирь на корню. Валяюсь на китайском матрасе, под китайским одеялом, пялюсь в китайскую плазму по которой Кремль – Пекин мир-дружба-жвачка, пилюли глотаю made in China. В палатах через одного – китаец. За окном – батальоны, полки, дивизии годных к строевой. Пока безоружных, однако на марше. Стройными колоннами, вагонами-эшелонами движутся на Запад. Гибридная интервенция, без единого выстрела. В перспективе, если бедлам на Донбассе не кончится, всё – от Владивостока и до Карпат – будет Китай…»

Прочитав, как я намучился с Юнкером (одно время хотел было вовсе выбросить его из текста), мой жёсткий цензор внёс коррективы: «Не вздумай! Из песни слов не выбросишь. Без твоего кровника многое, что мы начудили, теряет смысл. Регулярно читаю его в ЖЖ и «вКонтакте». Толково пишет. Не пойму только – противник он мне или союзник: вроде жизнь спас. Молиться на него или проклинать – не разберусь. Поэтому разберись сам. До конца. По совести. Хотя бы до конца своей повести.

Мой же конец ясен: роют. Контора Глубокого Бурения, мать её! Нароют – и на этап. Переписку нашу удалил: почту вчера пытались взломать. Обломаются! Живьём не дамся. Смоюсь туда, где меня ни одна сволота не достанет…»

До сцены плена он не дотянул. Ни в книге, ни в жизни.

Им меня не одолеть! По любому. Ухожу. Не поминай лихом. БУДЬ!..»

Его не стало в октябре прошлого года. В пять тридцать утра по Красноярску. В 5:35 человек в штатском сунул в карман казённый айфон; осторожно заглянул в VIP-палату; снял холодеющую, когда-то медвежью, лапу с раскрытого ноутбука; покопался в файлах; раздосадовано плюнул и вернулся в коридор. Разбудил сморенную предрассветным сном постовую медсестру. Процедил сквозь зубы: «Больше мне здесь делать нечего»! И исчез…

Наружное наблюдение на кладбище топталось зря. Мой друг сбежал. Как и хотел: «Не желаю, чтоб шваль черносотенная фашистские кресты на моей могиле малевала!..»

Лесной генерал исполнил последнюю просьбу усопшего брата. Предал земле в могуче-дремучей тайге. На родовой, с деда-прадеда, заимке. Под валуном, на утёсе, над бурной рекой – притоком сурового Енисея.
Отчаянный путник, рискнувший туда забрести, увидит сразу. Серый гранит, по которому золотом:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ С МИРОМ
ТОЛЯ-СИБИРЯК,
СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

***


Заветы командира я исполнил. Частично. Пожертвовал трофейный крест (драгметалл) на народный орден – серебряный тризуб. Удостаивают его по-настоящему народных героев: добровольцев, волонтёров, медиков. За бескорыстные подвиги во имя Украины. Жаль, Серёга с Толяндером не дожили. Уверен: он украсил бы их достойные груди. А впрочем, «свои ордена, браток, мы с тобой давно заслужили…» Но всё равно. Каждый раз, любуясь кавалером этой скромной награды, горжусь: в её лучах есть и наша с побратимами доля…

Что же до Юнкера, разобраться с ним оказалось куда сложнее, чем кончить упомянутого спецпопа. Хотя достать его сейчас – не проблема. Однако слежка за ним в соцсетях завела в тупик. По возвращении с Донбасса фигурант не скурвился. По-прежнему живёт в скромной московской квартире жизнью обычного отставника – то ли ФСБ, а может быть, ГРУ. Развёлся и женился опять. По любви. На украинке – гражданке Украины, которую вывез из оставленного городка. Стал отцом прелестной дочурки, зачатой на плодородной украинской земле; под голубым украинским небом, озарённым щирым золотом всевидящего солнца…

Говорят, девочки рождаются к миру. Но неуёмный отец по-прежнему воин. Воюет. Пером. С кремлёвским карликом, прозванным, с полной убийственного сарказма руки, «наногением». Один бодается с целым Кремлём, как Дон Кихот с мельницей. За свою Россию; не забывая и о моей Украине. Нахваливает Добровольческий Украинский Корпус: мол, настоящие бойцы. Отговаривает российских добровольцев от Донбасса и Сирии, где их всё равно спишут. «Москва – столица Российской Федерации, – акцентирует в своём блоге московский акцент. – Но столица Российской империи – Киев, мать городов русских…»

Убеждённый монархист, он не перекрасился в правосеки. Тоскует по сильной стране. Я – тоже. По той Родине, которая у нас с ним одна. Где от Москвы до Киева и до Донецка с Луганском громыхала не «броня» – скорые поезда. По Родине, в которой мы были соседями и не дрались за межу, за гранью Добра и Зла…
Её больше нет, той Родины. И не будет. По крайней мере, на нашем немилосердном – «убей и живи» – веку, обрекшем нас на расстрел. Расстрел длиною в нашу скоропостижную жизнь…

Однако мы с ним по-прежнему живы. Хотя кроме меня имеется немало охотников за кавалергардской головой. За всё сказанное и содеянное. Берегут, видать. Для Гаагского трибунала. Впрочем, как знать… Может, специально ждут, что шлёпнет его, собственноручно, злобный укр, вроде меня. По версии «Параши тудей», за причинённые Украине страдания.

Миллионы несведущих охотно поверят в озвученное. Но мы-то с ним в курсе – это не так. Я, он, танкист-тракторист, Вечная ему Память, да ещё мохнорылый подъесаул – милосердный и безучастный одновременно, как его небесный двойник.

За шкуру свою не трушусь. Понимаю: кончится он – и мне конец. Командир подсказал, который снова в строю. С Серым, Сашком, Андреем, битой-перебитой десантурой - пехотой, Шахтёром. В небесной ли, адской ли сотне – не суть. Она всё равно возьмёт приступом райские врата. Распишет их похлеще поверженного Рейхстага. Но Бога за душманскую бороду не возьмёт. Дезертировал Он. Заблаговременно. На грешную Землю. К гробовщику с золотым, на бычьей шее, крестом. На крышке прописался, эксклюзивной работы, на дорогущих венках. Нехило Ему там ныне, при курсе один к двадцати восьми…

Поэтому не ищите Его на войне. Даже на священной. Бога там нет. Иначе бы и её не было…
Мы же ещё есть – Юнкер и я. С 2014-го наша диспозиция не изменилась. Висим на крестах, одесную Христа. Как не крути, с ним подельники. Стали чужими среди своих. Не станем своими для чужих. Дух испускаем, среди вранья. Скорая падаль для воронья. Тут не шашкой махать – простонать. Хоть полслова…

Стихи почти. Но напоследок скажу прозой. После всего я не могу его простить. Но передумал убивать. Встречу на фронте – другое дело. В честном бою, не в подлой усобице. И дело не в библейском «возлюби врага своего». Вряд ли когда-нибудь это случится. Однако ненавидеть его я больше не в состоянии. Надеюсь, и он меня...
Так пока и живу. Обречённый. На него. А он – на меня. Как его Россия на мою Украину. Не разъехаться им, хоть убей, друг от друга – за Францию и Китай. Наубивались, пожить бы чуток. Заклятыми соседями, без рукопожатий, с кулаками в карманах, но не сходится больше за межу. За гранью Добра и Зла, где выставленные мною мины ждут своего часа…

Пусть не мы, но может хоть мальчик с мамиными голубыми озёрами и прелестная девочка с папиными глазёнками протянут друг другу руки.

Увидеть бы! Не дано. Мне – так точно.

***

Остаток 2014-го и половину 2015 года я отдал фронту. Был волонтёром, инструктировал добровольцев, занимался разведкой и контрразведкой. Через мои руки прошли тучи людей, куча оружия и столько неучтённой налички – извечный речитатив онемел бы. Однако из этих сумм в моих карманах не осело ни копейки. Всё было израсходовано на войну, участником которой, кстати, юридически не являюсь. «Пускай этот бумажный статус верховный гавнокомандующий себе в жопу засунет и льготной «корочкой» подотрётся!..» – говаривал Серёга. Тоже не реестровый, как тысячи удальцов, сотни из которых сложили свои буйные головы за Украину – одну на всех, от Карпат до Провальской степи…

К лету я выпал из их рядов. Не по ранению. Язва, больница, онкодиспансер, откуда дал дёру. На обочину жизни, по которой вместо первой волны мобилизации, с допотопными вещмешками, катилась пятая – в новеньких одностроях.

«Исполнился», – решил я и вернулся к прежнему ремеслу. Оно давало на хлеб, но не давало покоя. Чужое редактировалось никак; своё застряло в душе, не вынутым осколком. Попробовал достать – кровоточило; сильнее Афгана…

Первой из меня вышла небольшая новелла. Семь страничек всего; за три месяца. О дончанке из добробата, на чьих глазах расстреляли её мужа и сына.

В последующий квартал от них отказались семь толстых журналов. Отечественные: «Мовою агресора. Непатріотично! На 22 000 знаків жодного «Смерть москалям!» та «Слава Україні!..» И московские: «За такое нас в лучшем случае загонят за Можай. В худшем – к Сенцову…»

Пришлось заархивировать текст – до лучших времён, которые по нашей жизни могут и не наступить. «А если наступят, кому тогда нужна вчерашняя боль?» – рассудил я. И замолчал. Почти на год…
Приговорил меня командирский бас. К этой повести. Задуманной, как рассказ, а получился почти роман. Какой-нибудь хламред очередную «Войну и мир» накатал бы на таком фактаже. Я же не намерен превращать в эпопею непрекращающееся «убей и живи». Ведь каждая, даже необъявленная, война начинается со слов. Правда, ими же и заканчивается. Но этой пока не видно конца…

Мой же конец не за горами. Плевать! Рак души съест меня раньше любой онкологии. Не беда, что смерть посрать отпустила. Коль так, не грех нацарапать на стенке сортира пару-тройку крепких словечек. За себя и за тех, кого судьба-злодейка вместе со мной окунула в дерьмо…

Я начал писать – и ожил. Вернулся туда, где ещё не всё было потеряно. Радовался и горевал, умирал и вновь оживал вместе со своими героями…

В результате костлявая с косой отступила на заранее подготовленную позицию. Уступила место у расстрельной стенки миру, который пальнул в меня убийственным: «Живи. Если есть за что…»
Ради чего жить, я знаю. За какие шиши – непонятно. Два года выхаркивал из себя тот проклятый год. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Позабыв о хлебе насущном, под извечный, в унисон Серёгиной тёще, речитатив…
Из-за этого мой персональный финал не сложился. Ушёл до срока. Пока из семьи. От жены, чьё поистине ангельское терпение не беспредельно. Она – живой человек и хочет жить. Не с чужими скелетами в моём шкафу – с живым человеком…

Устал изводить её и себя. Остался с недописанными страницами. С Серёгой и Толяндером. В старенькой маминой хате, откуда и прощаюсь с ними по-человечески: «До скорого, братья! Будем жить!..»

Бывайте и вы, кто вытерпел меня почти до конца. От меня ведь действительно осталось всего ничего: стёртая на сердце тельняшка и верная «Моторола», с номерами тех, кому не позвонить. Остальное сносилось, треснуло, порвалось. Потерялось, как мой нательный Христос – задевался куда-то из сумки малого, дорогою из Одессы. Мои безотказные «Командиры» устали отсчитывать окаянные времена. Старина Холмс выгорел, вслед за душой…

От былого портрета осталась лишь носогрейка. Да ленинская бородка, одичавшая до апостольской бороды.

Набожнее от неё я не стал. Правда, вкурил кое-что из недокуренного Толяндером Откровения:

«… И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною, и сказал: пойди, возьми раскрытую книжку из руки Ангела, стоящего на море и на земле.

И я пошёл к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь её; она будет горька во чреве твоём, но в устах твоих будет сладка, как мёд.

И взял я книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд; когда же съел её, то горько стало во чреве моём…»

Впрочем, в поповские сказки не верю и после этого. Хотя сейчас с моим желудком совсем худо. Но чёрта лысого, я ещё жив!..

На этом ставлю точку. Крайнюю, не последнюю. И закрываю ноутбук. Дальше – шёпотом, по секрету. Возвращаюсь в город. Достану из схрона иной инструмент. Верну Серого его девочкам. Жив буду, проведаю мать Сашка. Могу теперь. Далее встряхну непуганых ещё «рошенов». Добуду килограмм-другой зелёных бумажек. Обеспечу тылы и пути отхода…

Эсбэушному ястребу и прочему селфи – следствию. Не копайтесь в моём чистосердечном признании. Не дёргайте из него истину по уголовным делам, хотя всё описанное – чистая правда. Но я был бы никудышным журналистом, если бы не додумался растворить реальные события в художественной прозе. Никудышным литератором, если бы описал всё строго документально. И совсем никудышным опером, если бы после этого надумал издаться под настоящей фамилией. В отличие от вас, проницательный читатель давно понял: таким, как я, даже имя своё вспоминать не рекомендуется…

Что же до моей повести, то она выйдет. Обязательно. Не во Франции, так в другой свободной стране. Под псевдонимом. А договор с издателем я составлю по паспорту безымянного капитана. Того, который пока в березняке.

По заданию командира пробивал: гражданина с такими данными не существует в природе. Значит, претензий к нему не предъявишь. Равно как и его адвокаты ко мне – о нарушении авторских прав. Хотя, какие к дьяволу претензии, после того, что мы с ним натворили! После всего, что продолжают творить с моей бедной страной. С государством Украина, в котором моей страны уже почти не осталось…

По шабашу я распрощаюсь с наганом. И на покой. К морю. Чёрному. Но не в Крым. Осяду в Турции, а может, в Болгарии. В тихом селенье. В маленьком домишке, у самого берега. Один, только я да прибой. И больше ни строчки, ни слова, ни буквы…

Дни напролёт буду покуривать пахучий табак и слушать пение волн. По вечерам – заглядывать в сельский трактир. Убивать время за излюбленным в тех местах досугом: шахматами. Играть деревянными фигурами, лишь на выпивку.

Авось, дотяну так до вечного мата. И когда его получу, залягу в чужую землю…

С моих похорон говорливые могильщики завернут к опустевшему столику: помянуть рюмкой ракии «этого угрюмого русского». Так в том краю именуют нас всех, без разницы, кацап ты или хохол…

Вскоре моя могила зарастёт травой. Через полвека и следа от неё не останется. Правда, к тому времени меня там уже не будет. Я вернусь домой. И опять прорасту. Жгучей крапивой, на тихой окраине мирного местечка…



15 июля 2016-го – 21 сентября 2018 года

Made in Ukraine



счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.