Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Шаповалов Александр Георгиевич

Расстрел длиною в жизнь (часть первая)


© Copyright   Шаповалов Александр Георгиевич  (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2019/08/03
Роман Афганистан -1979-1992
Годы событий: 1988-2016
Обсуждение произведений

АЛЕКСАНДР СМУРЫЙ
(ШАПОВАЛОВ)





РАССТРЕЛ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ





Повесть врéменных лет
45+ (для тех, кто ещё всё помнит)

My Life-Long Shooting Execution

A Chronicle of Temporary Years
45+ (for those who still remember everything)




Вниманию читателей



Текст этой книги содержит ненормативную лексику. Не ради красного словца – чтобы назвать вещи своими именами. Ведь то, что творит современный мир, не опишут без мата ни Гомер, ни Шекспир. Вдобавок брань на поле брани – обычное дело: на моей памяти с бравым «ура» воевали только в глубоко советском кино. Она – живой оборот живой речи задетого за живое живого человека, живущего между «жив» и «жил». А значит, имеет право быть. Из песни, как известно, слов не выбросишь, тем более – из солдатской.
К тому же неприкрытый цинизм даже самой махровой ругани – детский лепет по сравнению с голой правдой нашей нецензурной действительности, окончательно вышедшей за пределы толковых словарей, рамок морали, буквы закона и здравого смысла. На неё уже не хватает слов – остались одни выражения.
С уважением,
Автор


Подельникам по 2014 году, друзьям и врагам. Всем, по чьей милости я пока цел,

ПОСВЯЩАЕТСЯ.



Часть первая




Я мечтаю вернуться с войны,
На которой родился и рос…
Игорь Тальков

***
Впервые меня расстреляли в девять лет. Кровопролитная войнушка между «нашими» и «немцами» закончилась у стенки сарая.
– Кропивою полонених лупцював, гадина фашистська?! – шмыгал расквашенным носом главком «красных», чернявый шкет с гвардейским значком – гвардии Жорка, чей гвардии дед служил у маршала Жукова.
В ответ я молчал как партизан, надеясь поквитаться завтра, когда настанет мой черёд верховодить войском из четырёх огольцов. Завтра выклянчу у демобилизованного соседа его бескозырку и покажу гвардии Жорке, на что способна морская пехота Черноморского флота!
Пока же я был эсэсовцем, с самодельной, приклеенной на повязку дружинника, свастикой. Бумажный кружок с паучьим крестом отстал от кумача, обнажив оптимистичное «Дружи...». Однако контуженный мною стратег и не помышлял о пощаде.
– Заряджай! – в мою грудь нацелились деревянные ружбайки- резинострелы. – За сльози мільйонів радянських людей (шмыг) по рейхсфюреру СС (шмыг) залпом (шмыг) плі!..
Алюминиевая пулька тихони Виталика царапнула штукатурку. Остальные ужалили через майку до синяков. Но жгучая обида хлестнула больнее: «Жорка, гад! Хочеш стріляти – стріляй, та не мели казна-що! Твій дід хоч і безногий, але живий, а мій під Берліном загинув...»

Впрочем, детство милосердно. Через пару минут мы омыли свои раны колодезной водой, помирились «навсегда» и, побросав палки-стрелялки, пометелили играть в футбол...

Войнушка продолжалась всё лето. Поочерёдно каждый из нашей ватаги побывал «немцем». В конце игры его обычно расстреливали: аккуратно, чтобы не выбить глаз. Правда, порой на праведное возмездие пикировало «люфтваффе» – мамы и бабушки. Воя, как эскадрилья «штукас», они отнимали и безжалостно уничтожали наше оружие. Тогда приговорённого к казни «фрица» приходилось бросать в «крематорий» – заросли крапивы на мирной околице полтавского местечка…

С возрастом мы переключились на иные забавы, позабыв о войнушке. Меж тем она доросла до взрослой войны и не забыла о нас. В первую очередь, обо мне с Жоркой.
После школы мой друг окончил танковое училище. Служил в Советской, затем – российской армии.
Осенью девяносто пятого вместе со звездой Героя России он получил отпуск и вырвался к родителям. Весь седой, от макушки до пят.

– За час всю мою роту сожгли... – гвардии Жорка глушил водку, как воду. – В Грозном. Из гранатомётов. Расстреляли нас «чехи» с верхних этажей, как резиновых зайчиков в тире. А один экипаж взяли в плен. Трёх срочников: контуженных, обгоревших. Отрезали им яйца, облили бензином, затолкали в подбитую «коробочку» и зажарили...

Я молча слушал его, вспоминая своё. В «учебке», перед отправкой в Афган, особист демонстрировал фотки с замордованными пленными. Одного из них душманы распилили заживо двуручной пилой. После этого я перестал бояться лёгкой смерти – мгновенной, наповал, в самое сердце. Страшил восточный плен, непредсказуемый и жестокий, как и вся эта необъявленная война.
За речкой я таскал при себе свой патрон и свою гранату. Но когда пообвык, чувство опасности притупилось. Впрочем, не у меня одного.

Как-то раз два «старика» из соседней роты двинули в самоволку: порыбачить на утренней зорьке в приграничном Пяндже. Но в тугаях нарвались на басмоту. Одного из них застрелили. Второго притащили в кишлак, где посадили на кол, попутно вспоров ему живот и обмотав тело кишками – вместо тельняшки.
Наш батальон подняли по тревоге, и к вечеру душманское гнездо зачистили под ноль. Зверея от ярости, я вышибал дверь мазанки, закатывал туда «эфку», после взрыва врывался внутрь, добивал из автомата всё, что ещё шевелилось, и перебегал в следующий двор.

В одной из халуп мы захватили раненого бородача. Оружия при нём не обнаружили, но комбат приказал: уничтожить. Уточнив: «После нас здесь должны гореть камни!..»
По неписаному уставу кончать «духа» полагалось кому-то из молодых. В порядке возмужания, так сказать. Однако предохранитель на «калаше» салабона из моего отделения словно заело.

– Не еби вола, воин! – гаркнул взводный. – Он бы тебе мигом кишки размотал!..
– Чё, сынок, очко играет?
– Видал, что это зверьё с пацанами сделало?!
– Целкой хочет остаться, чистоплюй! Хера! Пусть примкнёт штык, и штыком, штыком!.. – загалдели «деды».
– Ша! – рявкнул я, чувствуя, как срывает мою башню. Чтоб её не снесло окончательно, пришлось оттолкнуть салагу и всадить в грудь пленного короткую очередь.

– Слабак! – запрыгнул я на «броню». – В расположении разберёмся...
Через некоторое время означенный квадрат накрыли «грады», оставив от кишлака только прах и воспоминания...

После отбоя взводный собрал сержантов у себя. Мы глушили спирт, курили анашу и периодически выходили на воздух – выблевать остатки жалости пополам с тушёнкой.
Под утро я добрался до своей палатки. Андрей, так звали молодого, лежал на койке с открытыми глазами. Я вздрочил его, вытащил наружу и ткнул лицом в колючий песок:

– Запомни, щенок: ты должен стать волчарой! Хлебнуть крови. Иначе не выживешь – загрызут. Не душьё, так свои...
– Спасибо, товарищ сержант... – занесённый было кулак вернулся на исходную. – …Что взяли на себя моего, мой...
– Отставить сопли! – меня опять стошнило. – Не завалишь на ближайших боевых «духа», я тебя лично порешу! Понял?..

Малый оказался понятливым. В следующем рейде на цевье его автомата появилась первая зарубка.
Из Андрея вышел толковый боец. Воевал он храбро и дембельнулся с заслуженной «Отвагой».
В июне девяносто второго Андрей позвал меня свидетелем на свою свадьбу. Я как раз вылетел с филфака, учёба на котором опостылела. Поэтому, распродав в общаге лишнее барахло, разжился копейкой и умотал к баче, в его
Бендеры. В Приднестровье, охваченное странной войной.

***


За сутки до росписи оказалось, что свадьба отменяется. Девятнадцатого числа молдавские войска зашли в окружённый город. Вспыхнули ожесточённые уличные бои; по жилым кварталам ударили молдавские миномёты; шальной осколок угодил невесте прямо в висок…

С похорон Андрей подался в Народное ополчение ПМР. Я не хотел воевать, но не мог бросить боевого друга. Поэтому прибился к его взводу и вместо свидетеля стал соучастником…
К вечеру двадцатого Бендеры деблокировали подошедшие из Тирасполя российские танки. А в ночь на двадцать первое ополченцы задержали пробиравшуюся к противнику молодку. Она оказалась женой опоновца. Кроме паспорта, семейных фото и диплома физмата в её сумочке обнаружили тетрадку со схемами целей.
Утром под горисполком, где дислоцировался штаб, в котором допрашивали вражескую корректировщицу, набежала толпа. Её ропот крепчал пропорционально гулу не стихающей канонады.
– Сука!
– Тварь!
– Кизда мэти!
– Сколько людей погубила!
– Детей-то, детишек за что?!..
– Разорвать сволоту! Привязать за ноги к фаркопам и растянуть!..

Через пару минут штатские подогнали к зданию два грузовика.
– Усилить охрану! – заметался кто-то из штабных.
– Некем, – возразил усталый голос. – И поздно: народу тьма. Приступом возьмут…
– Разрешите! – переводчик огня на автомате Андрея щёлкнул на одиночный.
– Секёшь! – одобрительный взгляд контрразведчика скользнул по медали на «афганке». – Выводи задержанную на чёрный ход, я распоряжусь. Оформим при попытке к бегству. Действуй. Заодно за невесту отомстишь.
Российский майор с облегчением раздавил в пепельнице окурок кишинёвского «Мальборо»…
Он убил её нежно, будто приголубил. Автоматная пуля со спины аккуратно проткнула в пёстрой кофточке маленькую дырочку и прошила сердце.

На пару мы завернули труп в линялый транспарант с отжившим «Миру – мир!», вывезли на кладбище и похоронили – рядом с той, которой не суждено было стать женой…
Напоследок Андрей сорвал со своей груди «Отвагу» и швырнул в яму. Затем рухнул на колени перед соседней могилой. Его «калаш» брякнулся об инструмент кладбищенских.
Те отошли от греха подальше.

– Зачастил он к нам, – заметил старший из могильщиков, счищая глину с лопаты. – Вчера одну кралю проводил, сегодня – другую…
– Обознался! – заспорил его напарник. – Тот совсем молодой был, а у этого, глянь – даже брови седые…
Через сутки война вернула Андрея суженой. Навеки. В кузове трактора-«попрошайки» из местного коммунхоза, прозванного за цвет и назначение «красным Хароном». Накануне однодневного перемирия – для похорон павших – его положил снайпер…

К началу июля я сполна рассчитался за побратима. И дезертировал. Не моя это была война, не моя…
Я ушёл с позиции перед рассветом, когда изнурённые боями «ихние» и «наши» досматривали десятый сон. Улучив момент, оставил автомат на бруствере, выскользнул из маскхалата и смылся – в спортивках и тельнике. Прихватил лишь противогазную сумку со своими документами и флягу с водой.
Мне удалось нырнуть в поток беженцев. В полдень он вынес меня к мосту через Днестр. Оттуда я планировал добраться до Тирасполя и дальше – до Одессы. Хотя что можно было планировать, когда тебя, обрезок пушечного мяса, перемалывает на человеческий фарш братоубийственная мясорубка.
У моста меня – смуглого, кареглазого, в стрёмном прикиде – выловил из толпы казачий разъезд; и потащил на обочину, к своему «бэтэру».

– Обыскать! – распорядился мохнорылый крепыш с могучим перегаром, погонами подъесаула и при шашке. Он уверенно рванул шов моей тельняшки, оголив посиневшее от приклада плечо. – Всэ ясно: молдавский шпион. Расстрелять!

Подъесаул скомандовал так просто и буднично, что я понял: оправдание бессмысленно. Минута, максимум две – и меня не станет. Мой труп бросят в придорожной канаве. На адском солнцепёке он вмиг станет падалью. Им побрезгуют даже бродячие собаки, у которых пока вдоволь свежака. Хорошо, если его подберёт кормчий «красного Харона» – трудяга Никифор. И вместе с очередной порцией нашпигованной свинцом человечины доставит на чужое кладбище. К безымянной могиле, где и зароют бывшего сержанта, бывшего студента и бывшего человека…
Умирать было страшно досадно. Хотя к тому моменту я уже давно не надеялся на лёгкий исход: мирную смерть богобоязненного обывателя – в обгаженной старческими испражнениями постели, с рыдающими у одра отпрысками, которые непременно перегрызутся между собой из-за наследства.

После всего пережитого я понимал, что выпаду из жизни до срока. Но надеялся, что мне суждено пасть в бою за родину, чьё начало – в густой крапиве на мирной околице. За неё и убить не грех. И плевать мне по шабашу на Страшный Суд – небылицы о Рае и Аде сочинили старозаветные вруны: для устрашения двуногих баранов. На самом же деле и для праведных, и для грешных существует только один вариант – гроб; вечно полная кормушка для могильных червей. Ведь Бога нет. А если есть, то Он – мохнорылый подъесаул. Беспощадный до беспредела, ибо обрёк на распятие даже своего Сына. Я же по Его милости околею, как шелудивый пёс, под чужим забором…
Чёрт знает почему, но именно это взбрело в мою башку вместо «Господи, помилуй».

– Задержанный – не молдаванин,– оборвал моё прощание с миром стригунок со стальными глазами и пушком щёгольских усиков; не казак, а вылитый кавалергард с московским акцентом. – Хохол, студент и «афганец», – он протянул подъесаулу мой паспорт, зачётку и свидетельство о праве на льготы.
– Дурень ты, Юнкер, хоть и учёный! – заскрипела кавалерийская портупея. – Такых ксив ихня сигуранца скилькы завгодно наштампуе. Оцэ у него шо?!.. – мохнорылый зло ткнул моё плечо пудовым кулаком.
– Надумав стріляти – стріляй, а не мотай кишки!.. – от обиды и боли я взорвался. И по-военному чётко выложил ему всё, без утайки. – … Коли відімстив за побратима – подався додому, бо вже несила було, через край... Та дійшов тільки до тебе. Отож, давай, – я рванул тельник. – Кінчай душу православну, нащадка козаків Лубенського полку! І слава Кубані!..

– Героям слава! – булат шашки изумлённо сверкнул под высь и убрался в ножны. – Ёханый бабай – чуть зёму нэ угробыв! Мои пращуры на Кубань звидсы перейшлы. А сюды – из Сичи. Срочную я тэж на Афганщыни служыв…
Пожалуй, он отпустил бы меня с миром, но…

– Показания задержанного необходимо проверить, – педантичный, слегка грассирующий, баритон Юнкера вернул подъесаула из героического прошлого в грешное настоящее. – Тем более, что креста на нём нет, – кавалергард ткнул пальцем в мою голую грудь. И кивнул на БТР. – Пусть выведет в расход румынского прихвостня. Тогда, может быть, поверим православному.

– Дело Юнкер говорит, дело! – одобрительно загудели казачки.

Из десантного люка выволокли тщедушного крестьянина лет сорока в ошмётках танкового комбинезона, с огромными, скрученными за спиной, ручищами. Прежде он окучивал ими виноградную лозу где-нибудь под Унгенами. Но с месяц назад его вытащили из трактора, затолкали в МТ-ЛБ с торчащей из башни деревяшкой вместо пулемёта и с наскоро мобилизованными односельчанами форсированным маршем погнали в Бендеры – давить красное из врагов молдавской государственности.

Такие вояки попадали и в мой прицел. Помню, один из них перед атакой даже не додумался протереть от заводской смазки нулёвый автомат. После двух очередей из его дула повалил густой дым. Тогда, швырнув «испорченное» оружие, он заметался по полю боя в поисках «исправного», но мои пули успокоили его навсегда…

Этот же успел стрельнуть разве что сигарету. Впрочем, судя по кровавому месиву вместо лица, он тоже был не жилец.

Мне не хотелось валить его, однако иного расклада не предвиделось. Конечно, можно было послать всё на хуй и гордо рухнуть с пробитой башкой в придорожную пыль. К двадцати с гаком я хлебнул столько дерьма, что именно так бы и поступил – если бы почувствовал неотвратимость кончины. Но война почему-то опять побрезговала мной – сунула в руки очередной ствол, отпрянула за спину, достала из кобуры Юнкера «наган» и упёрла его меж моих лопаток, подталкивая к привычному: «Убей – и живи!..»
Через миг грохнул выстрел – и человека не стало.

***

Со мной же, вопреки ожиданию, всё обошлось. Мохнорылый обрядил меня в чьё-то почти новое хабэ и с первой оказией переправил в Тирасполь. Оттуда контрабандными тропами, мимо упитых в хлам украинских нацгвардейцев с поста «Кучурган», я просочился в Одессу. И на четвёртые сутки добрался домой: электричками, автостопом, без гроша, с поседевшей щетиной на почерневшем лице, худющий, смертельно усталый, но живой.
Остаток лета я отъедался на домашних харчах, убивая время крестьянским трудом. За ужином вливал в себя стакан первача – и валился в койку. А с утра пораньше пахал, как проклятый.
Если бы тогда я доверился чистому листу, мне бы, наверное, полегчало. Но странички свежего блокнота на моём столе так и остались незапятнанными.

Мне не хотелось ни вспоминать, ни писать, ни даже думать. Единственное, что я хотел – поквитаться с Юнкером. После этого моё существование, наверное, обрело бы какой-никакой смысл.
Засыпая, я отчётливо представлял, как моя пуля впивается в его кавалергардскую переносицу, меж дьявольски равнодушных глаз. Однако во сне почему-то виделось совсем иное: хмельная свадьба Андрея со смуглянкой-корректировщицей. Налитые красненьким танкист – тракторист и пленный «дух» в один голос орали: «Горько!». А хвативший виноградного самогона подъесаул в кубанке набекрень и алой рубахе лихо отжигал аркан; и «на коня» под «слава Кубани!» своей восхитительной шашкой вырубил всю крапиву на моей мирной околице.
Я жаждал застрелить, зарезать, задушить, впиться зубами в педантичный баритон этого мутного типа, знающего обо мне всё. Но он словно в воду канул. Да и глупо махать кулаками после боя, норовя прибить незнамо кого с московским акцентом.

Поэтому изо всех способов возмездия оставался один – прикончить Юнкера пером на бумаге.
Правда, на трезвую голову пришлось отказаться и от него. Хотя в школе я обожал писать сочинения. В семнадцать подражал Артюру Рембо. А в девятнадцать решил: если уцелею – выдам из себя бронебойный роман об Афгане. Увы, ни хрена путного из этой затеи не вышло. Только раздраконил войну самонадеянным «когда я вернусь». В ответ она жёстко проучила будущего лауреата Нобелевской премии: на крайних боевых швырнула нашу «броню» на фугас. И после трёх госпиталей списала меня на «гражданку», с диагнозом: твори, что хочешь, Рембо контуженный!

По дембелю задуманный роман не продвинулся дальше заголовка. Под чужим солнцем моя душа выгорела круче изувеченного железа; башка раскалывалась от воспоминаний и боли; каждая строчка кровоточила по живому…
Медицина оказалась бессильной. Тогда я попытался излечиться любовью. Большой и чистой, по рецептам великой русской литературы. Но взамен получил откровенную жалость и голый секс.
Тургеневские девушки страшились героя не их романа. Мне доставались исключительно Сонечки Мармеладовы, да и те – ненадолго.

Каждый раз я зверел от рваной раны кроваво-красной щели. До одури хотелось всадить в неё вместо горячего члена холодный штык; до полного оргазма.
«Больше не дам! – залупилась безотказная блядь, прошедшая Крым и Рим. – Боюсь! Ты не в меня кончаешь – меня кончаешь. А когда-нибудь прикончишь совсем...»

Я был уничтожен; ничтожен; ничто — прорвавший гнойник, тщетно дезинфицируемый литрами спирта; едкий дым двух пачек «Памира» в сутки; смятый лист, который выдрали из жизни, чтоб подтереть державную, обгаженную кровавым поносом, жопу и выбросить в очко общественного сортира.
Мечты о писательстве покатились псу под хвост. От жёванного-пережёванного «тварь ли я дрожащая, или право имею?..» тошнило до чёртиков. «Трепло он, ваш Достоевский! – съязвил я однажды доценту кафедры русской литературы, блестящей интеллектуалке и сногсшибательной женщине. – Тоже мне офицер! Разглагольствовал о смерти; сам же так никого и не убил...»

Она посмотрела на меня, как на шута и, не выслушав до конца, выгнала вон из аудитории. После этого мне стали не интересны её стройные ножки и академическая заумь о «Войне и мире».
В итоге, изорвав в клочья не одну сотню страниц, я бесславно пал на первом абзаце, не сумев расстрелять недавнее прошлое длинными очередями сложноподчинённых предложений…
Лишь спустя годы слова о войне сложились в рассказ. А в девяносто втором я мог поведать о Юнкере разве что в явке с повинной на имя начальника молдавской полиции.

Хохма, но именно такой расклад подсказал выход. По осени, чтобы не спиться окончательно, я рванул из местечка в город. Прямиком в УВД, где с героическим военным билетом и справкой о неоконченном высшем образовании без проблем устроился в угрозыск.

Поначалу пришлось ловить шпану, потом – душегубов. Однако главным фигурантом моего личного сыска оставался Юнкер. Я не сомневался, что он наследит кровью, и я доберусь до него. Неважно где, хоть в Занзибаре. Лишь бы не сгинул безвестно в бандитских разборках.

В боевой готовности минули два года, но фоторобот Юнкера нигде не засветился. За это время я раскрыл по убийству за каждого упокоенного собственноручно. Конечно, не бог весть какая покаюха, но чем чёрт не шутит – может быть, это она спасла меня от очередного расстрела.

***

Весной девяносто пятого меня заказали. Заказал потерпевший – долларовый миллионер. Его жену и по совместительству – главбуха, грохнули сразу после того как она пикнула о разводе с разделом. Едва я раскопал это, ушлый комерс решил меня урыть.

Вечером, под рабочую общагу, где я кантовался, подкатил киллер – угрюмый тип лет тридцати пяти с южнорусским говорком.

– Подь сюды! – из окна серой «восьмёрки» в моё лицо уставился зрачок «токарева». Ствол, конечно, убойный, но помирать от него было как-то несолидно. Впрочем, если бы я дёрнулся под мышку, за табельным «макаровым», мигом превратился бы в решето.
Во избежание случайных жертв от шальных пуль пришлось подойти к тачке угрюмого.
– Вкурил за шо? – холодное дуло упёрлось в нагрудный карман моей джинсовки, рядом со служебным удостоверением.
– В уголовке тупых не держат!.. – после глубокой затяжки я закашлялся. Но моё сердце билось на удивление ровно, а мозг вместе с табачным дымом чётко выдавал изо рта единственно правильное. – Приехал валить – так вали! Но знай: подохнешь, как бешеный пёс, лютой смертью! Мои друганы опера порвут тебя на британский флаг!..
– Не понял! – зрачок «токарева» чуть не мигнул от удивления. – Ану, покажь ксиву! –
Угрюмый дотошно сличил фотку с оригиналом. – Извини, командир, непонятка вышла! Разбежимся краями. Хотя постой: тему одну надо перетереть…

Он сунул ТТ за пояс, и я согласился. Теперь, когда наши шансы уравнялись, можно было поговорить по-людски.

В ближайшем ларьке мы отоварились в меру палёной «Смирновской», «сникерсами», парой пластиковых стаканчиков, пачкой «Самца» и отъехали на безлюдный пустырь.

– Вот сучара! – прорвало его после первого стопаря. – Развёл меня, как последнего лоха! На гнилую мокруху. Всего за пятёрку баксов. Бабу его замочить. И тебя, – воронёные зрачки угрюмого стрельнули в мою сторону. – Насвистел, гандон штопанный, шо ты – дешёвка, жинкин ёбырь. Та я на мента и за десятку не подпишусь! На х…я мне крутой головняк, прикинь. За такие бабки дешевле делового уделать. А ты будь здоров и не кашляй: в мою сторону…

Мы накатили за здоровье, но угрюмый не унимался.
– Подставил под мусоров! Разорвать мало за такую падляну! – он протянул мне «тэтэшник». – На! Из него я тёлку завалил. По утряни прижми им жлоба хитрожопого к стенке, шоб не отвертелся. Но раньше я с ним погутарю…

И это тоже возьми, – вынув из кармана пачку «зелени», угрюмый отсчитал десять соток и сунул в мои обалдевшие руки. – Мой гонорар за твою жизнь. За столько тебя заказали. Бери, не бзди, прокурору не заложу! Мне подлые гроши без нужды. А свою долю я по чесноку отработал! – крепкая ладонь похлопала по кожану, из-под которого выглянула кобура со «стечкиным».

– Рискуешь. Повяжем ведь.
– Обижаешь, начальник! – оскалился угрюмый. – Риск – благородное дело. «Зубило» у меня левое, номера на нём левые, волына, ксивы – всё левое. Да и сам я давно левый. Пока ты меня вычислишь – погуляю чуток. А там видно будет… – воронёные зрачки тоскливо скользнули по острому клинку молодой Луны. – Всех нас по любому вычислят, приговорят и пустят в расход. Ты ведь тоже при делах: на портрете вон вся грудь в орденах. Значит, Афган прохавал. Убивал…
– Уничтожал противника…
– На его земле! Хрена ли ты туда попёрся?! Только не пи…ди об интернациональном долге!.. – зрачки угрюмого почернели до предела. – Извини, коль обидел. Мой младшой братуха в Афгане погиб. На похоронах зачитали, мол, пал смертью храбрых за свободу братского народа. А через месяц вернулся земеля из его роты – вчистую, заштопанный весь, с Красной Звездой. И по пьяни раскололся, шо, отощав на казённой пайке, на пару с браткой подломили полковой продсклад, но нарвались на часового. Шоб отмазать свою шкуру от шухера, замполит сочинил всем троим подвиг. Типа, геройски отбили душманскую атаку, не щадя крови и самой жизни…
Короче, мура это всё! Лучше помянем всех правильных пацанов, твоих и моих… – не чокаясь, он влил в себя бодягу и выдохнул. – Война, в натуре, та же разборка. По беспределу: с танками, пушками и кодлой в Кремле. Сучье месилово, где все против всех и каждый сам за себя. А мы с тобой – пехота. Убиваем и подыхаем за то, шобы хто-то жил в шоколаде, – его клыки захрустели батончиком. – Мы одной крови, хоч я – волк, а ты – волкодав. Если припрёт, ты кого хошь разорвёшь, а я, коли сытый, жирным бараном побрезгую. Правда, опосля всё равно загрызу. Потому шо тоска. Смертная…

– Ну а этот орёл, по-твоему, что за птица?
Пару секунд угрюмый сканировал фоторобот Юнкера.
– Он из каких?
– Из московских.
– Не слыхал за такого. По заточке и погонялу – не блатной, гадом буду. И не из братвы. Фраер, однако сто вторая у него на лбу нарисована. На недобитую контру похож, из кино про революцию. Такой маму родную не пожалеет. Дай ему волю – навалит сотни жмуров. Ради того, шоб его фамилию большими буквами напечатали…

Я сокрушенно вздохнул; воронёный зрачок озорно подмигнул мне.
– Не парься, подельничек! Встречу его – шлёпну. Чисто для тебя, за бесплатно!
– Не трогай, он мой. Лучше маякни.
– Нищтяк, без базара. Ну шо, давай «на коня» – и я отвалю. А тару с моими пальчиками, – угрюмый протянул пустую бутылку. – Сдай прокурору. Гляди со своими не спутай, опер!..

Когда его «восьмёрка» умчалась в предрассветную мглу, я добрался до ларька, взял полкило «смирновки» и одним махом загорлил граммов двести. Начинало светать. Где-то рядом, в частном секторе, залаял цепной пёс, выгоняя ночь за горизонт. Я чувствовал себя легавой собакой, которой надоело служить за миску похлёбки. Лучше уж выть голодным волком, но на воле. И катись оно всё в жопу, вместе с западлистым терпилой!..
Утром заказчик сам прибежал ко мне в кабинет. Через туалет, обдриставшись до полусмерти. Угрюмый заказачил его на кучу «зелени», затолкал в машину, завёз на пустырь, поставил раком, содрал трусы, ткнул стволом в геморрой и отпустил.

Обанкротившийся миллионщик умолял о помощи, и я охотно помог ему сесть на нары – в обмен на явку с повинной. В противном случае гарантировал, что свобода встретит его у выхода из УВД на сером «зубиле».
«Тэтэшник» и отпечатки пальцев пробили по учётам МВД Украины и России. На поверку киллером оказался безродный жиган, на котором висела дюжина мокряков.

Я так и не вкурил, на хрена он наплёл мне про брата. Понты, кураж или что-то ещё. Впрочем, теперь это уже не важно. А насчёт Афгана… Так за речкой бывало и не такое.
Ориентировку на подозреваемого разослали по СНГ. Но вскоре розыск прекратили. Из МУРа сообщили, что наш фигурант навеки отстрелялся в битве за Москву между тамошними ОПГ.
В тот же день я ушёл во внеочередной запой. А под завязку почему-то забрёл в церковь. И за упокой угрюмой души утыкал всё свечками перед всепрощающим ликом распятого Христа.

***

По суду с учётом смягчающего вину геморроя несостоявшийся олигарх отхватил червонец строгача с конфискацией. И выпал из чертовски выгодного процесса – его кореша как раз замутили приватизацию украинской милиции.
На исходе девяностых прикормленный жульём генералитет очищал внутренние органы от неподкупных оперативников. Я был не из их числа, но всё ж оценил свою совесть дороже занимаемой должности. И слинял на «гражданку», где, перепробовав с десяток ремёсел, остановился на том, что умел лучше всего – писать.

Со временем из репортёра уголовной хроники я дорос до политического обозревателя. Строчил аналитику для продвинутых изданий; под выборы грешил «заказухой»; женился, развёлся и ещё раз женился; стал отцом. Словом, что было мочи вживлялся в мирную жизнь. Но она отказалась принимать инородное тело. Наотрез.
Война, как и прежде, не отпускала меня. Я проклинал и заклинал её. Не спасло. Во сне она вкладывала в мои руки автомат, подталкивая к стенке, под которой афганские дехкане братались с молдавскими колхозниками. И зычно командовала: «Убей и живи!..» В исступлении я разворачивал ствол и с диким матом разносил в клочья московский акцент. А следующей ночью он звучал вновь и вновь…
Попытки размазать его чёрным по белому закончились капитуляцией. Война хранила своего любимчика, возвращая мои мысли на исходный рубеж, где не он, а я падал с пробитой головой в приднестровскую пыль. Поэтому пришлось выбросить белый флаг – чистый лист. До тех пор, пока не поставлю в биографии Юнкера свинцовую точку.

Я пытался выйти на его след через Интернет, но мои поиски заканчивались неизменным: «По вашему запросу ничего не найдено».

Одно время я искал спасения в храме. Однако с Богом у меня не срослось. Аллах его знает почему. Видать, расстрелял я свою веру до последнего патрона. Впрочем, сотворить из бывшего не бывшее не властен ни один бог. Всё, что он может на самом деле – играть в кости человеческими костями.
От безнадёги я начал писать за каждого убитого по рассказу. И выпал из медиа-бизнеса в нищую литературу. С концами, о чём не жалею, поскольку к тому времени из журналиста мутировал в первостатейную мразь – информационного киллера. В безжалостную, полную яда и острую на язык змею, жалившую в самый рейтинг. Хотя ничего похожего на раскаяние за свои укусы не испытываю до сих пор. Я и сейчас охотно прикончил бы всех этих на редкость живучих кандидатов в депутаты, мэры и президенты. Не продажным пером и даже не из пулемёта – перевешал бы не достойную пули политическую гопоту, которая по сей день грабит и насилует мою бедную страну. Впрочем, довольно «если бы» да «кабы» – пафоса нынче хватает и без меня.
Сборник новелл отнял три года жизни. Говорят, он того стоил. Строгие критики – однополчане – пророчили ему успех. Однако, расставив последние точки над і, я не стал предлагать рукопись издательствам, а сжёг её.
После этого мне стало легче. Война отступила, но я не питал иллюзий насчёт победы. Чувствовал: она отошла на перегруппировку – чтобы со свежими силами напасть с тыла.

Я не мог упредить её контрудар. «Убей и живи» звучало повсюду. С каждым днём мир становился всё виртуальнее, сжимаясь до формата тотального «Контрал-страйка». Югославия, Таджикистан, Абхазия, Чечня, Ирак, Афганистан, Грузия, Ливия – война обыгрывала планету с разгромным счётом. А в прощёное воскресение дошёл ход и до моей Родины.

***

Аннексия Крыма застала меня за сугубо штатским занятием – составлением энциклопедии войн для детей. Но не врасплох. Я не сомневался, что кровавая зима перетечёт в кровопролитную весну и разольётся с Майдана по всей Украине. Поэтому заранее уложил солдатский вещмешок. И в понедельник, облачившись в парадный камуфляж, поспешил в райвоенкомат, под которым уже собирался народ, – за мобилизационным предписанием.
Вопреки ожиданиям, в его коридорах было тихо, как в гробу. Из кабинета в кабинет мирно сновали отутюженное офицерьё, закабанелые прапора, задастые секретутки и прочий полувоенный сброд.
Преодолевая яростное «туда нельзя, гражданин!», я рванул на себя дверь с табличкой «Военный комиссар». Утонув чреслами в кресле, холёный подполковник прихлёбывал телевизионные новости чаем с печенькой.
Изучив от корки до корки мой военный билет, он выпустил дымок облегчённого «Парламента» и блеснул уставным красноречием.

– Благодарю за проявленный патриотизм, товарищ сержант! Однако мобилизовать Вас мы не можем. Даже частично. Во-первых, возраст. Во-вторых, – пухлый палец упёрся в соответствующую графу, – тяжёлая контузия. А у нас в армии, как-никак, боевое оружие!.. – «Боевые заслуги» на моей груди гневно зазвенели; упитанные чресла нервно напряглись. – Хотя, с учётом прежних заслуг, – фаллос его «Паркера» кончил в проштампованный бланк закорючку подписи. – Выдадим направление в госпиталь: на освидетельствование у психоневролога. Если он даст добро, прикинем, куда девать Ваш боевой опыт...

К вечеру я расправился с длиннющим психологическим тестом, от результатов которого зависело, быть мне в строю или нет. Сдал его психологу – молчаливой и ещё интересной блондинке за пятьдесят. А на следующий день в назначенное время явился на приём к военному психиатру – пожилому, но энергичному полковнику. С бутылкой армянского: для психоанализа по душам.

Рассмотрев бакшиш, военпсих удовлетворённо крякнул, добавил к пяти звёздам нарезанный лимон, плитку «Гвардейского», тару и запер дверь.

Первая пошла, как в сухую землю. Мартовский ледок на сердце подтаял. Военпсих плеснул по второй, пригубил и повертел стакан, изучая меня через гранёный калейдоскоп.
– Эликсир! В умеренных дозах – лучшее лекарство от хандры. Рекомендую. Особенно вам, писателям, с вашей растрёпанной душевной конституцией…
– Мне бы, доктор, ближе к телу. То есть к делу… – соскочило с языка.
– Для решения могарычёвых вопросов водку приноси! – я заглох. – А после такого нектара думать о делах может лишь клинический идиот! В данный момент у нас с вами одно дело, – добрый глоток смягчил военпсиха. – Как следует насладиться изумительным букетом, – чмокнув лимонной долькой, он загрызнул сок шоколадом. – Вот таким вот образом. И пока не распробуете послевкусие, помолчите. А говорить предоставьте мне…
В этот раз его прервал щелчок ключа. В кабинет вошла блондинка-психолог. Молча положила перед военпсихом результаты теста и удалилась, не удостоив меня даже презрительного взгляда.
– Тэк-с, теперь Вы весь здесь, – его глаза спуртанули по записям и финишировали на моём лице. – Готовьтесь: сейчас будем Вас немножко терзать…

Я глупо усмехнулся. Блаженное тепло разлилось по всему телу. Установка военпсиха подействовала. Мне было всё равно; даже если бы они с блондинкой начали пилить меня без наркоза двуручной пилой.
– Итак, не навоевались. Желаете довоевать. Замечательно! Но скажите, пожалуйста, только честно, – за что?

Его глаза шарахнули по мне дуплетом. Рассказывать, доказывать, а тем более врать, было бесполезно.
– За Родину…
– Великолепный тост! Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём! – разлив оставшийся коньяк (себе – на донышко, мне – по ризку), он приподнялся из-за стола. – Давайте за Родину, по-офицерски, под прямой локоток!..

Махнув стакан, я едва не поперхнулся. Дыхание спёрло. А когда попустило, растревоженная язва в моём опьяневшем желудке завыла «в ружьё», и я впился зубами в шоколад.
Голос военпсиха наоборот – звучал трезвее трезвого.
– Перебор? Закономерно. В лошадиных дозах любое лекарство становится ядом. С патриотизмом та же клиническая картина. Ура-патриотизм – симптом идиотизма. Посмотрите, что сегодня творится. Тысячи наших сограждан готовы погибнуть за Родину. Героически. Вместо того чтобы достойно жить за неё. И у каждого она своя, по разные стороны баррикад, – вот в чём беда!

В порыве благородной ярости они поделили мир в своих головах на чёрное и белое. Но настоящий мир не чёрно-бел. Хотя бы потому, что кровь в нём красная.

Массовый психоз неизбежно чреват политическим дальтонизмом. И войной его не излечишь, только усугубишь. До полной слепоты, до безумия. Поэтому завтра означенные тысячи сойдутся друг против друга, хотя ещё вчера они вместе сидели в пивной. Будут убивать и подыхать. И подохнут, не сомневайтесь. Ради того, чтобы на их смертях нажилась кучка отъявленных подонков!.. – пошарив в столе, военпсих достал оттуда раритетный питерский «Беломор», угостил меня и задымил сам.

– Таков анамнез войны. Вместо бумаги он пишется на человеческих шкурах. В том числе, и на Вашей. Небось, строчили в учебке рапорта в Афган?..
Не строчил, но моей головой что-то согласно кивнуло.
– … И я строчил, и Мария Петровна, наш психолог, и её жених Игорь – тоже. Правда, меня с ней дальше Термеза не пустили. А Гошка прорвался. Настырный!..
Какой парень был! Атлет, умница, военная кость. Однако сбежал из штаба округа к чёрту на рога. В Кундуз – рейдовой ротой командовать.

После отпуска его сватали в академию: дескать, исполнился, пора. И с Машей у них дело к свадьбе шло. Но Гошка опять смылся за речку. На проводах устало отшутился: «Не переживайте: война меня любит! За год – ни единой царапины. Так что жди, Маша. Вот разведусь с ней – и сразу женюсь на тебе!..»
Молоды мы были тогда. Но не глупые. Понимали: война – не балет. Еженедельно в наш приграничный госпиталь доставляли «трехсотых» из Гошкиного полка. Однажды привезли летёху из его роты: нашпигованного осколками мальчишку с оторванными ногами. Его взвод попал в засаду и прорывался к своим через минное поле, где и полёг; почти весь.

Когда он пришёл в сознание, мы спросили, что с ротным. И услышали предсмертное: «Жив. Хочу жить!..»
Не прощу себе, никогда не прощу!.. – удавив «беломорину» в пепельнице, военпсих потянулся за следующей. – Мог ведь вытащить Гошку в Союз – мой батя в Генштабе служил. Пусть бы потом лучший друг на меня волком до конца дней смотрел. Да и Маша… Любила она его безумно. Переживала жутко. Но запретила мне даже заикаться на эту тему. Крепко гордилась Гошкиным «если не я, то кто». Так нас тогда воспитали…
В итоге увела у нас Гошку война. Перед самой заменой, дьявольски нелепо. После рейда на стоянке колонны по дороге в тыл он забрался отдохнуть под танк – на случай обстрела. Механик-водитель, девятнадцатилетний пацанчик, давил массу за рычагами и оказался не в курсе. А под утро решил прогреть движок. Спросонку что-то напутал, танк дёрнулся – и Гошки не стало…

К нам их доставили вместе: солдатика – в психиатрию, офицера – в морг. Маша сама омыла и переодела Гошку; положила в карман его кителя обручальные кольца. И пошла в отделение: колоть танкисту успокоительное.
За месяц мы нашпиговали хлопца антидепрессантами до полного отупения. Его комиссовали и вернули домой. А через сутки он повесился. На рассвете, при полном параде, на дуле тридцатьчетвёрки, торчащей в горпарке вместо памятника...

Замуж Мария Петровна так и не вышла. Даже за меня. Я не решился сделать ей предложение. Поэтому до сих пор холостой, как патрон после выстрела.

С развалом СССР мы перебрались на родину. Служим вместе, – военпсих сунул «Беломор» в карман, вытряхнул пепельницу в мусорную корзину и открыл форточку. С улицы повеяло мартовской свежестью. Мне почудилось, что выдохнув сказанное, полковник помолодел. Меж тем его рука снова нырнула в стол: за бутылкой спирта. – Не «конина», конечно, но тоже достойная микстура. За сим давайте на посошок, – он наполнил стаканы (мне – на донышко, себе – наполовину). – И шагом марш, товарищ сержант! В штатскую жизнь до глубокой старости. В шеренгу между поручиком Толстым и подпоручиком Достоевским.

По приказу я не имею права разглашать пациенту результаты тестирования. Но по сроку службы чихать я хотел на любые приказы! – военпсих действительно чихнул. И, пододвинув ко мне исписанные листы, улыбнулся. – Знайте, кто Вы есть на самом деле, подопытный Фрейда и Ломброзо!..

Блондинка-психолог разложила на атомы моё сознательное с бессознательным. Из её анализа я с удивлением узнал о себе новое. В памяти отпечатались две формулировки: «уровень скрытой агрессии выше допустимого предела» и «уровень принятия самостоятельного решения выше учётной должности». Однако больше всего потрясла приложенная к тесту записка: «Прошу – не отпускай его туда! Он уже не жилец, но ещё живой. А там совсем пропадёт».

– Дочитали? – пальцы военпсиха выудили из-под моего носа записку и сожгли в пепельнице. – Имейте в виду: для меня слово Марии Петровны – закон! Формально с тяжёлой контузией Вам прямая дорога не в строй, а на группу инвалидности. Так что всё – отвоевались! Ступайте домой и смотрите телевизор. Футбол, «Евровидение» – что угодно. Только не войну. Иначе опять попадёте ко мне. И не на коньяк – на процедуры!..

***

Вместо опохмела я подался в Национальную гвардию, наспех реанимированную из недавних вэвэшников и майдановцев. Однако не сгодился и туда. Первые посчитали меня майдауном, вторые – мусором. И вместе отказали. Мол, пописывай-ка лучше мемуары о своём героическом прошлом. А защищать мрачное настоящее ради светлого будущего доверь безупречным во всех отношениях профессионалам и патриотам!..
К исходу марта меня записали в «диванную сотню». Устав обивать казённые пороги, я засундучил парадный камуфляж и, по рекомендации военпсиха, втупился в телек со старыми добрыми фильмами. Но ни один не досмотрел. «Крым наш» был уже не наш, а в бесконечных повторах из Бельбека наша авиация под «Ще не вмерла» со стягами наперевес гордо шагала на пока ещё вежливые пулемёты.

Как-то в крымском сюжете мелькнул мохнорылый подъесаул: без шашки, зато при атаманских погонах. Не знаю почему, меня обрадовала его седая борода. С ним можно было поладить. Попади он в мои руки, я не отпустил бы его за здорово живёшь – поил отборнейшей горилкой, пока лихой рубака не согласился бы аннексировать родимую Кубань в пользу Украины.

О Юнкере же в эфире не было ни черта. Но я упорно всматривался в последние новости, зная, что его кавалергардский профиль неотступно маячит за спиной мохнорылого. Как на старой плёнке моих воспоминаний, проявить которую способен единственный реактив – кровь.
Тем временем за окном неистовствовала «русская весна». Её приход ознаменовался российским триколором, водружённым над обладминистрацией московским экстремистом. Здание освободили, флаг сняли, однако благоденствие от этого не наступило. Восточный ветер усиливался, обдирая сограждан до кости, по самую суть. Слова военпсиха сбывались. Даже футбольные ультрас разбежались по разным трибунам: одни к Ленину, другие – к Шевченко.

Вскоре они сошлись – и в городе полилась кровь. Не из разбитых носов: в перепалке между фанатами единой Украины и неделимой России погибли два пацана, которые толком и не жили ещё.
Переменная облачность пахла порохом, а по улицам мирно сновали мобилизованные в мешковатой форме, с советскими бляхами на ремнях и допотопными вещмешками. Я же торчал на обочине, фиксируя происходящее. До сих пор оно не коснулось меня. Однако на Благовещение порыв шального ветра подхватил и мою грешную душу…
В тот день я пробирался через майдан Свободы в книжный магазин, за новейшим русско-украинским словарём. Мимо патриотического митинга под переходящей из рук в руки администрацией, где отаборились борцы за Новороссию. Накануне их беспрепятственно свезли в город автобусами с белгородскими, курскими, воронежскими номерами: типа, на экскурсию. Под «Вставай, страна огромная!» часть «туристов», по всей видимости, профессионалов, фотогенично разогнала экипированных до зубов ментов и захватила кабинеты, туалеты и прочие коридоры власти.

Другая часть тусовалась в радиусе, окружая милицейское оцепление и митингующих.
Намётанным глазом я засёк: кольцо сжимается. Хотел предупредить организаторов митинга, но не успел – напоролся на словоохотливую бабулю в сине-жёлтых ленточках.
Пока она излагала мне свою стратегию освобождения Крыма, кольцо сжалось окончательно. До беспредела. В руках новороссов замелькало дубьё.

– Мачи хахлов!.. – и романтического вида хлопчик в строительной каске с надписью «Самооборона Майдана» скорбно рухнул на сырую брусчатку.
Увёртываясь от града ударов, я петлял между истуканами-патрульными, пробиваясь к спасительному убежищу – метрополитену.
– Чё те нада, бендеровец ванючий?! Вали атседа! – рванула за мной какая-то плюгавая рыжебородая морда, как две капли воды похожая на будущего Моторолу.
Один на один я вмиг размазал бы его по мостовой. Голыми руками. Но их оказалось много. Слишком много: с обрезками труб, цепями, бейсбольными битами, заточенной арматурой. Поэтому пришлось не отходить – убегать. Бросать на произвол судьбы патриотическую бабулю и спасать персональную шкуру. Позорно удирать с моего майдана Свободы – от пришлой гопоты, что пыталась прихлопнуть меня как клопа. Меня, аса каратэ и сыска, орденоносного супербойца! Ценителя Блока и Пастернака, из которых беснующаяся урла, принуждающая мою Родину к «русскому миру», не всосала и запятой!..

По дороге домой меня трусило от злобы. После чекушки водки накатила бешеная ярость. А на закуску овладела хладнокровная ненависть.

Движимый ею, я метнулся в туристический магазин. И вместо запланированного словаря купил нож: бюджетный, но вполне надёжный, с клинком из углеродистой стали подходящей твёрдости.
Отныне я был готов к бою. Готов был просто не резать – полосовать мразь на ремни, выдирая из неё душу и сердце. И вместе с остальной требухой отсылать в Кремль. С припиской: «Подавитесь своим пушечным мясом!..»

Я не намерен был щадить никого. Даже подъесаула. Правда, его, по старой памяти, кончил бы вежливо: молча и под лопатку.

Наутро, сгорая от мщенья, я вернулся на место бегства. Но опоздал. Захваченный объект зачистил винницкий «Ягуар» – в счёт реабилитации за подавление киевского Майдана. Задержанных при штурме сепаров увезли автозаки. Остальной «русский мир» схлынул с площади и растёкся по городу – до следующей протестной волны.

С досады и без надежды я побрёл к военкомату. И там скорешился с очередным пациентом военпсиха.
Его биография – «Война и мир» плюс «Хождение по мукам» в одной обойме. К тому же дальнейший сюжет моей повести без этой героической личности просто невозможен. Поэтому я обязан очертить её масштаб хотя бы несколькими абзацами.

Итак, Анатолий Юрьевич. Он же Толя Сибиряк, он же Толян, он же Толяндер (по давней наколке «DDR» на плече). Пятидесяти с гаком лет, согнутых собственноручно в бараний рог. Офицер – из тех, кто бывшими не бывают.
Родился в дремуче-могучем Красноярском крае. Россиянин, с поправкой на широту: «Хоть нас и чалдонами прозвали, мы – сибиряки, а не занюханная кацапня! От нас Кремль с самой высокой ели не видать. Поэтому тайга – закон, медведь – начальник...»

После школы смышлёного лесоруба забрили мир посмотреть. Служил в Германии – в спецназе. Учился в общевойсковом. После выпуска командовал разведвзводом. Восемьдесят три боевых выхода, две Красные Звезды, ранение, контузия и ни одного «двухсотого» – его афганская арифметика.
До девяносто четвёртого гонял «духов» в Таджикистане. Затем – зям-зямчиков в оренбургских степях: «Вывели наш доблестный полк в Россию и бросили на семи ветрах. В палатках, с детьми и бабами, без гражданства. Дескать, служите – не тужите, а остальное приложится! У кого хватило выслуги – свалили на пенсию. Большинство женатиков забухали и забили на всё. А я, холостяк, служил...»
Под Новый год из Москвы поступила разнарядка: откомандировать в Чечню сводную роту. Но единственный трезвый на всю часть ротный забастовал: «Увольте! Контуженая башка соображать стала. В моём взводе четыре чеченца воевали. Достойные бойцы! Позовут в гости, на шашлык – обязательно приеду. Не на танке. И своих солдат туда на убой не поведу!..»

За «увольте» его и уволили. Нарыли недостачу портянок, сообразили суд офицерской чести, показательно разжаловали до старлея и вышвырнули из армии.
Правды он не искал: «Пусть замполиты своей «Правдой» жопы подотрут!..» Домой не спешил: «Бичевал тогда – ни кола, ни двора. Не мужик, а чмырь болотный, хоть и грудь в крестах. Срамно!..»
В раздумьях куда податься, вспомнил о правильной медсестричке из Душанбинского госпиталя. После крайнего пулевого они вместе выхаживали его ногу. Навёл справки, раздобыл адресок, написал. Оказалось, она перебралась на родину, в Украину. Одна…

Их телефонно-телеграфный роман оказался стремительно-лаконичным: «Помню. Люблю. Жду…»
Через год у них родилась дочь: «Здесь у меня всё срослось. По-людски. Женился, получил гражданство, оформил инвалидность по Афгану. Промышлял «контрабасом»: таскал на Белгород шмотьё и водяру, оттуда – дешёвый табак. Выбился в деловые. Словом, прижился, раскрутился, почитай, хохлом стал…»
После вторжения в Крым он почувствовал кровную обиду.

– Какая на х…й аннексия! Ворье московское замутило войну против моей Родины, которую я своим горбом нажил! Их ударная группа развёрнута в походную колонну за полста километров отсюда. По команде за час как по проспекту дойдёт, пока нас с тобой мурыжат тыловые гниды. В калеки нестроевые записали!.. – бронебойный кулак саданул по казённому фасаду, обвалив приличный шмат штукатурки. – Болтаемся здесь без толку между миром и войной – хуже дерьма в проруби…

Короче, ты – как знаешь, а я определился. Объявляю захватчикам личный джихад! До конца, каким бы он ни был. Надумаешь – присоединяйся: работы на всех хватит, – он протянул мне свою тёплую ладонь. – Только учти: орденов за неё нам с тобой не дадут. Да и не надо. Своё, земляк, мы уже давно заслужили!..

***

Назавтра мы сняли с камуфляжей потускнелые регалии и заделались фермерами. На бусике Толяндера двинули по магазинам, базарам, складам. И по легенде о полевых работах скупили целую тонну аммиачной селитры – бризантного взрывчатого вещества, хоть и пониженной мощности. Однако, пройдя через умелые руки, оно способно прошибить даже лёгкую броню.

Смешно вспомнить, но именно такой была первая операция нашего ЧПП – частного партизанского предприятия, на которое его основатель и мой компаньон без обсуждений вытащил из семейного бизнеса сто тысяч баксов.
Третьим в наш законспирированный штат влился Серёга – надёжный мужик. Балагур и гитарист, но не балалайка. Автомеханик от бога и чертяка- водила, намотавший Афган на кардан. Ударными темпами он реанимировал свой убитый «Москвич» и притарахтел к гаражу Толяндера в старом районе города – на Военный совет штаба сопротивления.

С этого, собственно, и начался наш боевой путь. С трёх пар рук, двух охотничьих ножей, гладкоствольной «Сайги» и страстного желания обломать рога чужому козлу, позарившемуся на наш огород.
Для выполнения намеченной задачи мы не нуждались в пушках и «градах». Нашей тяжёлой артиллерией стали отчаянная решимость и холодный расчёт. Однако с берданкой на танки не попрёшь. Чтобы превратиться в боеспособное подразделение, предстояло разжиться чем-нибудь посущественнее мешка удобрений.
Как водится в разведке, каждый высказал на сей счёт отдельное мнение. Я предлагал разжиться стволами через проверенных бандюков. Серый полагался на луганских сослуживцев-сепаров, разгромивших накануне эсбэушную оружейку: «По старой дружбе добазарюсь! Возьму всем по «калашу». Хотя карабин Симонова лучше. Убойная машинка – в ближнем бою любой броник пробивает!..»

В ответ Толяндер отверг наши мелко уголовные поползновения: «Так дело не пойдёт! Спалимся, братва, ещё до первого выстрела, как пить дать! А мины, гранаты, по-вашему – где брать?»
Пока мы с Серёгой кумекали над насущным вопросом, он изложил своё решение – простое как две копейки.
– Есть у меня на прицеле один майоришка-интендант. Редкая сволочь – не только мать, а и крест с её могилы продаст! Но временами полезный – сидит на списании армейского барахла. Лет пять назад подогнал два вагона тушёнки из мобилизационного резерва. По документам – просроченной. По факту – товар высший сорт.
С моей помощью он тогда круто подбился. При Януке подмазал чью-то волосатую лапу – и рванул из продслужбы на повышение: актировать стрелковое оружие.

На днях я обновил контакт. Стоило заикнуться о выгодной сделке, как складская крыса запищала от удовольствия. Озвучил мне прайс и побожился, что всё будет пучком. Но ты, на всякий пожарный, пробей, не пасут ли его, – я с готовностью кивнул. – И будем брать: быстро, по-тихому, самое необходимое. Остальное, надеюсь, добудем в бою…

Из достоверных источников выяснилось: тыловика крышуют шурин-мент и брат-эсбэушник. За баксы они в состоянии вооружить до зубов не то что наш «колхоз», а целый батальон. При этом их абсолютно не колышет, против кого повернутся проданные стволы.
В итоге Толяндер забил «стрелку» и благополучно обменял пресс бабла на кучу добра: два автомата и пулемёт Калашникова, ручной противотанковый гранатомёт, полторы тысячи патронов, пяток «эргэдэшэк» и столько же «эфок».

В качестве бонуса майор презентовал заряженный «наган».

– Кусачий раритет! – суетился он, пока мы с Серым перегружали товар из его новенького «Лексуса» в наш неприметный «москвичок». – Лично опробовал! А в конце текущей декады могу два десятка противотанковых мин подкинуть. Почти даром – двести у.е. штука. Брать будешь, Сибиряк?
– Лады, заверни! – Толяндер с ухмылкой погладил РПГ и шлёпнул по багажнику иномарки. – Но учти: если впаришь туфту, я твой членовоз из твоей же шайтан-трубы опробую!..
– Шкура! – рычал Серый на обратном пути. – За раздолбанный АКС по полторушке слупил! За такую цену я б у луганских ПК отмутил. И «симонов» на сдачу…
– Забудь! – отрезал Толяндер. – И смирись: придётся колошматить бывших однополчан из «калашмата».
– Ни х…я! Со своими всегда можно разбежаться краями…
– Не выйдет, братан! – рявкнул я. – Твои свои уже шмаляют в наших.
– Наши, ваши – теперь сам чёрт не разберёт, кто за кого! – завёлся Серёга и проскочил на красный. – Заварили
Кремль с Киевом кровавую кашу, а нам расхлёбывать! До заворота кишок. А жировать будут разные суки, вроде складского жлоба. Просрут страну оптом и в розницу!..
– Согласен, – меня повело на мировую. – Не мешало бы как следует растрясти это гавно. Слышь, командир!
– Разговорчики за рулём! – гаркнул Толяндер. – Лучше за дорогой смотрите. Напоремся на ГАИ – с клопами на нарах будете воевать!

А до майоришки ход дойдёт. От нас не смоется – разве что в унитаз. Отобьёмся от агрессора – тряхнём так, что щепки полетят! Не одного его: спросим со всех. За всё. И если виновен – к стенке!..
Пока же прикол в другом: виноваты мы. В том, что собрались защищать Родину. Для чего, по меркам мирного времени, создали незаконное вооружённое формирование. Проще говоря, банду. За это именем Украины нам положено лет пятнадцать строгача!..

Мы дружно поржали над такой перспективой. А вернувшись на базу, заныкали арсенал в заранее подготовленный схрон. И разбежались по домам – чтобы завтра собраться опять…
Апрель выдохся до середины в томительном ожидании. Бронетехника противника маневрировала вдоль границы, за тридцать километров. Под памятником Ленину орда с георгиевскими лентами надрывалась: «Путин, приди!», но вторжения не было.

Меж тем центральные улицы наводнили подтянутые ребята без особых примет, в берцах под джинсами. Они просачивались в город поодиночке, из сопредельного Курска и Белгорода; мелкими группами выплывали с железнодорожного вокзала; растекались по маршрутам, изучая подходы к стратегическим объектам; с лавочек в скверах фиксировали графики передвижения милицейских патрулей; стекались на вечерню в храмы московского патриархата, где растворялись до заутрени.
В отличие от «туристов», эти вместо пива потягивали ряженку и не велись на разговор. На дежурное «который час» двое из них молча засветили перед моим носом «Командирские», которые когда-то выпускал Второй московский часовой завод.

– Если ты с плюс три на оба глаза их срисовал, то куда эсбэушники смотрят?!.. – матерился Серёга, доводя лезвия ножей, сапёрных лопаток и топора до состояния бритвы.
– На честь своего мундира. Гадают, чьи погоны к нему пришивать, – Толяндер перекусил суровую нитку и полюбовался брезентовой латкой на старом рюкзаке. – Зуб даю – не прорвётся. На этом, граждане дехкане, сезон охоты на кремлёвских орлов объявляю открытым! Строевой смотр сегодня. Выходим завтра, в семь ноль-ноль. Мобильные телефоны забыть дома, чтоб не засветиться. Форма одежды – полевая, огородная. Вопросы есть?
– Вопросов нет! – отчеканили мы с Серым и принялись укладывать купленные на барахолке котомки.

***

Средь бела дня приграничный полустанок словно вымер. Базарные смылись в город на шестичасовой. Поездники на работу – в семь с копейками.

За кордон электричка больше не идёт. И не надо – сала нам своего хватит, а флакон «Путинки» по цене двух литров галькиной самогонки. Курево там, правда, дешёвое. Под поллитровку добили на огороде пачку на троих, но дымить один хрен хотелось. Ухи пухнуть без табака, а до сельпо два кэмэ. С нашими ногами не дотопать. Так шо выручай, земеля!

– Извините, не курю! – в ответе я уловил едва заметный московский акцент. И закашлялся, маякнув своим: наш пассажир…

К перрону он вышел из посадки – контрабандной тропой, откуда когда-то стартовал бизнес Толяндера. В расчётное время – через полчаса после обхода погранцов, за пять минут до прибытия электрички. В защитных штанах с множеством карманов, тёмно-серой ветровке и чёрной, надвинутой на глаза, «немке». Пустой, с небольшой барсеткой на боку.
Оценив обстановку, ладно скроенный и крепко сшитый мужчина лет тридцати уверенно поднялся на платформу. Мимо нас прошагали его армейские башмаки: кожаные, со стальными носами и литой подошвой – не чета отечественной кирзе.

В ожидании поезда ходок застыл на лавке, как леопард перед броском. Матёрый хищник, натасканный рекс, способный растерзать всё живое. При малейшем выпаде он вмиг положил бы любого из нас. Делать нечего – выдохнув конспиративный перегар, я отступил на расстояние удара ногой и шмякнул торбой об перрон; он напрягся. Вытащил из неё замызганный ватник, обшмонал карманы; он напрягся сильнее.

– Живём, братва! – над моей головой взметнулась смятая пачка «Примы» с единственной сигаретой: условный знак к началу операции. – С прошлогодней рыбалки завалялась. Пришлите огоньку!
– Сичас, мудила склерозный! – ругнулся Серёга. – Харе бухать – выжрешь всё! – рванул из лап Толяндера пластиковую баклажку с конспирацией: вонючей бурячанкой, которая по усам текла и в кишку не попала.
– Хоч тягу оставьте! – заканючил трезвый как стекло командир и пошатался к нам.
Прикуривая, я сломал две спички – и выиграл три секунды. Он слегка ослабил напряг; вдвоём с Серым мы бы его и таким фиг взяли. Добрая затяжка уняла мандраж. С пол-оборота я выпустил в его сторону сигнальный дым; он привстал; Толяндер был уже в пяти метрах.

– Прощения просим у некурящих! – ещё три шага в нашу пользу. Захват! Спереди на его голову обрушился мой ватник, сбоку – рукоятка командирского «нагана». Руки за спину, наручники на запястья – и трое нестроевых калек поволокли в посадку центнер спецназовского мяса.
Очухался он минут через пять: сидя, привязанный к старой осине, закляпованный скотчем. За это время мы обшмонали его до резинки от трусов. Ни наколок, ни жетона, ни мобилы: золотая цепочка с крестом, «Командиры»-амфибия, «котлета» баксов, пачка гривен, нехилый нож дагестанской работы с зарубкой на рукоятке и украинский паспорт с севастопольской пропиской.

– Выдан в прошлом году, а чернила свежие, – определил я.
– Натуральная липа! – обнюхав документ, подтвердил Толяндер. И отодрал кляп. – Раз влип, обойдёмся без сопливой легенды о поспешном бегстве из оккупированного Крыма. Имя, фамилия, личный номер, звание, должность…

– Я – гражданин Украины! – прорезался московский акцент. – А вот вы кто?
– Ты себя-то слышишь, гражданин Лубянки? Не гони пургу, капитан! – блефанул я по старой памяти, с оглядкой на его возраст. – Наша контрразведка работает не хуже вашей…
– Какая разведка? – вражье произношение зазвучало изощрённо литературно. – Я буду жаловаться на незаконное задержание!..

– Батальонная! С опытом работы, – трофейным тесаком Толяндер снёс трепетавшую на ветру ветку, в сантиметре от «немки». – Когда ты под стол пешком ходил, вот эта рука, – командир предъявил свою медвежью пятерню, – «духам» кадыки резала! Мои зарубки на твоей колодке не уместятся. Будешь играть в несознанку – добавлю к ним ещё одну. И жалуйся хоть в небесную канцелярию!..

– Лады, – пленник покосился на сверкающее лезвие. – Я действительно житель Севастополя, гражданин России. Левую ксиву на своё имя купил в местной ментовке – для регистрации фирмы. Ещё при Украине, чтобы меньше налоги платить. Взял кредит, а мусора наехали: отстёгивай, а то закроем за лже-предпринимательство! Настоящий паспорт отобрали, уголовное дело завели. Я и подался в бега: через Краснодар в Белгород, к друзьям. У тётки в Киеве хотел перекантоваться. Не срослось...

Короче, признаю: виноват! Готов ответить за содеянное. Требую, чтобы меня передали следственным органам! И встречи с российским консулом. Без него разговора не выйдет! – отрезал он.

– Художественный свист! – подал голос Серёга. Всё это время он углублял промоину в ближайшем березняке. – Через час дозор «зелёных» вернётся. Завязывайте с этим соловьём и тащите его сюда. Яма шикарная получилась: два на ноль восемь и семьдесят глубина…

– Слыхал? – острый клинок хладнокровно прижался к несговорчивому горлу. – Вношу ясность: по-вашему мы – бендеровцы. По-нашему – партизаны. Перед МВД-СБУ не в отчёте. За твою шкуру нам премию не выпишут. А держать тебя в плену нерентабельно, сам понимаешь. За достоверную информацию гарантирую жизнь. Слово офицера! Считаю до трёх: раз, два…

– Давайте договоримся! – московский акцент зазвучал предельно чётко.
– Попробуй, – булат скрылся в ножнах. – Только в темпе: цели, задачи, явки, пароли, связи…
В этот раз он представился капитаном российских вооружённых сил.
– Вижу, вы – народ боевой. Так что скажу, как солдат, не нарушая присяги. Через неделю государству Украина – конец. За час наши танки дойдут до Харькова, за двое суток – до Львова. К майским мы полностью зачистим территорию вашей страны от её истинных врагов: киевской хунты. Поэтому любое сопротивление бесполезно, поскольку приведёт к лишним жертвам среди гражданского населения.

С учётом изложенного предлагаю сотрудничество в деле освобождения вашей Родины. Вы должны обеспечить мне беспрепятственное передвижение в указанном направлении. В обмен на содействие гарантирую лояльность российского командования, денежное вознаграждение и должности в обновлённых органах…

– Да, видать, я тебя конкретно приложил! – оборвал его Толяндер. И достал из-за пояса «наган». – Эх, капитан, никогда ты не станешь майором! Потому что не понял – мы Родиной не торгуем. Решились зайти – валяйте. Но учтите: здесь вам не Крым! Тут, – он повёл стволом в сторону березняка – всё будет по-взрослому!..

– Но ведь мы с вами русские люди! Говорим на одном языке…
– Говорим на одном – думаем на разных. Значит, не договоримся...

– Погоди, командир! – боясь не успеть, я вытащил из кармана фоторобот Юнкера и ткнул капитану под нос. – Знаешь его? Отвечай, живо! Это твой последний шанс!..
Он внимательно посмотрел на распечатку и с презрением – на меня. Отрицательно помотал головой и отвёл глаза. Однако я разглядел в них: узнал.

– … Единственное, что могу гарантировать – достойную смерть, – Толяндер проверил патроны и щёлкнул барабаном. – В разведке положено действовать без лишнего шума. Но мы ведь тоже солдаты, не шпана! Аминь. Если есть последнее желание, не стесняйся…

– У меня родители в Балашихе… – невозмутимый акцент наконец дрогнул.
– Намёк понял. Уцелею в этом бардаке – рвану к своим, в Сибирь. Через Белокаменную. Загляну к твоим, передам последний привет, – сунув «Командирские» за пазуху, Толяндер вернул ему крест. Я понимающе отошёл в сторону. – Говори адрес…

Он ликвидировал его через ватник, глухим револьверным шлепком. В три лопаты мы схоронили российского диверсанта под пока ещё украинскими берёзами. Замаскировали могилу прошлогодним дёрном, обработав её и свои следы смесью табака с перцем – от пограничных джульбарсов. И по намеченному графику отошли на полустанок.

– На голову не налазит! – кипятился Серёга. – Я о таком только от деда слышал. В сорок первом под Киевом его взвод взял в плен немца. Так он предлагал им сдаться, прикинь, Сибиряк!
– И что они с этим фрицем сделали? – хмыкнул Толяндер.
– То же, шо и мы.
– А сколько твой дед протянул?
– Почти девяносто.
– Вот видишь. Может, и нам повезёт…
В пустом вагоне мы помянули капитана остатками конспирации.
– Он тебе хоть имя своё напоследок сказал? – пуская по кругу принятую от Толяндера баклажку, спросил я.
– Ничего, кроме улицы, номера дома и квартиры. Держи, – трофейный паспорт перекочевал ко мне. – Раскопай всё про этого типа.
– Тогда за неизвестного солдата вражеской армии! – после конкретного глотка Серый помрачнел. – Зря мы его не раздели. Барахло не выбросили. И бошку не отрубили, шоб затруднить опознание…
– С такой подготовкой тебе бы угрозыском рулить! – оскалился Толяндер. – Не бзди, бача! Скоро сотни оболваненных дебилов будут валяться не погребёнными на нашей земле. Вперемешку с нами, без суда и следствия… Кстати, чью это рожу ты ныкаешь под сердцем, словно фотку зазнобы? – командирский глазомер вычислил меня с потрохами.

Пришлось чистосердечно расколоться; о Приднестровье и не только.
– Типичный чекист, – заметил Толяндер. – Не страдай: если жив – проявится, сто пудов. Не сегодня-завтра. Только резкость наведи: по сроку службы твоему Юнкеру положен полковничий живот…
Дома я засел за комп и освежил образ врага. Но он нарисовался раньше, чем заработал принтер – в итоговых новостях.

***

Старый разведчик оказался пророком, вслед за давним жиганом. Видно, был я неважным сыскарём и бестолковым юзером. Годами охотился за фигурантом, которого мог поймать одним кликом компьютерной «мыши».
Я высматривал Юнкера в криминальной хронике, на экстремистских сайтах и военных ресурсах. Меж тем кавалергардский профиль и московский акцент следовало искать в иных местах: на форумах любителей исторической реконструкции и русской словесности.

Дипломированный гуманитарий, он мирно воссоздавал славу российского оружия: от Кутузова до Слащёва. Пописывал сказки, не хуже библиотекарши Роулинг. Женился, развёлся и женился опять, стал отцом. Раздобрел, возмужал, но добрее от этого не стал. За мишурой эполетов и слов из его югославского дневника звучало прежнее: «Убей и живи!..»

По откровениям в Сети, он был отравлен порохом. После Балкан его акцент доносился с Кавказа. Где-то в Чечне он выслужил офицерский чин. Вышел на пенсию. Якобы полковником – то ли ФСБ, а может, ГРУ. Одним из тех, что по великодержавной табели о рангах круче любого генерала.

Прилипнув к монитору, я чуть не лопнул от злости, ведь мог поквитаться с ним уже в наступившем году. На своей территории. В разгар Майдана он на пять суток завис в Киеве – транзитом через Симферополь сопровождал с Афона дары волхвов. Оставалось домчаться до столицы, пробиться через столпотворение паломников и упокоить его прямо в Лавре, после чего с чистой душой отдаться на растерзание монахам-гренадёрам. Достойная вышла бы смерть для нас обоих. Однако жизнь-копейка распорядилась по-своему. В те дни я, несведущий атеист, корпел над составлением дурацкой книжонки о превратности героических судеб, вроде Колчака с Карденом.
В итоге он уцелел и ударил мою Родину под самую ватерлинию. На исходе зимы вернулся в Крым, где вкупе с «вежливым» подъесаулом отжал у меня, брежневского пионера, мой «Артек».

Теперь он напал со спины – в Балаклаве, с горсткой головорезов захватил городок на Донбассе, в паре-тройке часов езды от города. Курортный рай со стотысячным населением, но главное – с идеальным для славянской междоусобицы названием.

В два счёта он изгнал оттуда всё украинское. И, закрепившись в дореволюционном особняке (здании СБУ, проще – «избушке»), сбросил маску со своего кавалергардского профиля.

Под дьявольское обаяние грассирующего баритона попали многие; даже элита украинского войска. После беседы с Юнкером посланная разоружить его десантура без боя сдала два НОНА, пару БМД и один БТР, а часть голубых беретов, изменив присяге, примкнули к пришлым варягам. За это Киев хотел расформировать прославленную штурмовую бригаду. Правда, после первых боёв передумал – а то, если что, воевать в АТО будет некому…
За сутки я выудил его виртуального из Гугла с Яндексом. Во многом он походил на меня; местами даже больше, чем я. Однако подходы к его телу тщательно охранялись. Тем не менее, предстояло рассчитаться с ним целиком. Сполна. Хотя бы для того, чтобы спросить: зачем. Для остального слова не требовались.
Ломать голову над «как» не пришлось – «спросить» подсказало способ. Я пробьюсь к нему под видом репортёра, для интервью. И размозжу кавалергардский профиль по обстановке. На крайняк, вопьюсь в московский акцент своими стёртыми, но вполне кусачими клыками. Мёртвой хваткой, чтоб и ножом не разжать…
В ответ Серёга покрутил промасленным пальцем у виска.

– Годится, – одобрил Толяндер. – Один мой боец в рукопашной «духа» зубами за шею тяпнул – и сонную артерию прокусил. Правда, потом парня на дурку списали. Впрочем, при таком раскладе тебе она вряд ли светит…
– Зато какой вой поднимется на «Параше тудей»! Их Киселёв на гавно изойдёт: «Украинский фашист загрыз «вежливого» россиянина! Кровопийца-укр растерзал героя «русского мира»! Бендеровские вампиры хлещут славянскую кровь!» Трёхлитровыми банками! – ухохатывался Серый.

– Отставить ржачку! Перемой-ка лучше кости своему «москвичку» – он нам живьём нужен. Вопрос серьёзный, противник – тоже, – ладонь Толяндера хлопнула по папке с досье на Юнкера. – У этого отставника мозгов больше, чем у всего киевского Генштаба. «Чижики» штабные! Чирикают за антитеррор. Боятся признаться даже себе – началась война! Не с прорыва границы, как в учебниках, а со спецоперации в тылу. И первым в ней выстрелил твой кровник! – взглянув на меня, ветеран разведки сосредоточился на туристической карте городка, нанося на неё координаты добытых из Интернета блокпостов. – В бою мой планшет надёжней электронного. Хотя пострелять нам, видимо, не придётся. Вырисовывается два кольца, – мощный палец упёрся в схему. – Наше и сепарское. Не пробиться. Но прорвать их надо, иначе до «избушки» не добраться. Значит, мы пойдём другим путём…

– Нормальные герои всегда идут в обход! – напел Серёга, продув жиклёр.
– Путём военной хитрости, – уточнил Толяндер. – По внешнему периметру стоит кто? Правильно – нищая украинская армия: раздетая, разутая, вечно голодная и ужасно продажная. Её я беру на себя. Голых оденем, босых обуем, голодных накормим, а жадных подмажем. Настолько, чтоб и мы кое-какой навар поимели. Глядишь – и пропустят в городок нашу редакционную барбухайку с тремя безбашенными журналюгами. А дальше – по обстановке. Положат нас, конечно. Без вариантов…

– Спасибо, мужики, я сам…– моё лицо предательски вспыхнуло, как у целки перед абортом.
– Сам ты можешь Машку через ляжку! Оттого, что три хера в одну дырку разом не вставить! – командирский гнев сменился на милость. – Подбери штатские сопли, старик. Усвой: мы или победим вместе, или вместе поляжем. Это не обсуждается!

– Потому шо мы – бригада!
– Верно, Серый – партизанская! Покажем вторженцам такое кино, что и не снилось твоему тёзке Безрукову! – к промывке движка подключились ещё две пары рук…

…Ни до, ни после мы не клялись в боевом братстве и вечной дружбе. Однако в тот миг меня едва не пробило на слезу. Я не безродный, но отныне у меня нет роднее этих двух чумазых дьяволов, готовых ринуться со мной в самое пекло. Наверное, уже и не будет. Прав был военпсих: я действительно немощен для войны. Ничего не попишешь – испокон веков эта ведьма предпочитает свежих кавалеров, отправляя выжатых в отставку, на кладбище. Но почему, перед тем как окончательно вышибить мне мозги, она давит на сантименты?..
– … Ментов, по старой памяти, возьмёшь на себя, – заглушил мою хандру бас Толяндера. – И главное – ищи выход на фигуранта. Плюс – уязвимые места. Одну из его болевых точек я нащупал – гордыня. Сейчас о твоём Юнкере разное болтают: храбрец, негодяй и прочий вздор. Но никто не заикнулся о нём, как о личности. Это, должно быть, здорово бесит его. А выведенный из равновесия, он твой…

– С такой подготовкой тебе бы редакцией рулить! – отыгрался Серёга. – Может, в натуре газетёнку замутишь, Сибиряк?
– Окончим войну – погляжу. Если он, – Толяндер кивнул на меня, – в ней работать будет. И тебя, балабола, по делу возьмём: заголовки сочинять!..

Остаток недели я угробил на канитель со столичными и местными изданиями, где прежде печатался. В своё время они охотно заказывали мне спецрепортажи, снабжая командировками к чёрту на рога: от воровского сходняка до депутатских разборок. Однако на этот раз никто не захотел связываться с убойным эксклюзивом.
Киевляне отмахнулись от спецкора-старпёра. Дескать, фигура мелковата, тема неактуальна – у нас досрочные президентские выборы на носу! А для такой публикации полно резвых мальчиков и девочек, которые смотаются в Москву и быстро нароют достаточное количество нужной «чернухи».
Кормчие провинциальных дацзыбао завернули круче.

– Враг украинской державы не может быть личностью! – вдоволь налюбовавшись в зеркале новым шиньоном, холёная матрона – «золотое перо» региональной журналистики с комсомольским стажем – снизошла до меня. – И запомните: для написания подобной статьи нужна аккредитация соответствующих органов!..

Оставалась одна надежда: на падкого до сенсаций редактора гламурно-политического глянца – гламреда, как окрестила его репортёрская тусовка – моего ровесника с пижонской эспаньолкой, без намёка на седину.
Правда, по жизни он слыл тёртым калачом. Лишь один штрих. Накануне Оранжевой революции гламред перечислил по штуке баксов на предвыборные кампании Янука и Юща. И, припрятав квитанции, выждал, чья возьмёт. А после окупил обе – сторицей.

Он чутко держал свой нос по ветру, аккуратно вылизывая бойким языком любую властьимущую задницу. Не подавая вида, имел всех ввиду, поскольку по-настоящему значимыми считал только персон, увековеченных на американской валюте.

– Предложи ему за интервью, – Толяндер озвучил цифру с четырьмя нолями. – Налом в карман. А забздит, добавь, что официально мы выкупим у него полосу по рекламным расценкам. Для продажи партии удобрений, – похлопал по мешку селитры. – Если наедут органы, останется не при делах. И пусть нам редакционные ксивы организует. Для прикрытия: типа, внештатных корреспондентов…
Гламред принял меня в своём кабинете. Учуяв, что визит деловой, он скомандовал секретарше насчёт элитного чая и велел никого не пускать.

Его аристократические ноздри жадно вдохнули услышанное. Выдох через рот оказался щедрым на сожаление.
– Извини, старик, не могу! Рад бы, но не могу. Понимаю: материал – супер. Не сомневаюсь в твоей объективности. Однако и ты меня правильно пойми: я ведь головой рискую! Не те убьют, так эти посадят: сепаратизм пришьют. Господи, как надоело метаться меж двух огней!.. – он отхлебнул из чашки. – Рекомендую: «Пу Эр» – верх блаженства в нашей грёбаной стране, в которой на адвоката никаких денег не хватит…

Я молча чиркнул на листке для записей «сколько?» и пододвинул к нему. Пристально оценив меня нынешнего, он дописал ответ с пятью нулями и отправил бумажку в шрёдер…

***

– Свобода слова нам не по карману! – суммировал Толяндер. – Складской с полным БК дешевле обошёлся. За означенные бабки на фигуранта киллера можно нанять. Из донецкой братвы.
– Из луганской даже двух, – вставил свои пять копеек Серый. – Одного – для хламреда: шоб не стуканул, сука продажная!

– Не стуканёт: сейчас такие на нычку упали. Кумекают, чем дело закончится. У нас же работы по горло. Поэтому с Юнкером придётся повременить. Не кипятись – мы его по любому достанем, – перехватив мой взгляд, заверил командир. – Повоюем на два фронта: здесь и под городком. Подхарчуем армейцев: чтоб они прищемили хвост твоему должнику. Тогда он от нас точно не смоется…

Волонтёрство оказалось идеальным прикрытием нашей партизанщины. Благо снабженцы из нас получились мировые: вышколенные Афганом, мы знали, что необходимо бойцу на передовой.

Первым делом мы прошерстили городские сэконды, откуда натащили кучу военной униформы всех времён и народов. Рукастый Серёга засел за обувь, а Толяндер и я озаботились стиркой-починкой тряпья.
Загрузив «бусик» камуфляжем на целую роту, мы свезли его в ближайшую прачечную, с вывеской «ЧистЮЛЯ» на фасаде.

– У меня элитное заведение, а не постирочная для бомжей! – отшила нас хозяйка, ухоженная бизнесвумен 35+ с когтями пантеры.
– Окей! – в оскале старого вояки сверкнули волчьи клыки. – Отбеливай элитную кончину с шёлковых простыней. Мы своё в корыте простирнём. Но учти: пока оно высохнет, твой бизнес накроется медным тазом – «русский мир» отожмёт. Тебя же выкрутит по полной программе. Будешь кацапские кальсоны замачивать. Собственноручно!.. – Толяндер поволок мешок с барахлом к порогу. – Да, эти обноски – не для мажоров, которые смоются за бугор, в обгаженных трусах. Для защитников Родины. Для лохов, посланных на убой в дерьмовой, шитой гнилыми нитками форме. Многие из них завтра в сырую землю лягут. В том числе – за твой вшивый бизнес. А ты им в чистой рубахе отказываешь. Замараться боишься, Юля-чистюля!..

– Стоять!.. – выстреливший в спину альт заставил обернуться. – Я не сказала «нет», – наманикюренный коготь сломался о кнопку селектора. – Девочки, примите срочный заказ!
– А губернаторское бельё? – озаботился чей-то ангельский голосок.
– В очередь! – её рыку позавидовал бы кадровый строевик. – В общую. Три дня, как назначили, а оно уже запачкаться успело!..

За ночь всю обмундировку выстирали, вычистили, подштопали, отутюжили и рассортировали. В придачу мы получили сто комплектов маек-трусов, двести пар спортивных носков и ящик пахучего турецкого мыла.
За труды Юля-чистюля не взяла ни копейки.

– В расчёте. Обращайтесь, если надо – обстираем хоть бригаду! – выпалив экспромт, она устало улыбнулась. И добавила на полном серьёзе. – Не одни вы в ответе за Родину. Мы с моими девочками тоже граждане Украины!..

Из прачечной мы подскочили к воспылавшему патриотизмом складскому. На сдачу к обещанным минам он подогнал вполне съедобную тушёнку-сгущёнку. Потом сгоняли на рынок: за салом с чесноком. В супермаркете затарились бутилированной водой, печеньем, чаем, рафинадом. Не забыли о свободно конвертируемой на любой войне валюте – водке и сигаретах. В гараже упаковали груз в ящики из-под бананов. Прихватили по пачке документов на все случаи жизни. И в канун Первомая на забитом битком микроавтобусе покатили к городку…

За три месяца боёв мы смотались туда восемнадцать раз. С комфортом: утром – на войну, вечером – к жёнам под бок. Мимо раскаявшихся «беркутов» и прикормленных гаишников с дежурным оружие-взрывчатка-проезд-запрещён-решим-вопрос-сколько-годится-счастливого-пути; мимо горы Кременец на окраине Изюма; мимо вьющегося у её подножия Северского Донца; мимо «Семи ветров» – крутой гостиницы; мимо окопавшегося в ней генералитета; мимо одноименного блокпоста; мимо прессы, героически озвучивающей штабные сводки; мимо полевого лагеря сил АТО; мимо его брезентовых шатров и полевых кухонь – Сорочинская ярмарка да и только. И на шестьсот шестьдесят шестом километре от Киева сворачивали с ростовской трассы прямо в преисподнюю…

Любоваться красотами живописных пейзажей было опасно для жизни. На ста тридцати кэмэ в час наш «Мерседес-Спринтер» проскакивал придорожную «зелёнку» – в метре от шальной обочины с раздолбанными легковушками, разбросанными пожитками, трупами мирных. Скрипя зубами, мы топили на газ и мчали мимо; иначе валялись бы рядом, изрешёченные хрен знает чьими пулемётными очередями, посеченные осколками мин и снарядов. И прорывались к позициям, где вываливали из «бусика» всё: от кильки в томате до дефицитного «Целокса». Мы кормили, поили, одевали, обували. Давали закурить, а порой – прикурить. Щедро оделяли всякого встреченного на пути: десантуру, «мазуту», «нациков», гражданских; случалось, и сепаров. Бесшабашно, с верой в скорое возмездие и расплату, проматывали состояние Толяндера и свои перезрелые жизни...

Так, в кровавом угаре, пролетела «русская весна». Российские танчики по-прежнему маневрировали под границей. Однако до прямого вторжения не доходило. Поэтому не было ни объявления войны, ни военного положения – лишь «особый период» с мутной, выматывающей кишки и душу, «гибридной войной». Юридически закамуфлированной под антитеррористическую операцию. А то, по заверениям киевских вождей, никто нашей воюющей стране и цента кредитов не даст.

– Объяснение в пользу нищих! – матюгнувшись, Толяндер переключился с новостей на шансон. – Как не крути, братва, остаётся одно – сделать что должно. И будь, что будет. Война всё спишет, а победителей не судят. Победа по любому за нами, даже если армию разобьют и страну оккупируют. Партизан ведь никто никогда не побеждал!..

Серый и я согласно промолчали. Вражья кровь породнила нас крепче кровных уз. Легче было сдохнуть, чем отступиться от Родины. Хотя к лету её именем вместо орденов мы заслужили пожизненное заключение. За двух засланных казачков, прищученных в приграничье. По-тихому, из засады, без исповедей и стрельбы – капитанским ножом, на чьей колодке вслед за командирской появились и наши отметины.
Мой – бородач со строевой выправкой – оказался попом. Он стал… впрочем, не буду изводить цифрами ни вас, ни себя. Какое кому дело, сколько душ я отправил на тот свет. Это мой крест, и нести его мне, пока не надорвусь…

В трофейном рюкзаке вместе с экипировкой спецназа мы обнаружили рясу и Библию, под тельником на остывавшей груди – наперсный крест на георгиевской ленте (регалия фронтового священника), а на поясном ремне – чудо-финку.

– Не пальни! – медвежья лапа аккуратно конфисковала трофей из клещей любопытствующего «кардана». Знающий палец любовно скользнул по грациозному выгибу «щучки» у острия. – Со свиданьицем, родной! Знакомьтесь, братва: мой старый и безотказный друг – нож разведчика стреляющий. С двадцати шагов миллиметровую сталь дырявит, как картон. – Старый спец осмотрел вытащенный из рукояти ствол. – Заряжен. Да, есть ещё порох в пороховницах чекистской епархии! – Оценил пальцем лезвие. – Бриться можно. Полуторная заточка плюс пила на обушке: арматурину на раз перепилит. – Повертел в руках ножны. – И это вещь, на все случаи жизни. На кончике, если прикрутит, отвёртка. Ежели надо – сойдут за кусачки: провод чикнуть, под напряжением, четыреста вольт. Сгодятся и при минировании: детонатор обжать. Словом, стоящее приобретение. Оружие второго шанса. Правда, мы ему, – кивнул на уничтоженного, – и первого не дали. Сработали чисто. Благодарю за службу, товарищи партизаны!

Мы с Серёгой откозыряли двумя пальцами.

– К пустой голове руку не прикладывают, клоуны! Укладывайте святого отца на вечный покой…
Замаскировав яму с трупом, мы благополучно вернулись на базу. Экипировку и чудо-финку заныкали в схрон. Святое письмо аннексировал Серёга: «Выбросить – грех. В сортир не годится. Полистаю на досуге. Может, вкурю, какого Аллаха этот, блин, крестоносец попёрся принуждать мою Украину к своему кремлёвскому богу!..»
А серебряное с позолотой распятие досталось мне. По законам войны, железный трофей. Я заныкал его на своей книжной полке: в изрезанный под тайник томик «Преступления и наказания», куда никто из домашних сто лет не заглядывал и вряд ли заглянет. Прежде я держал в нём заначку на безобидные мужские шалости: коньяк, табак. Спрятал – и выбросил из головы. По крайней мере, на гавно не изошёл: как какой-нибудь ущербный Раскольников – плод больного воображения эпилептика Достоевского, прихлопнувшего за свою жизнь разве что таракана. Ведь я не тварь, и не дрожащая, и право имею. Природное. Не по закону – по совести: прикончить, как бешеную собаку, любую суку, посягнувшую на мою территорию, будь то хоть московский патриарх, хоть сам Папа Римский. Хотя у продвинутых наций и с законом полный олрайт. Залез без спроса со своим уставом в чужой монастырь – и аминь тебе от набожного янки из тридцать восьмого калибра!..

Короче, раскаянием и прочей религиозной мутью я не заморачивался. Ликвидированный был враг. И, слава Богу, что был. Говорю это как на духу, без богохульства. Иначе на украинских кладбищах было бы больше солдатских крестов.

Поэтому каяться мне не за что. И по церквям я с тех пор не ходок, ибо в душпастырях не нуждаюсь. Осточертело «не убий» в их исполнении, до осатанения. Придёт время – отвечу за содеянное перед небесами без адвокатов…

Побратимы оказались того же мнения. В стремлении отстоять своё мы зашли так далеко, что однажды посягнули на чужое. Без оглядки нарушили международное право и превратились в международных террористов.
Дело в том, что не всегда наша гумпомощь оказывалась безвозмездной. Из большинства рейсов мы возвращались на базу не пустые. Разнокалиберные патроны, ручные гранаты, противотанковые мины – наш арсенал регулярно пополнялся за счёт солдатской благодарности.

С его помощью удалось осуществить дерзкую диверсию. По её итогам спецслужбам ещё предстоит снять не одну зелёную фуражку по обе стороны кордона – вместе с головами. В разгар огородного сезона своими силами и средствами мы перекрыли два танкоопасных, ведущих к городу, направления. На территории сопредела. В Белгородской, Курской, Ростовской области.

Провернуть это оказалось проще пареной репы. Кроме штатных дозоров упомянутые участки границы охранялись всего одним вражеским беспилотником, чьи маршрут и график мы запеленговали при помощи тамошних аборигенов – давних союзников Толяндера по «контрабасу».

Что касается часовых украинских рубежей, то мобилизованные в первой волне клерки ни хрена не шарили в пограничной службе. Вместо засад они устраивали на дозорных тропах селфи в подаренных нами бронежилетах и не совали свои интеллигентские носы в полевые работы трёх доброхотов – «огородников».
В итоге мы без проблем доставили к «ленточке» необходимый инвентарь. На трудяге «Москвиче», обшмонать который не поднялся жезл даже у конченого мусора. В мешках с картошкой. И за два захода благополучно высадили в российскую землю три десятка ТМ-46 и ТМ-62.

Завершение операции отметили в гараже фронтовыми ста граммами под обалденную «гражданочку» – жареную по «афганскому» рецепту картоху: с лучком, перчиком и лаврушкой.

– Чисто сработано. Попрут – нарвутся, – пустив флягу по кругу, подытожил командир.
– Капитально. Причём, все: и танкисты, и трактористы, – согласился Серёга.
– Ну и хер с ними! – после доброго глотка меня отконало. – Колхозники там не пашут, а остальных не жалко. Впрочем, вряд ли танковая колонна обломает зубы об наши «блины». В сорок шестой пять кило тротила, в шестьдесят второй – семь с копейками…

– Верно, – помрачнел Толяндер. – Капитально обломаться, Серый, может разве что твоё «мотовило». У Т-90 при подрыве только траки полетят. Пара часов ремонта – и марш на город…
– Надо бы это направление хоть батареей пушчонок перекрыть! – озаботился старый кардан. – А то совсем голяк…

– Мы своё сделали! За остальное пускай у Генштаба мозги пухнут!.. – загорлив из фляжки, ас разведки выдохнул дальнейший план действий. – Сосредоточимся на Юнкере. Сейчас он важнее любого «Владимира» будет. Прикончим его, а там, глядишь, и с войной покончим!..

Так думалось тогда. О пережитом в те смутные дни стоит написать не повесть – роман. После войны, которой пока не видно конца. Поэтому не буду растекаться мыслию по древу насчёт ударной деятельности нашего предприятия. Лишняя скромность не повредит. В противном случае соавторами будущей эпопеи окажутся следователи СБУ-ФСБ. Да и речь-то нынче совсем не об этом, а о крайнем в моей биографии расстреле.

Часть вторая

Кому сказать спасибо, что живой?

Владимир Высоцкий

***

Всё началось с вареников, будь они неладны. С творогом, клубникой, а также – изюминка сезона-2014 – с молодой картошкой и укропом. Юля-чистюля со своими девчатами настряпала их на батальон – три здоровенные макитры. Щедро полила домашней сметаной, заботливо укутала вышитыми рушниками и торжественно вручила нам перед очередным рейсом. С наказом: подкормите отощалых на консервах мальчиков! Только горшки не побейте и вышиванки верните – семейные реликвии!

– Бабья жратва! – ворчал Толяндер, косясь на меня, придерживавшего драгоценный груз на каждой кочке. – То ли дело наши сибирские пельмени! Настоящая мужская еда: мясо и тесто – ничего лишнего. Наваристые – первого не надо. Матушка, бывало, налепит их бате в тайгу полный вещмешок – и никакой язвы. А после охоты свежие затеет, с медвежатиной. За отпуск после Афгана я ими на пуд откормился…

– А моя бабуся меня по дембелю яичницей на сале выхаживала. И молоком. Десяток домашних яиц, шмат свежины, луковица, литровая кружка парного с ломтем тёплой паляницы и мёдом, – сглотнув ностальгию, я полез в карман, за трубкой и табаком.

– Дай потянуть! – мундштук носогрейки исчез за золотыми зубами. – Не то слюной изойду. Звякни на базу, Серому. Чтоб к нашему возвращению супец сварганил. А то догробим желудки «курятиной» всухомятку. Если, конечно, раньше не завернёмся…

– Сплюнь! – и мощный плевок растворился в дорожной пыли за Изюмом…
На ближнем посту оказалось: Юля недостаралась. Полувзвод десантуры умял вишню с творогом, вылизав макитры до идеального блеска.

– Щиро дякую. Наче вдома побував! – испустив газы, молоденький рыжеволосый старлей покраснел и заткнул рот сигаретой.
– Не робей, командир, – угостил его огоньком Толяндер. – Раз пердишь, значит, жив, а стыд – это роскошь для десантника! Зови остальных, пока с картохой тёплые.
– Всі тут, – взводный обвёл рукой десяток чумазых хлопцев в замызганных тельниках. – Четверо в госпіталі. Одного не довезли. А третє відділення обживає блок за поворотом – два кілометри по трасі. Вчора відтіля сєпарів вибили…

Дело было в разгар боёв за городок. Диспозиция воюющих сторон напоминала тогда слоёный пирог. Одни наступали и закреплялись; другие отступали и контратаковали; перетасовывались, как колода карт в руках прожжённого шулера, проворно мечущего на зелёном сукне складок местности: налево – быть, направо – был; долбили по неприятелю изо всех стволов; без приказа сверху, повинуясь единственно целесообразному: «убей и живи».
Оперативная обстановка менялась ежеминутно. Царил полнейший бардак, в котором не только штабные, а и сам чёрт, попади он туда, сломал бы не ногу – голову.

Наша же тактика оставалась неизменной.

– Мы сюда не за тем полтораста вёрст отмотали, чтобы сметана в горшках скисла! Как я потом бабам в глаза посмотрю, старшой? – давил на сознанку Толяндер. Уловив в его рычании решение, я нырнул на переднее сидение и умостил вареники на коленях.

– В «зеленці» сепари шаряться. Зранку ми хлопцям поснідать не довезли: «беху» обстріляли. Тому вам туди не положено!.. – по штатски захлопал ресницами старлей и снова пукнул.
– На положено х…й наложено! Который твои бойцы без соли дожирают, – огрызнулся Толяндер, заводя мотор. – Не бзди, сынок: мы свой страх ещё в Афгане высрали. Раньше смерти не гикнемся. Пока мы есть, её нет, а когда придёт – нас не застанет. Рванём на авось. А через час жди обратно. И передай своим орлам, чтоб сдуру не пальнули…

За поворотом «Спринтер» нырнул в «зелёнку» и сбавил ход, лавируя меж воронок. До финиша оставался километр изрытого снарядами асфальта и ещё один поворот. «Последний!» – почему-то перемкнуло мой черепок вместо привычного «крайний».

За это он чуть не треснул; вместе с макитрой. Брызнувшая наискосок пулемётная струя загнала нас на обочину. Вывернув руль, Толяндер рубанул по тормозам. Приложившись об стойку, я чудом не высадил башкой лобовуху.

– Из машины! Бегом! Руки вверх! – разгорячённое дуло зло уставилось прямо в лицо.
– Спокуха, пацаны! Мы гражданские, – сибирский медведь безропотно вылез из-за руля с поднятыми лапами. – Ксивы в шортах…

Меня же выдернули из салона в обнимку с горшком – две пары расписных, скорых на расправу ручищ с шевронами «Новороссия» над локтями.
– В тачке голяк!
– Стволов нет!
– Линяем, Студент, – щас укры притарахтят! – толчками в спину шесть СКС и один РПД погнали нас в придорожную посадку…

Меж тем отголоски боя стихали. Война войной, обед – по расписанию. Так что наши вареники по любому приехали. А мы – ещё раньше. Сейчас нашпигуют свинцом: как двух старых, отбившихся от стаи, гусей. Вывернут карманы, срубят въевшуюся в палец серебряную печатку, допотопной «Моторолой» не побрезгуют. Помянут нас матом, под водяру из нашего НЗ. Бросят трупы в бурьянах, на растерзание бродячим псам. И смоются, попутно передравшись из-за бумажника Толяндера и его смартфона, с отснятым для «Вконтакте» видео казни…
В ожидании пули мой битый-перебитый котелок варил чертовски спокойно. Старший группы с позывным Студент – фактурный молодчик с тёмным пушком на щеках – вскинул пулемёт. Остальные – тёртая по жизни босота с карабинами наперевес – жадно смолили контрабандный «Ростов» из наших запасов.

– Повторяю, сынок: мы – глубоко мирные люди! Помогаем землякам. Их по мобилизации в армию пригребли: воевать из-под палки, на тощую кишку. Сами так бедовали. Глянь: в «афганской» «корочке» удостоверение к юбилейной медали, подписанное моим старинным другом, Героем Советского Союза генералом Громовым!.. – увещевал молодого диверсанта старый разведчик.

– Отчего же вы, папаша, кормите киевскую хунту?! Легионы кровавого пастора и прочие американские лакеи насилуют русских женщин, распинают детей, истребляют всё славянское!..
Питерский акцент сорвался на фальцет. Ствол в холёных руках нервно дрогнул, и я просёк: этот писюн ещё не созрел. Решать с нами надо, но мы у него первые. Парочка злоебучих амазонок на одного не целованного войной девственника. Прежде он тихо дрочил на неё в спальне под одеялом, воображая себя на сон грядущий спасителем всея Руси. Теперь же ему предстояло трахнуть нас из калибра 7,62. Сразу двоих, прилюдно, в упор, чтоб от свинцовой кончины наши мозги и кровь запачкали его всего, до скончания дней…

Он мог выстрелить только со страха. Шесть «симоновых» угрюмо ждали, что скажет «дегтярь», и я рискнул: другого не оставалось.

– Твоя воля. Последняя просьба: если я в чём-то виноват перед народом Донбасса, пусть меня рассчитает кто-нибудь из местных. Желательно ровесник. По-людски. Не в этих колючках, – носком башмака я снёс головку будяка и кивнул головой на раскидистую липу в глубине зарослей, – а там. Меньше вони будет. И выкурить трубку...

Вместо одного желания получилось четыре, но все выгорели.
– Хорошо, – вздохнул он; мне показалось, с облегчением. – Шахтёр, распорядись! А мы пока с папашей договорим…

***

В шахту Шахтёр ни разу не спускался. Рыжий амбал в покоцанной каске с наляпанным на ней суриком «ДНР» оказался ярым фанатом донецкого «Шахтёра». И завсегдатаем популярной близ «Донбасс-арены» наливайки, откуда его с остальными «симоновыми» загребли в ополчение.

Такие нюансы прояснились после раскурки «Шерлока Холмса» – трубки с причудливо изогнутым мундштуком и вместительной чашей, пыхтеть которой можно полчаса.

Узнав, что я презираю мажоров киевского «Динамо», Шахтёр разрешил мне присесть под липой, а сам угнездился за пару метров, на корточках. И опустил карабин.

– Не вздумай удирать! – пригрозил он внушительным кулаком. – Убью! Хотя один хрен убью. Тока ты, када докуришь – мордой к дереву отвернись. Спокойнее помирать будет. Та и мне… Глаза я тебе потом закрою, не переживай. Хочешь, родакам звякну, де тебя искать…
– Не надо! – выпустил я из себя горький дым. – Моей матери семьдесят пять, не переживёт. Телефон у меня старьё, но надёжный. На счету гривен сорок осталось, пользуйся…
– Моей семьдесят два, – помрачнел он. – Ништяк, бо щас совсем без связи. Осетины, суки, отжали, вместе с паспортом. Сказали, вернут, када отработаю. Зверьё!..
Его прошибло на откровенный мат. К следующей тяге выяснилось, что Шахтёра с собутыльниками повязали кавказцы-наёмники. Обшмонали и присадили на подвал – до полного отрезвления.
– Допрашивало нас ЭмГэБэ – бывший ментовский следак. Здоровый бугай! Вначале шил голимую бакланку. Потом кинул предъяву: типа, мы закосили от ополчения. И всю дорогу хуярил по рёбрам. Так, шо внутри весь ливер посинел.

По шабашу черножопые потащили нас наверх. К стенке, под пулемёт. Следак, падла, зачитал приговор: именем ДэНэЭр за уклонение от защиты республики по законам военного времени – расстрел!
Если по чесноку, я очканул. Конкретно. На молитву пробило, а ни одной не знаю. Ты крещёный? – моя голова согласно кивнула. – Я татарин. Хотя без разницы… «Господи, спаси! – божился я. – Помилуй! Бухать завяжу! Даже пива ни-ни, тока спаси, боженька! И хай меня в клочья разорвёт, если пизжу!..»
Абреки засадили очередью – и я долбанулся мордой в асфальт. Челюсть чуть не отпала. Больно, блин! Но по кайфу, прикинь. Я ведь живой. Живой!..

Их подняли пинками и построили снова. Следак огласил: ввиду военного положения смертная казнь заменяется месяцем исправработ. Опупевшую шестёрку затолкали прикладами в автозак и вместе с документами этапировали к Юнкеру, где зачислили в ополченцы. Выдали камуфляж, по карабину с двумя обоймами, РПГ, каску, приставили за старшего Студента и загнали на крайний блок – держать оборону на въезде в городок. До особого распоряжения…

– Дали сухпай: кило сала, семь банок бычков, по буханке хлеба, десяток луковиц, кулёк сахара и пакован чая. На чифире мы трое суток продержались. Вчера обещали ещё хавчика подогнать. Но укры наехали – пришлось съёбывать…

Фильтруя в пол-уха базар Шахтёра, я прислушался. Стрелкотня смолкла. Из придорожных бурьянов доносился галдёж, но выстрела не было. Значит, Толяндер дышит. Медлят – ждут, когда пальнёт под липой. Что ж, и мы подождём. В запасе ещё две тяги, а там видно будет…
Я тянул в себя едкий дым и время. Пошарив по карманам, Шахтёр вытащил пустую пачку «Примы Дона», смял её и швырнул в кусты.

– На, коль не брезгуешь, – моя рука поделилась с ним «Холмсом». – После себе оставь. И самосад. Натурпродукт, с донником. Вкуснее любого «Мальборо». Рак от него не наживёшь – гарантирую. Побухтишь ещё. Как мой дед, – вспомнив Серого, зачем-то соврал я. – До девяноста на самосаде протянул. А бросил дымить – и сразу амба…

– Термоядерный! – закашлялся мой палач. – Аж до жопы продрало. Хочь мы и так в глубокой жопе. Кантуемся тут с этим… Студентом. Не курит, не бухает, «Вконтакте» торчит, книжки читает. Идейный, бля! Он нас боится, мы – его. Когда всё замутилось, прискакал сюда со своего Питера: русский мир от киевской хунты спасать. В футболке «Зенита», зацени! Типа, мы, донецкие, об этом просили. Та наш «Шахтёр» порвёт и «Зенит», и ЦСКА!

Тока чемпионом России фиг станет…

– Так вы его того… – чиркнул я себя пальцем по шее.
– Даже не думай! Отвечаем за придурка башкой. Он – человек Первого, – Шахтёр выдал новый позывной Юнкера. – А тот в натуре зверь. Но спокойный, гад, как удав. Шлёпнет за залёт и глазом не моргнёт, поверь! На днях двух наших списал. Авторитетных – Болгара и Луку. Типа, за мародёрство…
Пришлось поддакнуть. Крайняя тяга нестерпимо горчила. Сплюнув смолу, я выколотил трубку о пока ещё тёплую ладонь и вместе с «Моторолой» всунул её в потную лапищу.
– Владей! Прощай. Я готов…
– Погоди!.. – карабин обвис, будто палка. – Думаешь, это просто? Был бы ты хочь гуцулом, тогда… Я ж не беспредельщик – живого человека за хуйню убивать!..
– Не парься! Есть тема. Подумай: шлёпнете вы нас, а хули толку? На тачке через блок всё равно не прорвётесь: укры заколбасят. Мы их кормим, и они за нас отомстят. По любому. Накроют «зелёнку» артой, выгонят вас в чисто поле и положат. Всех!..

Мой воспалённый мозг мигом живописал подходящую картину. Шахтёр посмурнел, а я врал дальше, стараясь не переборщить. Он не видел во мне врага, но запросто мог пристрелить от безнадёги.
– Поэтому предлагаю разбежаться. Краями…
– Дуй! – насупился он. – Туда, – ткнул карабином в заросли крапивы. – Метров через семьсот выйдешь прямо к посту. Смотри, растяжку не поймай – их там на каждом шагу. А я шмальну пару раз вдогонку: типа, ты сбежал…

В ответ я покачал головой, кивнув на бурьяны; галдёж усилился, но выстрела не было.
– Я не сука – кореша не брошу! Кончайте обоих. Или отпустите…
– Был бы сукой – гнил бы у дороги, дырявый весь! – оскалился Шахтёр. – А если бы сейчас драпанул – я б тебя грохнул. Без булды. Извини, братан, проверка на вшивость…
– Харе, брат! Пока мы понтуемся, твои моего вальнут!.. – галдёж не стихал, но выстрела не было, и я шпарил, словно из пулемёта. – Обмозгуй сам и Студенту втолкуй. Мы с корефаном мотаемся сюда, как на работу. Сейчас вам хавки подкинем. И послезавтра, под липу. Пересидите здесь, пока всё не устаканится. А там, даст бог, слиняете…
– Лады! – повеселев, несостоявшийся палач взял карабин на ремень. – Потопали, бо они его в натуре завалят…

***

На месте оказалось – толковать поздно. «Симоновы» уничтожали из горла наш водочный НЗ. Вместе с Толяндером: живым и здоровым. Студент с «дегтярём» примостился чуть поодаль, на пеньке. Сконфуженно, совсем по-детски, он грыз шоколадку, наблюдая за обстановкой.

Прикладываясь к бутылке, сибирский медведь развлекал публику «афганскими» байками.

– Со жратвой, братва, было, прямо скажем, хреново. Кормили действительно на убой, но консервами. Гречки с мясом и кильки в томате нажрались по гроб жизни. Постоянно хотелось чего-то домашнего. Шмат свежего сала с картошечкой в мундире, с ржаным хлебушком да под солёный огурчик! Но увы – такой закуси в рационе нашей краснознамённой, дважды орденоносной и трижды проклятой мотострелковой дивизии министерство обороны не предусмотрело. Ни для офицеров, ни, тем паче, для срочников, с их несколькими чеками месячной получки.
Попировать бойцам удавалось редко: за счёт посылок из Союза. Да и то – с остатков. Всё присланное досматривал полковой особист: мордатый майор с будёновскими усами и метким погонялом – Не Положено. После его шмона содержимое солдатской посылки уменьшалось вдвое, а бывало, и втрое. Шпик по-венгерски? Не положено! Сырокопчёная колбаса? Не положено! Домашние соления? Не положено! Подозрительный душок от них попахивает идеологической отравой и подрывом боеспособности. Так что берите дозволенное и шагом марш в расположение, товарищ рядовой! А остальное я уничтожу – лично…

Каждый продукт майор подвергал собственноручной дегустации. Особенно сладкое, до которого Не Положено слыл большим охотником. Вскрыв банку с вишнёвым вареньем, он доставал из кармана кителя антикварную серебряную ложечку с затейливым вензелем. Тщательно полировал её носовичком. Набирал с горкой, дотошно разглядывал на свет, обнюхивал со всех сторон и лишь потом отправлял в рот. Смаковал, выплёвывал косточки и объявлял: заплесневело, не положено!..

Однажды ефрейтору из моего взвода прислали эпоксидную смолу: «дембель» клеить. Горючее и прочее легко воспламеняемое почта не пропускала. Поэтому штатские черти хитро упаковали эпоксидку в майонезную банку и написали на крышке: «мёд».

Говорят, в тот раз у Не Положено потекли слюнки раньше обычного. Не разнюхав, он махнул целую ложку. В маршальскую растительность над верхней губой. Она-то и спасла полк от не боевой потери. Как говорится, по усам текло, а в рот не попало. Правда, результат дегустации пришлось сбрить. Начисто. Видать, был тот солдатский «медок» со знаком качества!..

«Симоновых» пробило на ржачку (так вот откуда галдёж). Толяндер загорлил пять капель, разломал шоколадку и протянул полплитки Студенту.

– Подкрепись, сынок, раз не пьёшь. От рошеновской «Чайки» варяжская борода, чай, не слипнется!..
Питерский охотно принял угощение Сибиряка, и я понял: проехали. По крайней мере, пока есть чем умаслить семь голодных ртов.

Мы оказались щедрыми, они – великодушными. Злость схлынула, значит, жизнь продолжалась: выторгованная у смерти за водку, тушёнку, сгущенку и чай.

– Хорош народ баснями кормить, Шахерезада Юрьевич! – заныкав рушники под седушку, я окончательно заткнул семь амбразур двухведёрной макитрой. – Домашние. Ещё тёплые. Налетай!
– Насыпай! – Шахтёр мигом подставил свою каску. И, глотнув первый ком целиком, завыл от наслаждения. – В натуре, не хуже матушкиных. Везёт «укропам»!..
– Накатишь? – в моих руках появилась нераспечатанная поллитровка.
– Давай, – скрутив пробку, он вдул из горла граммов двести. – Греха на душу не взял; може, Бог и простит…

За пару минут половину вареников расхватали. Чёрными от гари и пыли руками, жадно, по-волчьи, с лютым урчанием в голодных брюхах.
Они прикончили бы весь горшок, до самого донышка, если бы, загрызнув голод, Шахтёр не вспомнил о насущном.

– Звякнуть дашь? – и моя безотказная «Моторола» безропотно пошла по рукам.
– Алло, мамочка. Это я! – грозный бас зазвучал на удивление нежно. – У меня всё путём, не переживай. Просто телефон разрядился, с чужого звоню. Извини, так получилось – не смог предупредить. Отъехал по делам. В Украину. Ничего военного: спортивную базу сторожим, под Киевом. Сменюсь – сразу домой. Ты, главное, лекарства вовремя принимай. Малой не звонил? Как он? Ничего, разберёмся. Не нервничай. Прошу: береги себя – ты у меня одна! Всё. И я тебя. Пока!..

Каждый из них наврал родным с три короба. Но так и не решился на правду – кроме нескольких, застрявших между жизнью и смертью, слов: люблю, целую, надеюсь…

– Спасибо, брат! – «Моторола» с одной копейкой на счету вернулась ко мне. – Теперь и сдохнуть можна. Тока обидно, бо непонятно, за кой хер…
– Семья есть? – я осторожно попытался сбить Шахтёра с мрачняка.
– Была! – выдохнул он. – После второй отсидки жинка смылась к родакам, на Западную. С малым. А меня прав родительских лишила, стерва! Я психанул, сорвался в запой, а с бодуна – новый срок: мента в рыгаловке отметелил…
– Сын большой?
– Двадцать три в маю стукнуло. Наша порода, донецкая! В десантуре служит, офицер. Весь в меня! – Шахтёр поиграл мощными бицепсами, пошарил в карманах и сник. – Грёбаное зверьё! Фотку вместе с бумажником отжали…

Ну а тут, – покрутил он пальцем у виска, – жинка постаралась. Прибить надо было вовремя курву гуцульскую! Откинулся бы давно… Испортила пацана своими бендеровскими задрочками. Человеческий язык забыл, на мове чешет. Вчера бабуле звонил. Теперь де-то здесь тусуется. Шмаляет в родного батьку. А я – в него… Сучья война! – серые глаза шмальнули в сторону Студента. – Которую замутили те, хто в теме. А гибнут – хто не при делах. На обеих половинах поля…

– Да, брат, война – не футбол! На «Маракане»… – пришлось оживить разговор политинформацией о мондиале в Бразилии.
– С узкоглазыми ничьей разошлись. Херово, бля! – От 1:1 между Россией и Южной Кореей рыжая голова, наконец, почесалась на мирную тему. – Но ни фига, шансы есть! Гадом буду: Бельгию Раша по любому попорет!..
– Легко, одним залпом! – подыграл Толяндер. – Как в советском анекдоте. Закемарил солдатик на боевом дежурстве и носом в кнопку «Пуск» невзначай клюнул. А через пять минут вздрачивает его полкан и орёт: «Массу давишь? А Бельгия где, твою мать?! За сон на посту – два наряда вне очереди!..»
Невесёлый смех оборвала автоматная трескотня. В ответ ей кашлянула «дашка». От городка забухтела «НОНА». Обеденный перерыв закончился. Война продолжалась…

Прихватив три коробки сухпайка и четыре баклаги воды, «симоновы» с «дегтярём» растворились в посадке. Вовремя – из-за поворота как раз вырулил ощетиненный стволами десант.

– Цілі? – соскочил с головной БМД рыжеволосый старлей.
– Обломались было, – буркнул Толяндер и полез под капот. – Инжектор забарахлил. Пока ремонтировались, обстрел начался…
– Ми вирішили, що ви на сєпарську ДРГ напоролись. Годину тому вирушили до наших – і пропали… – стальной взгляд цепко обшаривал «зеленку».
— Где только наша не пропадала! Эх, жизнь моя жестянка – комедия со смертельным исходом!.. Да ты расслабься, сынок: самые крутые сепары здесь – это мы! – хохотнул Сибиряк.

Я глянул на свои «Командиры». Действительно, с момента выезда прошёл час. Лишь час; целый час – кому как угодно. Ведь у войны свой хронометр. Порой минута боя оказывается длиннее всей жизни: минувшей, настоящей, а, может статься, и будущей…

***

На сей раз мы отстрелялись благополучно. Под прикрытием брони добрались на оголодавший блокпост, докормили десантуру и, распрощавшись до послезавтра, двинули домой.

Попутно я поделился с Толяндером своими физиономическими соображениями насчёт старлея с Шахтёром. Старый разведчик одобрил мою наблюдательность. Однако заметил: сюжет с совпадением примет годится разве что для женского романа.

– Хотя чем чёрт не шутит. После сегодняшнего и не такое привидится. Обмозгуй! – распорядился он. – Во всяком случае, используй обоих в нашей оперкомбинации. Глотки друг дружке они вряд ли перегрызут. Нам – тем паче. И Студента задействуй. Через него можно выйти на фигуранта. Кстати, что у тебя с ним?
– Глухо, как в танке! – буркнул я, раскуривая носогрейку…

Поначалу оперативная разработка заклятого врага двигалась по плану. Зарегистрировав «Вконтакте» левый аккаунт, я легко влился в созданную Юнкером группу. Зашифровался давним псевдонимом, разместил на собственной страничке свою довоенную рожу с православной бородой и ностальгическое эссе о Бендерах, в котором помянул о горемыке Андрее и трудяге Спиридоне. От души постебался над бездарями из отечественного Генштаба и хохлами-гречкосеями с их заплывшим салом «моя хата с краю» – публикой, которую искренне презираю. И процесс, как говорится, пошёл…

Стараясь не переборщить, я наваял восторженный пост, назвав Юнкера «не просто российским Отто Скорцени, а исторической личностью калибра Скобелева и Ермака». Он лаконично прокомментировал моё славословие: «Спасибо. Дай-то Бог. Но я ещё не памятник – не дай Бог )))».

Между нами завязалось нечто вроде переписки. «Вряд ли Вас – человека, чьё имя сейчас на слуху у всего мира – заинтересует просьба провинциального журналиста об интервью. Однако у меня иное предложение: хочу написать книгу, – забросил я коварный крючок. – Лично о Вас, в контексте происходящего. Надеюсь, Вы поймёте меня, как литератор литератора. Поэтому готов незамедлительно прибыть в Ваше распоряжение…»

Ответ оказался молниеносным: «Милости прошу. Прибывайте и присоединяйтесь к нашей борьбе. Незамедлительно. Надеюсь, Вы поймёте меня, как патриот патриота. В контексте происходящего. А по ходу пьесы пишите хоть эпопею…»

– Хитёр бобёр! – восхитился Толяндер. – И грамотный, зараза! Что намерен предпринять?
– Понятия не имею, – кольцо едкого дыма распрямилось в знак вопроса. – Думаю рискнуть…
– Риск – благородное дело. Если оправдан, – парировал мой компаньон. – Наш фигурант по любому с наваром останется. А мы – без башки…

Впрочем, свидеться с ним надо. Достойный противник! Хер знает почему, но лично мне он понятнее, чем большинство тех, кого мы кормим, – табачный дым над нашими головами клубился в очередной вопрос. – Ты знаешь, я – не «колорад», но какая-то уж слишком гражданская эта война. С украинскими варениками, русским матом и ряженными в форму штатскими с обеих сторон…

– А Юнкер, Студент?
– По большому счёту, старик, они – наши сограждане. Сделаны в СССР, за который нам с тобой довелось воевать.

Не щадя крови и самой жизни: ни своей, ни чужой. В неправедной бойне на чужой земле. И то, что попали мы туда по приказу – не оправдание: всего лишь смягчающее вину обстоятельство…

Вместо возражений я промолчал. Вспомнил о капитане в березняке. И ещё двоих, безымянных, зарытых в оттаявший чернозём. Они шли подмять под себя нашу землю, и мы их убили. Безжалостно и хладнокровно. Потому что враги.

А вот Шахтёр оставил меня в живых. Не из-за того, что кишка тонка. В потасовке на «Донбасс Арене» этот амбал любого по стенке размазал бы. Дело в ином: он так и не увидел во мне врага. Да и я в нём – тоже. Хотя на дух не переношу блатату. Но ведь из-за этого не убивают. Хотя, вру. Чаще всего убивают из-за сущей ерунды; порой – просто так; бывает, вообще ни за что...

Однажды, при штурме мятежного кишлака на подступах к Салангу, из-за ближайшего дувала вместо «духа» выскочила молодка с грудничком. От неожиданности мой палец не успел соскочить со спускового крючка, срезав их длинной очередью…

Когда бой закончился, я подошёл к ним. Долго глядел, и меня не вырвало. Даже не стошнило; им предстояло стать не первыми зарубками на цевье моего АКМС. Я не испытывал ни страха, ни раскаяния, ни упрёка – ничего. Правда, на миг мне почудилось: я тоже погиб. Убил в себе нечто такое, чего словами не передать. Навсегда…

К жизни меня вернул подзатыльник взводного.

– Подбери сопли, воин! И марш на броню! Виноват – не виноват: забудь. Теперь уже один хер; война есть война…

После операции наш батальон ушёл на север. Их, вместе с полусотней убитых мирных, погрузили в «барбухайки» и отвезли на юг. В Чарикарскую долину, к родне: оплакивать и хоронить…
В расположении от флакона «Гвоздики» вовнутрь я, наконец, проблевался. Меня попустило. А в следующем рейде и думать о них забыл. Даже зарубок не сделал…

Однако забыть насовсем не вышло. Порой они наведываются ко мне по ночам. Как живые. Выбегают из-за дувала, я пытаюсь убрать палец, но он, паскуда, всё строчит и строчит…
А мой взводный – живее всех живых. Казакует в Ростове; отжимал Крым. Оттуда, может, в городок перебрался: «русский мир» спасать. Что ж, тогда придётся его кончить. За Родину, которая у нас с ним одна…

– Не заморачивайся! – срисовал ход моих мыслей бывалый спец. – Иначе башню сорвёт. По любому концов не найдёшь. Гибридная война – гибридная правда. Главное сейчас – не потерять котелок. А остальное потом разрулим…

Кстати, знаешь, как я съехал? Элементарно! Заявил: напоследок хочу бухнуть. Достал пару бутылок. Сказал, что один не пью. Открыл, пригубил и пустил по кругу – за помин раба Божьего Анатолия. Так они после второй вместо меня чуть Студента не порешили. Этот молокосос побрезговал приложиться с ними за «царство небесное». Схватились за стволы, орут: «Жидяра ты пархатый, а не православный!..» Пришлось ещё водяру выставлять – отмазывать мальца…

На этой ноте грянуло «Прощание славянки» – рингтон командирского смартфона.

– С чем суп варить? – Серёгин голос звучал, будто с заднего сидения.
– С аппетитом! – в один голос гаркнули две лужёные глотки, и «Спринтер» рванул ещё резвее…

***

В городе первым делом мы заскочили к Юльке. Вернули тару, вручили расписанный солдатскими комплиментами флаг, договорились за стирку очередной партии шмотья. В гараже под огнедышащее харчо приговорили поллитровку медовой с перцем. И разбрелись, до завтра...

Я потопал домой – на живописную окраину, в милый моему сердцу частный сектор. В маленький домик – наследство жены от покойного деда, знатного садовода. В клубнично-вишнёвое лето. Мимо залитых неоном витрин с разряженными по последней моде манекенами. По шикарной набережной речки-вонючки. Через ухоженный сквер. Мимо юных мамочек и энергичных бабушек с детскими колясками. Мимо длинноногих тёлок в жёстком мини. Мимо праздношатающихся качков и прочего кобелирующего молодняка. Старый, усталый, плешивый, седой. С ленинской бородкой, в стоптанных «мартенсах», линялых шортах и пропотелой футболке с Гомером Симпсоном. С полевой сумкой через плечо, набитой походной канцелярией, курительными трубками, кисетом крепчайшего самосада, нетронутым тормозком, гостинцем девятилетнему сынишке и прочей всячиной. Совершенно нелепый и лишний, не вписавшийся в этот восхитительный пейзаж со своею ненужной войной…

– Ура, папа пришёл! – мой малой впился зубами в плитку «Гвардейского» шоколада с георгиевской лентой на обёртке. – Сепарский, но вкусный!..

Сначала он увлечённо играл в футбол, потом – в Майдан, теперь – в АТО. Перед Пасхой, в чистый четверг, заявил: «Буду правосеком»! И до сумерек с игрушечным автоматом патрулировал вокруг двора: охранял сине-жёлтые писанки и мамкины патриотические куличи.

Впрочем, удивляться нечему: гибридное дитя гибридных времён. Не прозевать бы, на чьей стороне ему захочется поиграть, когда пробьёт час становиться под ружьё…

– Вареники будешь? – жена поставила передо мной полную миску.

Моя рука автоматически сжала ком тёплого теста. Клубничный сок брызнул на белоснежную скатерть.
– Вилка же есть!
– Извини, родная. Спасибо. Не хочу… – буркнул я, втупившись в кровавые разводы.
– Значит, не голодный. Наверное, в другом месте лучше кормят. И поят!– подлила масла в огонь её мать.
Ссора не вспыхнула благодаря итоговым теленовостям. Домашние прилипли к экрану. Прилизанный репортёр отважно озвучивал из Изюма отлакированную сводку боёв. Под этот шумок я молча прихватил самую вместительную из своих трубок, кисет и смылся в сад, вынося из избы тёщин речитатив: сколько-же-это-будет-продолжаться-явился-на-рогах-харчами-перебирает-пусть-потом-не-жалуется-на-язву-что-за-работа-такая-в-каком-то-гараже-ни-денег-ни-жизни!..

«Одно слово – бабы!» – выдохнул я с первой тягой. Глубоко мирные люди, искренние в своей простоте и неведении. Поэтому и словом не обмолвился им тогда ни о чём. О многом молчу и теперь. По старой памяти: когда из Афгана врал маме о службе в братской Монголии.
Надеюсь, если меня не станет, они заметят это. На худой конец, узнают из ТСН, «Подробностей» или Фейсбука. Гибридная смерть в формате 3G высокоскоростная и высокотехнологична. Запрос в поисковик, клик-клик – и готово: просматривай гибель близкого человека, скачивай её на свой компьютер, перебрасывай на флешку и храни вместо урны с прахом. А в придачу натащи из Сети фронтового видео и смонтируй о покойном героический клип, вместо памятника…

Уже не курилось, однако сон не шёл. Нестерпимо длинный день никак не заканчивался. За столиком под старой яблоней я обессилено склонил голову на руки и сомкнул веки. Но из кромешной тьмы снова возникла липа. Под ней гоголевским Пацюком восседал Шахтёр. Из гигантской макитры он уписывал за обе щеки вареники моей «половины». «Везёт «укропам»! – довольно урчал он, словно откормленный кот. Я же с карабином наизготовку застыл напротив него. «Убей и живи!» – подталкивал меня в спину до боли знакомый акцент…
За полночь я вернулся в дом, окопался на кухне, сварил чифир, раскрыл ноутбук и настрочил очередной пост для «ВК».

«Здравия желаю, господин Юнкер!

С приветом из прошлого недобитый хохол. Он же – молдавский шпион. Понимаю, сегодня не до воспоминаний. Но ты напрягись: июнь девяносто второго, Бендеры, мост через Днестр и твой револьвер у моих рёбер…
Забыл? А я – нет, хотя русская пословица гласит: кто старое помянет, тому глаз вон. Однако реальная жизнь – не глупые побасенки. Кто забудет – рискует потерять оба глаза, вкупе с башкой.
Ещё врут: время лечит. Чушь! С момента нашей крайней встречи прошло двадцать два года. Меж нами горы трупов и реки крови, но, как видишь, я помню всё. Я не забыл и не забуду. Не простил и не прощу. И не только молдавского «танкиста» - тракториста, вечная ему память...

По твоей воле вместе с ним погиб и я. Именно ты превратил меня в ходячий труп, пожираемый неизлечимыми паразитами – угрызениями совести. Они ненасытнее могильных червей: вместо бренной плоти выедают из меня всё сущее.

Из-за них моё существование превратилось в настоящий ад. Минула целая эпоха, но мне по-прежнему больно. Что ж, значит, я ещё жив. И потому хочу убить тебя.

Впрочем, не только я. Ныне того же жаждут миллионы моих соотечественников, чьи чаяния испоганил твой московский акцент. Ты явился отнять у них Украину. Опять и на века отдать её в наложницы Кремлю.
Но если они готовы порвать тебе глотку за Родину, то я – за себя. Не хочу маскировать под высокую идею свой шкурный интерес. Хочу по правде.

Я давно решил покончить с тобой. Когда угодно, где угодно и как угодно. Не только в честном бою, а и подло, из-за угла. Что поделать, «убей и живи» испоганило меня до отпетого душегуба. Обнадёживает одно: месть уголовника яростнее и неотвратимее возмездия патриота.

Отмстить будет чертовски трудно. Тебя охраняют отборные головорезы. Однако я постараюсь, не сомневайся. Твоя смерть стала смыслом моей жизни. А дальше – как повезёт. Как и ты, я смертельно устал от войны. Завис между жизнью и смертью, мечтая о вечности…

Она – оптимальный исход. Но я не намерен отпускать тебя туда сейчас. Живи. До тех пор, пока твой лик не исчезнет из ленты новостей. И помни: ты – не герой, а такой же изгой, как и я.

Не желаю собственноручно лепить из тебя великомученика. Ибо тогда «убей и живи» победит. А ты, канонизированный, будешь торжествующе взирать на меня, многогрешного, с православных икон. И в твою вечную славу над моей Родиной будет куриться не ладан, а порох…

Я не демонизирую тебя. Да, ты – не мелкий бес. Но и не дьявол, с чьих слов слагаешь свою сказку о Новороссии. Блестящий интеллектуал, но не свободная личность.

По чужой команде ты превратился в раритетный «наган». Взятый со склада, идеально вычищенный, с полным барабаном патроном. И первым же выстрелом отколол от моей страны Крым.
Что дальше? Думаю, ты в курсе. Чужая рука прицельно выстреляет из тебя всё. А использовав, выбросит на месте преступления, как вещдок для международного трибунала.

Тебя разжалуют до ничтожества. Ты станешь не нужен никому; даже себе. И тогда я приду за тобой. Пока же, хоть и атеист, молю бога, чтобы прежде тебя не кончил кто-то другой».

На рассвете я разместил пост в группе, достал из загашника флягу, загрызнул тёплый спирт холодным вареником и первым трамваем уехал отсыпаться в гараж.

***

– На фига? – просмотрев публикацию, вскипел Серёга. – Почти не бухали вчера, а тебя вон как развезло! Из-за твоего благородства к их благородию теперь не подкатишь. На пробку наступил, князь Святослав, блин! «Иду на вы!..» Детский лепет! Та такую сволочь мочить надо по-путински: в сортирах! По трезвому и втихаря…
– Остынь! – морщины на командирском лбу сгустились в складки. – Молоток, всё по уму изложил, – моё нутро оттаяло. – Учись, Серый, приёмам информационного боя! Вовремя уязвить противника в самую душу – считай, половина победы.

А ты не расслабляйся! – я снова напрягся. – Дожми его морально. Пущай побесится. Подёргается, зная, что за тобой преимущество первого удара.

Впрочем, сейчас этот тип и так дёрганый. Говорят, даже на толчок без охраны не ходит, хоть и не ссыкун. Поскольку нагадил не только тебе.

Уверен – он принял твой вызов. Однако в ближайшее время вряд ли ответит. Не до того ему сегодня: завтра-послезавтра на данном направлении начнётся реальное крошево…

В те дни ситуация под городком накалилась до предела. Вместе с обещанием продать свой шоколадный бизнес, свежеиспечённый гарант Конституции заверил: дескать, закончу АТО за пару часов. Поэтому, как Верховный главком, объявил об одностороннем перемирии – на неделю. Сложившим оружие новороссам он гарантировал амнистию, пришлым великороссам – безопасный коридор, до самого Липецка.

Когда огонь с украинской стороны стих, «русский мир» пригнал в городок танки, которые показательно раздолбали блокпост Нацгвардии на западной окраине; пламя войны вспыхнуло с новой силой.
Попутно активизировались окруженцы, вроде группы Студента. Одни из них пытались прорваться к своим. Другие – на Горловку и дальше. Если подфартит, просочиться мимо боевых порядков укров, сбросить палёный ствол, содрать с липкого от пота и грязи тела вонючий камуфляж и заныкаться с концами от треклятой бойни.
Контратаковали и виртуальные сепары. Самые ярые поливали мой пост бронебойным матом. Продвинутые пытались забанить. Встречались и те, кто обещал отловить автора, «вывести за баню и расстрелять».

Внезапно среди шквала убийственных комментов меня лайкнул мохнорылый подъесаул. «Здрав будь, земляче! – нашлёпал он. – Рад, что ты ещё цел. Я пока тоже. Нарезвимся в войнуху – милости прошу на Кубань. Горилки попьём, старину помянем…»

Вслед за ним отписался и адресат. Кратко и ясно: «Приходи. Жду».
Однако ждал меня не только он, а и битая-перебитая десантура. И «симоновы» с «дегтярём», для которых мы с Толяндером по-честному припасли сухпай, воду, спирт, курево. И умотали в очередной рейс, оставив Серого на хозяйстве. По неписаному уставу, каждый раз один из нас заступал дежурным по базе: на случай пленения или ранения остальных. На худой конец, должен ведь кто-то по-человечески предать земле то, что останется от экипажа героического «бусика»…

Обещанную «безвозмездку» заныкали под раскидистой липой. На условный свист никто не отозвался.

– Разминулись, – хлопнул водительской дверью Толяндер. – Запропал питерско-донецкий интернационал. По ходу, навсегда…
На крайней позиции оказалось: мы разминулись и со старлеем. Накануне ночью в зоне ответственности его взвода засекли ДРГ. В ходе скоротечного боя её рассеяли по «зелёнке», но одна из вражеских пуль раздробила взводному бедро.
– Вертушкой сняли. В госпиталь, – отчитался замком, бритоголовый крепыш лет тридцати пяти с безразмерным куполом на плече. – Благодарствуем за «Целокс», иначе – хана… О, конфетки-бараночки! Налетай, братва! «Кара-кум». Сто лет не хавал, с до войны…

Набив рты быстрыми углеводами, десант запрыгнул на «броню» и погромыхал в атаку. Наша же боевая машина пошуршала в тыл. Однако на памятном повороте притормозила для маневра.

– Если не объявились – грузи всё назад. До следующих волнующих встреч. А спиртягой «нациков» подогреем, – распорядился генеральный спонсор участка фронта. – Глядишь, ещё патронов подбросят…
– Объявились. Справа по борту. Дистанция триста. Один…

***

Он ковылял к «бусику», опираясь на карабин. Будто собачонка с подбитой лапой. Породистый недопёсок, выброшенный наигравшимся хозяином на произвол судьбы – в дикую природу, к шакалам и волкам. В колтунах от репейника, спутавшего холёную шерсть. В клещах-кровососах, впившихся в нежную шкурку. Отощалый, голодный, зашуганный, но по щенячьи доверчивый. Хромал на знакомые запахи крова и пищи. В зубы к двум старым псам необъявленной войны.

– Здоров, командир! Где ж твоя армия? – взглядом я просканировал придорожные кусты: чисто. – Мы вам там всё по чесноку оставили…

Гримаса пережитого исказила его лицо. Оказалось, «симоновых» раздолбал взвод рыжего старлея. Троих уложили наповал, из ДШК. Двое куда-то сгинули. А Шахтёр со Студентом ломанулись назад, в посадку, и угодили под «васильки».

От неминуемой гибели истинного великоросса спасла украинская коряга. Перецепившись об неё, он грохнулся под старым ясенем. Злые осколки посекли ствол дерева, выпавший из рук «дегтярь» и нашедшую приключений задницу.

Следующий залп накрыл Шахтёра.

– Прямое попадание. Наповал!.. А на нём, – Студент стукнул об асфальт карабином, – ни царапинки!..
Фальцет пропал. Его голос звучал глухо – последствия лёгкой контузии. Впрочем, кроме некоторых биографических подробностей, он мог и не говорить нам всего того, что отпечаталось на его физиономии…
К полудню, завывая от боли, ползком, на карачках, на уцелевшей ноге, обходя многочисленные растяжки и неразорвавшиеся снаряды, он доволокся до спасительной липы. Осмотрелся – засадой не пахло. Утолил жажду, обработал рану ректификатом, высосал дойч-пак сгущёнки и повалился в бурьян.
Он попытался вслушаться в отзвуки выстрелов, но в ушах звенело, а голова раскалывалась. Потом его стошнило и долго рвало: «Думал, кишки через рот вылезут!..»

От изнеможения глаза закрылись – и сразу открылись. Его обуял животный ужас…
Реальная смерть оказалась совсем не такой, как в мечтах.
Он сызмала грезил отдать свою жизнь за высокие идеалы. Умереть легко и красиво. Пасть на поле брани – за великую Россию, которая обязательно помянет достойнейшего из своих сыновей золотом на граните…
При этом он не трусился за собственную шкуру: жизнь и смерть переплелись в его судьбе ещё до первого вздоха. Буквально, ведь грядущий Герой РФ появился на свет с обмотанной вокруг шеи пуповиной. К счастью, новорожденного вовремя откачали. И после выписки торжественно вручили папаше, новоиспечённому летёхе - артиллеристу.

Подержав наследника на руках, словно прошедший через канал ствола снаряд, отец семейства убыл для дальнейшего прохождения службы в Забайкальский военный округ. В одиночку. Переезд из Питера в отдалённый гарнизон не вписывался в планы супруги – дочери интенданта, урождённой Гурвич.
Спустя год будущая генеральша удостоверилась: в медвежьем углу её ваньке-взводному светит максимум майорская звезда. Да и то – к пенсии. Поэтому без колебаний подала на развод.

Последние алименты она получила в декабре девяносто четвёртого. Затем последовало казённое извещение: на ваш запрос сообщаем – ответчик по гражданскому иску пропал без вести при штурме Грозного. Следы его ДНК не обнаружены даже в набитом жареной человечиной вагоне-рефрижераторе под Ростовом…
Тем временем их сын делал первые шаги. В пять научился читать. Первый класс окончил первым учеником. Во втором выполнил норматив второго разряда по шахматам. В третьем взялся за «Историю государства Российского» Карамзина.

«Умница, далеко пойдёт!..» – от такой похвалы круглый отличник съёживался. Знал: в подворотне на него опять наедет дворовая шпана. Вывернет портфель, разбросает книжки с пешками, треснет по шее клетчатой доской, а напоследок наподдаст коленом под зад: давай, беги предкам поплачься, хиляк!
Он действительно рос хилым. Но не хлюпиком. Сроду не жаловался на обидчиков: «У мамы – сердце и нервы. А больше некому...»

В тринадцать его задразнили «великомучеником», и (наконец) терпение лопнуло. Акселерату под метр семьдесят надоело быть мальчиком для битья. Тогда он отправился в спортмаг и потратил все карманные деньги на пудовую гирю и боксёрский мешок. Самостоятельно дотащил их на пятый этаж, в свою комнату. И начал исправно упражняться по вычитанным в старых изданиях методикам.

Стиснув зубы, он целый год копил злость. Потом от него отвяли и зауважали – после того как интеллигентный тихоня одной левой размазал по стенке самого борзого из приставал.

К шестнадцати он собственноручно вылепил из себя античную статую, на которую заглядывались девчонки. Однако юный Аполлон оказался равнодушен к сопливым афродитам, сходя с ума лишь по одной прекрасной даме – войне.

Проштудировав кучу литературы, он сделал вывод: героическая гибель – не смерть: портал в бессмертие. Ибо война обнуляет человеческую биографию. Старушке истории плевать, кем был смертный в миру, где прозябал, чем жил. Будь ты хоть трижды алкаш и четырежды бомж, а закрой собой в нужное время в нужном месте нужную амбразуру – и готово: ты – герой. Мемориальная табличка, бронзовый монумент, золотая звезда, страница в учебнике, названная в твою честь улица. Не дешёвая популярность, а вечная слава. И вечная память, которую не купишь ни за какие деньги...

Оставалось вычислить своё время, место и амбразуру: «Говорят, папа был силён не только в математике. Но не смог. Потому и сгинул ни за грош. А у меня получится!..»
Внешне расчётливый (в мать), в душе юный максималист пылал романтикой. Поэтому предпочёл прозе жизни поэзию смерти – вместо военно-финансового института поступил на истфак университета.

Впрочем, армейская жилка (в отца) взяла своё. Президентский стипендиат фанател от российского воинства. Гусары, кавалергарды, лейб-гвардия, чины, имена и даты бойко отскакивали от его молодых клыков, на потеху идеологам «духовных скреп».

Кивера, ментики, эполеты и прочая мишура рассматривались им, как непременные атрибуты бессмертия. В итоге он ударился в историческую реконструкцию и на одной из тусовок пересёкся с Юнкером.
Блестящий интеллектуал, талантливый литератор, боевой офицер с восхитительной карьерой сразу же стал его Первым после бога. Он заворожено внимал московскому акценту, повествующему о былых сражениях. А в разгар «русской весны» по зову кумира удрал в поход за Новороссию. Попутно наврав дома о поездке в «Крымнаш» – набраться сил перед защитой красного (почти диссертация!) диплома об истоках российской государственности: о легендарном Рюрике-Рёрике, трахнувшем Англию, и вещем Олеге, принудившем к сожительству после «матери городов русских» патриарший Царьград.

Поначалу он состоял при Первом в адъютантах. Щеголял в новёхонькой форме. Мечтал предстать в ней перед экзаменационной комиссией. Во всём своём великолепии, с Георгием на груди. Героем, возвратившим Отечеству заблудшую Малороссию.

По его расчётам выходило: к лету Украине капут. Вслед за Донбассом российские стяги зареют над Одессой, Харьковом, Киевом. Развивая наступление, доблестная Кантемировская дивизия совершит победоносный марш-бросок до Львова и закрепится на советской границе 1945 года. А если какая-то Польша что-нибудь вякнет – мигом лишится не только Перемышля.

Меж тем с запланированным блицкригом не срослось. Пока гвардейцы-кантемировцы прогревали технику по месту дислокации, орда злобных укров обложила городок, выкашивая прицельным огнём великорусских варягов.
Вдобавок оказалось – местные не горели желанием драться за идеалы Новороссии. Поорав на митингах «даёшь ДНР!», самые прыткие с первыми выстрелами драпанули куда подальше. Другие затихарились под бабьими юбками: дескать, мочить надо киевскую хунту, но если меня завалят, кто прокормит мою семью. Лишь немногие записались в ополчение. Некоторые из них ударились в грабёж, отжимая у мирных барахло и тачки. Нескольких таких показательно шлёпнули, однако боеспособность окружённого гарнизона от этого не возросла.

И тогда Первый разменял его. Ближе к эндшпилю, в цейтноте, как бесполезную, застрявшую на исходной позиции, лёгкую фигуру. Выдвинул к центру доски, на острие атаки, вместе с изолированными пешками. Если повезёт, пожертвовать их скопом за вражеского ферзя. А нет – оттянуть хотя бы на ход неизбежный мат…
Он вспомнил похожую партию из собственного детства и разыграл её в уме, от начала и до конца. Но, как ни силился, не смог вспомнить свой первый бой. Дуло вражеской «брони»; вспышка; разрыв; липкий страх; ответный огонь – сначала стрелял, потом целился; после удирал с остальными в «зелёнку», и ветки чего-то колючего больно хлестали по щекам…

«Ошмётки сознания, ни фига героического…», – из городка бухнула одинокая «НОНА»; арта зафутболила ответный залп. – «Паскудно всё…» – В далёком Рио-де-Жанейро крохотная Бельгия вырвала победу у великой России. На последних минутах, единственным голом. – «И хохлы у нас выиграют, хоть на мир не отобрались!..»
Его стошнило; он снова вырвал. Отёр блевотину с бородки. – «До варяжской не доросла… Хана твоему красному диплому, рюрик-мазурик!..» – Пересохшие губы лопнули до крови. – «Завтра защита. Где-то там, нереально далеко. А тут и сегодня ты даже задницу свою не смог защитить… Что ж, поделом вору и муки. Околевай теперь в обгаженных штанах. В полном дерьме на чужой земле… Мамочка, как же башка разваливается!..»
Помянув мать, он решился на звонок, но его айфон окончательно сдох. «Господи, неужели и мне уготовано кануть в безвестность, как отцу?..»

Девяностый псалом иссяк в пересохших губах. В исступлённую голову взбрело застрелиться – в чужом карабине не оказалось патронов. Следом накатила безнадёга, и он заскулил: пронзительно и жалобно, будто забытый всеми кутёнок…

Однако человеческая природа взяла своё. В животе заурчало. От горьких дум молодой организм потянуло на сладкое. Подкрепившись «Чайкой», он вспомнил о единственных близких ему здесь людях…
Через минуту, набив карманы шоколадом, раненый встал и пошатался к шоссе. «Только бы дождаться. Ну а там – будь что будет!..»

***

– Дурак ты, паря! – выдохнул Толяндер после глубокой затяжки. – В плен сдаться не пробовал? Отмучился бы уже…

В ответ мы услышали страшилку о «зверствах униатов», которые пытают электротоком, рубят руки, сдирают заживо кожу и распинают православных на могильных крестах.

– Такой большой, умный мальчик, а в сказки «Раши тудей» веришь! Под горячую руку намяли бы тебе бока, только и всего. До приговора зажило бы. Загорал бы сейчас в больничке. Правда, в тюремной…
– В натуре бредятина! – я прикоснулся к мокрому от испарины лбу Студента. – Э, да ты горишь весь!..
– Худо дело, – озаботился Сибиряк. – Говоришь, пониже спины зацепило? Ану, скидавай портки!..
Он попытался, но не смог отодрать от своей ягодицы разодранную штанину и трусы. Тогда старый волк аккуратно и резко рванул на себя окровавленные лохмотья.

– Рана глубокая, загноилась. Здесь терпимо? – пациент утвердительно кивнул. – Зашибись. Кажись, кость не задета. Но сепсис на подходе. Оперировать надо. Срочно…

– Не надо. Лучше убейте! – заартачился питерский акцент. – Меня ведь посадят. Надолго. Быть может, пожизненно. А у мамы нервы. И сердце…
– А ты о ней подумал, когда сюда попёрся?! – рявкнул я. Его уши вспыхнули, как у рыжего старлея; мой гнев сменился на милость. – Сколько ей?
– Сорок пять…
– Баба ягодка опять! Поди, интересная женщина, раз такого вундеркинда взлелеяла. Доберёмся до Питера – не премину познакомиться, – великодержавная головушка поникла. – Шутка. Не бзди, сынок: мы хоть и циничные бандеры, но с русскими матерями не воюем! – оскалился Толяндер. И посерьёзнел. – Видно, придётся взять грех на душу: вернуть твоей мамке единственного кормильца. Живьём…

Поэтому сейчас будем тебя немного резать. Трофейным скальпелем, – из нычки под седушкой сверкнул клинок покойного капитана. – Под местным наркозом, – булькнуло во фляжке из бардачка. – Извини, как говорится, чем богаты. Иначе – кердык. Ну что, готов?

Судя по мутному взгляду, Студенту было всё равно.

– Добро. Тогда под нож!..

Со стороны наша военно-полевая хирургия смахивала на садистскую расправу. Мы влили в юного абстинента полбаклаги чистейшего медицинского; содрали с него остатки камуфляжа и память о «Зените»; уложили на живот, на раскалённом от солнца асфальте; завели ослабелые руки за спину, намертво стянув их брючным ремнём. Сунув во вражьи зубы обломок ветки (чтоб язык не откусил), я взгромоздил на античную поясницу свои восемьдесят кил. Добавив на трясущиеся поджилки ещё центнер, бывалый спец промокнул рану смоченным в спирте бинтом и хладнокровно вонзил стальное жало в разорванную плоть…

– Терпи, казак, атаманом будешь! Не очкуй, мне не впервой чужие тылы зачищать. Помню, под Файзабадом моего пулемётчика, чеченца, продырявило пулей «дум-дум». Слыхал про такую?..
Ответ – согласное мычание.

– … «Цветок смерти», свинцовый, в теле распускается. Боль адская, с твоей царапиной не сравнить. Веришь?..
– М-м-м-м!..
– Смирно лежать! Не дёргайся. Так вот. Попали мы тогда по самые яйца: высота – четыре сто, кругом басмота, внизу пропасть, сверху Аллах и погода нелётная…

Шприцов с промедолом в индпакетах не оказалось. У всех. Стырили ещё в Союзе, крысы тыловые! Спиртяга ушла на сугрев – ночи в горах холодные. Поэтому железо тащили на сухую. Зрелище не для слабаков. Пришлось «трёхсотого» на понт взять. Дескать, сдюжишь – после выхода представлю к «Отваге». Заскулишь – напишу в твоём «военнике», в графе «ранения и контузии»: «в жопу раненный солдат». Собственноручно, большими красивыми буквами… Наркоз! – Выдернув кляп, я расслабил пациента добрым глотком и снова закляповал. – Инструмент! – В ход пошли плоскогубцы. – Ай, молодца! Ещё один выдернули…

Чеченец оказался настоящим джигитом. Кровищи потерял – жуть, но ни разу не застонал. Только рычал, как зверь. А после перевязки прикипел к ПК. Огрызался крепко: пока не поплыл, пяток «духов» положил…
В тот раз нам дико повезло. В пулемётной ленте оставалось с полдесятка патронов, когда сквозь сплошную облачность пробились «вертушки». Покрошили на хрен душьё… О, легки на помине!..
Над «зелёнкой» зарокотали винты. В сторону городка, отстреливая тепловые ракеты, пронеслось звено МИ-24.

– Шабаш! – мучитель-спаситель щедро засыпал «Целоксом» омытую минералкой рану. – Остальные глубоко засели, без скальпеля не достать. А эти держи, интернационалист! – Толяндер протянул Студенту пять разнокалиберных осколков. – На долгую память, вместо медали «От благодарного украинского народа» второй степени. Учти – первую выдадут с закруткой на спине!..

А моему бойцу медальку зажали, хотя раненых, обычно, награждали. Вычеркнули из наградных списков штабные «чижики». С формулировкой: «за отсутствие подвига». Нечего, мол, противнику задницу подставлять. Это ж додуматься надо!..

Короче, какую-то сволочь вместо парня вписали. Так я его кинжалом наградил, которым чикал. Трофейным; настоящий булат. Умельцы из ремроты выгравировали на рукоятке «За отвагу» и дату…
Тебя же за проявленные во время операции мужество и героизм премируем стратегическими шароварами, – из недр «бусика» засинели безразмерные труселя. – Носи с достоинством и честью, только резинку подтяни. Нулёвые, со склада. Стопроцентный сатин. Армейская мода шестьдесят восьмого года. В таких ещё Чехословакию к социализму принуждали…

– Простите, мне совершенно нечем вас отблагодарить… – от вытекшего, влитого и вынутого на пациента накатил покаянный бред. – Возьмите! – он показал на карабин. – Умоляю, заберите!..
– Серого порадуем, – я потянулся к стволу, но командир перехватил оружие и зашвырнул в кусты. – В следующий раз. Вдруг шмон, а нам этого гаврика через посты тащить…
Слышь, Студент! Заруби на своём великорусском носу: отныне и до конца эвакуации ты – гражданин Украины! – бывалый разведчик достал из-под обшивки салона паспорт покойного капитана. – А свой аусвайс гони сюда, – красная книжица с двуглавым орлом исчезла под обшивкой. – Вникай в легенду. Тебе, щирому патриоту, пришлось свалить из родимого Севастополя. К тётке, в городок. А тут – война. Сегодня на попутке пытался проскочить в сторону Изюма, но попал под обстрел. Взрыв, тачка в хлам, ты – в кювет, где мы тебя, бессознательного, и подобрали…

– Не похож! – питерский акцент сокрушённо вздохнул. – Разве что цветом глаз и волос…
– Не боись! – меня распирало от адреналина. – Торговать хлебалом не придётся. Спеленаем его протёкшими бинтами. С задницы на голову, так сказать. Оставим только уши и рот: мычать по моему сигналу. Тяжёлая контузия, перелом черепа, острая кровопотеря. Короче, без пяти минут двухсотый. С таким грузом нас ни одна сволочь мурыжить не станет!..

Логичнее всего было сдать его на ближайшем блоке. До сих пор не вкурю, почему мы так не поступили. Кой чёрт толкнул поставить на кон честные имена, убеждения, свободу. Многое, но не остаток жизни, подаренный нам этим мальцом. Хотя мы с лихвой отплатили ему добром за свои уцелевшие шкуры. Но кто и когда вправе устанавливать расценки на человечность и милосердие…

Меж тем пропахшие порохом небеса снова заволновались. Пара «крокодилов» после удачной охоты поплыла на базу. Вдогонку им, километра за два, затявкали бесполезные «калаши».

– Я никого не убил! – бред усиливался. – Строчил и молился: «Господи, отведи мою руку от греха подальше!..» Ведь это страшно – убивать. И после жить с этим. Очень страшно!.. На моих руках чужой крови нет. Веришь, папаша?..
– Верю, сынок. Лежи смирно. – Омыв нож, Толяндер склонился над перевязанным от макушки до пят Студентом. – Была бы – тебя б уже не было, – и острый клинок покорно скользнул в тайник.

***

По дороге убеждённого трезвенника развезло на ухналь. Правда, за эти полчаса я успел вдолбить в его глючащую память конспиративные ФИО, легенду и условный сигнал.

– Начнут шмонать – стони. С надрывом, – от лёгкого прикосновения к растерзанной ягодице он взвыл. – Годится. Не дуйся. Мычи и молчи. Помни: ты завис между жизнью и смертью. Живой труп, которому болтать не положено…
– Заткнитесь, грамотеи! – гаркнул прожжённый контрабандист, сбрасывая скорость. – Урок анатомии окончен: подъезжаем. Отмазывать буду я…

Перед шлагбаумом наш «Спринтер» обогнал колонну беженцев и финишировал по встречной, возле обложенного мешками с песком и ощетиненного пулемётом поста ГАИ.

Внеплановая операция выбила нас из графика и аукнулась форс-мажором. Прикормленных «нациков» сменили недавние вэвэшники: дотошные служаки, круто знающие своё неблагодарное ремесло. Верные присяге, зимой они вязали националистов, весной – сепаратистов, летом загибались в АТО, не ведая, кем их объявят по осени: предателями или героями.

– Документы! – потребовал из-под каски закованный в бронежилет прапор с кирзовым лицом.
Толяндер сунул в его руки паспорта, водительские права и афганскую ксиву.
– Волонтёры, командир. Трёхсотого вывозим, мирного. Тяжёлого: в отключке, с острой кровопотерей...
– Не местный, – намётанный взгляд кирзового зацепился за страничку с регистрацией и пробуравил Сибиряка. – При каких обстоятельствах этот гражданин оказался в вашей машине?
– На обочине подобрали, разобранного на запчасти, – чистосердечно признался старый партизан.
– Вылезайте! – кирзовый вскинул автомат. – И без фокусов…

Моя правая умостила Студента поперёк сидений. Левая скользнула по его бедру, и он застонал. Жалобно, словно на последнем издыхании. Так достоверно, что на миг я действительно испугался: вдруг наш пациент и впрямь умрёт – от страха.

– Машину к досмотру! – отчеканил кирзовый.
– Валяй! – коробки с невостребованной «безвозмездкой» брякнули об асфальт; под ноги кирзовому покатилась банка сгущёнки. – Обшмонай всю тачку, до последнего болта: может, колесо от танка найдёшь! – рассвирепевший шатун насел на загонщика, давя на сознанку. – А пассажир тем временем воткнёт, – в этот раз стон вышел ещё пронзительнее. – И его смерть окажется на твоей совести!..

– Может, он сепар!– залупился кирзовый; в его голосе грохотал металл. – Из тех, что в мае нашу колонну обстреляли. В двухстах метрах отсюда. Бойца положили. Мальчишку, девятнадцати лет. Не жил ещё. Все они там, – ствол «калаша» повело в сторону городка, – одним миром мазаны!..
– Сепар, укроп – какая разница! – опять стон. – У него в паспорте написано то же, что и у тебя: гражданин Украины. Человек, которого надо откачать. Хотя бы для того, чтобы потом допросить…
– Санинструктор! – рявкнул кирзовый. К «бусику» метнулся щуплый сержантик, из мобилизованных, с крестом на сумке.
– Давай, разматывай! – от выброса адреналина сибирский медведь озверел вконец и облапил забинтованную голову до предсмертного хрипа.– Сейчас мозги полезут. У тебя есть чем остановить кровотечение? Мы на него последний «Целокс» израсходовали…
– Только йод, – промямлил щуплый. – И пузырёк зелёнки…
– Ты ею своему начальству лоб намажь! А его не трожь. Он и без неё дойдёт от ваших забот!..
Наступил момент истины. Однако от неминуемого разоблачения нас, как это бывает на войне, спас их благородие случай.
– Что за шум? – из подкатившего с тыла УАЗика вывалился дебелый майор в американском камуфляже, с набедренной кобурой, в которой красовался новенький «стечкин».
Кирзовый доложил по всей форме.
– Отставить! – «стечкин» икнул марочным коньяком. – Зафиксировать номер микроавтобуса, паспортные данные и пропустить. Остальных, – зыркнул на образовавшуюся у шлагбаума очередь, – тоже. В темпе! С минуты на минуту сюда из Киева нагрянут. С телевидением – вручать нашему батальону походную библиотеку патриотической литературы…

Мы снова стали свободны, как сопля в полёте. Но…

– Вы свои ящики забыли! – обеспокоился щуплый.
– Угощайтесь. За знакомство. Послезавтра ещё подкинем, – в три затяжки Толяндер прикончил сигарету и прыгнул за руль.

– И сгущика побольше, – миролюбиво буркнул кирзовый.
– Не вопрос! Любой каприз за наши деньги. Хоть «Детолакт». В бутылочках, с патриотическими сосками…

***

За прифронтовым Изюмом марафонец «Спринтер» рванул по ухабистой трассе, без приключений проскочил взбудораженный войной Чугуев и финишировал в пока тыловом городе.

В секонде на окраине мы замаскировали фана «Зенита» под беглого патриота: в сине-жёлтую футболку со шведским гербом, китайские чёрные спортивки с красным кантом и мало поношенные «конверсы» made in USA.

– Форма одежды – больничная, – подытожил Толяндер, листая смартфон. – Салам, Док! Разведка на связи. Серый всё по списку доставил? Порядок. Помощь нужна. В крайнем рейсе проблему подцепили. Минно-взрывную. Терпимо.

Примешь? Лады, уже едем…

Подступы к окружному госпиталю оккупировали армейские «таблетки» и штатские «скорые». Мы припарковались в укромном дворе ближайшей «сталинки», умостили оклемавшегося Студента на скамье под тенистой акацией, заставили повторить легенду, влили в его уши лошадиную дозу цэу и потащили к давнему приятелю Сибиряка – доке военно-полевой хирургии.

– Шурави иблис! Лихо раскромсал! – осмотрев раневой канал, Док остался доволен. – После твоего варварства починки баксов на триста. – «Зелень» исчезла в приоткрытом ящике казённого стола. – Извини, старина, меньше никак. Не в карман беру – для дела. Иначе кормить поступающих в отделение солдат придётся святым духом, и выписывать – в чём мать родила. А то АТО Родина-мать в наш бюджет не заложила! – Ящик захлопнулся. – Всё, тащите пациента в операционную…

Из госпитального коридора мы с Толяндером передислоцировались под акацию: к Серёгиному «Москвичу», свежему лавашу и горячему бульону.
От сегодняшнего расклада Серый осатанел.

– Детский сад! Вместо того чтобы мочить «русский мир», обгаженную попку ему подтираем. За свои кровные. А он тем временем срёт нам на головы!..
Почти час мы грызли друг дружку, себя и куриные потроха.
– Спусти пар! – Наваристый бульончик получился. – Эта война надолго. – Осадок из командирской кружки выплеснулся точно под корень. – Чем больше таких студентов спасём сегодня, тем меньше их придёт к нам с мечом завтра. А прочую сволочь – мочили, и будем мочить, до полного истребления!..
На десерт я набил «Холмса» смесью отборных «Вирджинии» и «Самсуна», и трубка мира пошла по кругу.

Горечь крайней затяжки подсластил звонок.
– По моей части всё. Осталось решить оргвопрос…
О немедленной выписке не могло быть и речи.
– Стационар, минимум неделя-полторы. Но наше заведение – режимное. Документы на него есть?

– Док исследовал фото в паспорте капитана. – Пусть рожу не бреет: так больше похож. И помалкивает по эту сторону поребрика, который у нас бордюр. Лёгкую контузию в анамнез я ему дорисую, – твёрдая рука поставила последнюю точку. – Ну, проходимцы, ручаетесь за инородное тело?

– Головой!
– Принято единогласно. Тогда с вас раскладушка. Подселю его к тяжёлому; десантник, еле ногу спасли. Оформлю волонтёром, под свою ответственность. Рисково, конечно. Впрочем, все мы сейчас рискуем. Главное, чтоб от этого толк был…

В палате нас ждал сюрприз – знакомый рыжий ёжик на домашней голубой наволочке.
На стуле возле изголовья угнездилась миниатюрная, востроносая, похожая на растревоженную синицу женщина.

– Здорово, орёл! – сибирский медведь склонился над койкой. – Досталось? Не горюй. Главное – при своих двоих, а мясо нарастёт.
– Знайомтесь, мамо. Це ті дядьки, що нас варениками частували. Смачними, наче твої…
– Отставить! Мамкины пирожки всегда слаще.
– Щиро дякую вам, шановні, за турботу!.. – В чириканьи синицы зазвенела слеза.
– Не разводи сырость! – остаток налички – долларов четыреста – перекочевал из командирского бумажника на прикроватную тумбочку. – От нас, на лечение. По мере возможностей подкинем ещё…
– Я поверну. Все, до копійки. Тільки-но отримаю компенсацію за поранення… – зарделся старлей.
– Забудь! Совесть – роскошь для десантника; помнишь? И не робей: по совести, это мы тебе должны, всем миром. За то, что «русский мир» всё ещё не здесь, – раскладушка под Студентом предательски скрипнула. – А на государство особо не рассчитывай. Оно о тебе не забудет. Но и не вспомнит: проверено на себе…
Тяжко вздохнув, медведь деликатно притронулся к синице.

– Выходи его… – мне почудилось, командный голос дрогнул; впервые с начала войны.
– Спасибі, людоньки добрі! Бога за вас молитиму. Бачиш, синку: світ не без добра, раз сторонні люди нас в біді не лишили! А рідний батько завіявся десь на своєму Донбасі. Забув, мабуть, як тебе і зовуть…
– Не плачте, мамо! Стріну – пристрелю його, як скажену собаку, сепара клятого! – лицо старлея побагровело; точь-в-точь, как у Шахтёра, когда тот вспоминал осетин.

– Отца не трожь! Каков бы он ни был. Не тебе его судить. Он дал тебе жизнь не для того, чтобы ты его кончил. Иначе захлебнёшься в крови…

А за посторонних, мать, ей богу, обижусь! – синица утихла. – Здесь таких нет! – взгляд шатуна упёрся в раскладушку. – Твой сын за нас воюет, мы ему тыл прикрываем. Глядишь, вместе и победим. А коль суждено, то погибнем…

– Вместе, как экипаж подлодки! – отчеканил на безупречном литературном питерский акцент.
Я опешил; Серый – тоже; ситуацию спас командирский бас.

– Точно, крымский ты наш страдалец! Хотя все мы тут пострадавшие. И страдать нам ещё, не перестрадать…
Но вам, молодёжь, рано хандрить – жизнь хороша, как прелести юной медсестрички. Надеюсь, вы поладите: и с ней, и между собой. А впрочем, куда вы денетесь с подводной лодки в степях Украины!..

***

Следующую неделю мои побратимы безуспешно проколесили за «трофеями». К подшефной десантуре на линию соприкосновения было не протолкнуться. По узкой полоске ростовской трассы ползла нескончаемая колонна боевой техники: скуластые бультерьеры-«бэтээры», боевые слоны-«саушки» на колёсных платформах-«сороконожках», с мощными 152-миллиметровыми хоботами, ощетиненные стволами дикобразы: «грады» и «ураганы».
Ближе к «передку» этот передвижной зоопарк смахивал на гигантского удава. Извиваясь стальным телом, он хладнокровно опутал подступы к городку, заполз на исходный рубеж и превратился в огнедышащего Змей Горыныча, готового испепелить засевшую в городке волчью стаю.

Её вожак призывно взвыл в сторону севера, но вторжения не было, и рёв растревоженного зверинца заглушил его одинокий вой. Перемирие на крови истекло; полилась свежая кровь…

На сей раз она хлестала сильнее прежнего. Изувеченный артобстрелами городок агонизировал без воды, продовольствия, электричества и газа. Жизнь стремительно покидала его истерзанное тело. Курортный стотысячный рай опустел наполовину. Местные бежали от войны, которая гналась за ними по пятам.
Смерть грозила всякому, кто в те дни пытался выбраться из городка. Второго июля у моста на восточной окраине неизвестные расстреляли маршрутку. А третьего – взорвали сам мост.

Поток беженцев схлынул, однако не иссяк. Бежал пригород, за овладение которым велись ожесточённые бои. Бежал от своих разбитых хат; бросив кровно нажитое; в чём придётся; семьями и поодиночке; с единственной, наспех собранной торбой, а то и с пустыми руками; пешком, пригнувшись, перебежками; местами вброд или вплавь; огородами, полями, посадками; под вой снарядов, свист мин и пулемётную трескотню; к дороге жизни – на Изюм и Красный Лиман.

Однако на спасительном асфальте мирные люди снова оказывались декорациями театра военных действий. Мимо них безостановочно громыхала озабоченная броня. Ей не было никакого дела до штатских, которые голосовали, брели по обочине и обессилено валились в придорожную пыль, сотрясавшуюся от близких разрывов. А поднимаясь, опять превращались в ростовые мишени.

Таких бедолаг эвакуировали волонтёрские авто. В том числе – наш героический «Спринтер». Принимая на борт каждого попутчика, он мчался до Изюмского автовокзала, разгружался и спешил обратно, в самое пекло: за очередными пассажирами.

За три дня безбашенный «бусик» вывез из преисподней восемьдесят пять душ. Некоторых – в город, а двоих – в госпиталь, к военпсиху.

– Отец и сын, – рассказал нашей палате Серый. – На повороте в городок подобрали. Мужик под сорок и пацанёнок лет девяти, в строительной каске. Голосовал. Папашка рядом сидел, на земле, в полном ступоре: зрачок, как у контуженого – размером с глаз. Так его, бессловесного, и погрузили, будто мешок картохи. А шкет – молоток: на переднее сиденье скок, я за баранку, и погнали.

«Как тебя зовут?» – спрашиваю. – «Игорь Александрович. До города?» – интересуется. По номерам просёк, деловая колбаса! – «Так точно», – отвечаю. – «Годится. Довезите меня до интерната, папу – до военкомата». –
«Может, наоборот? – прикалываюсь, – Вон ты какой боевой!» – «Рано мне воевать – не возьмут. А за маму и сестричку надо сейчас отомстить!..»

Я заткнулся; он говорил. Без соплей, по взрослому, аж мороз по коже… – Серёга умолк, собираясь с духом.
Старлей, его мать и Студент замерли. Непривычно угрюмый Толяндер распахнул окно и достал сигарету. Ласковая прохлада летнего вечера слегка развеяла гробовую тишину.

– Что за народ? – осторожно полюбопытствовал я.
– Частный сектор. Трудяги. Не сепары и не майданутые. «Русский мир» приняли равнодушно: мол, наша хата с краю. Правда, потом возненавидели – когда тот из отжатой «НОНы» им все грядки перепахал. Клубникой занимались. Дом – полная чаша, перед самой войной построили. Бросить жалко: грабанут ведь. Та и жинка на сносях, вот-вот рожать.

Словом, досиделись. До последнего. Надеялись – пронесёт. Ни х..я! По утряни в их палисадник засадили осколочно-фугасный. Со стороны новороссов. Стёкла вдребезги, крышу побило. Выскочили, в чём были, во двор, к походному погребу; вдогонку – ещё один снаряд. Мужикам повезло, только взрывной волной шибануло. А бабе осколками живот распороло.

Затащили они её в погреб. Там и отмучилась: меж банок с вареньем, вместе с не родившейся дочкой…
Закрыв жене глаза, муж потух. Малой – наоборот. Откуда только силы взялись! От злости, что ли. Вылез из-под трясущейся земли, шмыг в дом, документы, телефоны по карманам, голову батькиной каской прикрыл и обратно. Вовремя: от прямого попадания рухнул потолок.

Следующий разрыв едва не похоронил всех четверых. «Папа, идём! Маме с сестрёнкой уже не помочь…» Вдвоём они выбрались из обваленного убежища, потом на улицу и под нарастающим обстрелом побежали к шоссе, где мы их и подхватили…

На «Семи ветрах» нас даже не досмотрели. Когда Игорёк снял каску, мент отшатнулся: «Проезжайте!» И в сторону, тихо, напарнику: «Досталось мальцу! Думал, белобрысый, а он – седой…»

Умолкнув, Серый отвернулся к окну; на скулах старлея заходили желваки; по материнской щеке скатилась немая слеза; Толяндер прикурил вторую сигарету; сглотнув подступивший к горлу ком, я уставился на Студента.
– Куда им теперь? – питерский акцент зазвучал мягко, почти по-нашему.
– Домой, в Украину! – отчеканил командир. – Мужик оклемался, рвётся в строй. Пацана мы с женой приютим…
– Ні, краще я Ігорька до себе візьму! – зачирикала синица. – Подалі від війни. Годитиму, мов рідному. Разом перебідуємо…
– Так, мамо! На полонині швидше витепліє. А про його батька я Баті доповім. Комбригу. Попрохаю, щоб до нашої бригади забрав, до мого взводу…
– Всем спасибо, все свободны! – В дверном проёме по-кошачьи бесшумно нарисовался военпсих. – По взрослому вопросов нет: годен в десант. Готов рвать врага голыми руками; надо – зубами загрызёт. Но присмотреть за ним не мешает…

– Хлопці в мене надійні, придивляться.
– Добро. С ребёнком дела сложнее. Нужна длительная психологическая реабилитация. Под наблюдением опытного специалиста. Так что поживёт пока у нашей Марии Петровны. И это не обсуждается!.. – Синица нахохлилась. – Не обижайтесь. Зимой привезём Игорька к вам в Карпаты. На лыжах покататься. Слово офицера! – Птица оттаяла.
– Чур, лыжи с меня! – попёр напролом медведь. – Я на них полтайги оббегал. А сколько переломал! Нововятские, мукачевские, импортные финские... Не-е, братва: круче всего – родимые дедовы снегоступы. Неубиваемые! В них по снегу, как по паркету… – Сибиряка понесло, но он всё же вырулил. – Короче, обеспечим Игорь Санычу и лыжи, и санки. Вернём гуртом детство маленькому старичку…
Вся палата тяжело вздохнула.
– Отставить хандру! Правильные пацаны взрослеют, мужают, но не стареют, – военпсих лукаво глянул на Толяндера. – Никогда!..

***

Шутки шутками, а мужали в то лето по-взрослому. По утрам над городом заходили на посадку борта с повзрослевшей на порванные кишки, перебитые кости и размозжённые черепа молодёжью. С аэродрома её мчали прямо в реанимацию. Ну а там – кому как повезёт…

Возмужавших навеки доставляли не спеша. В укромный квартал между двумя оживлёнными улицами; к старинной, провонявшей формалином, усадьбе; в городской морг.

Возле его ворот, под отцветшими липами, висело густое облако табачного дыма. Укрывшись от адского зноя, хмурые сопровождающие курили бесконечную сигарету, томительно ожидая, пока «груз 200» приведут в божеский вид: соберут до кучи растерзанную плоть, вытащат из неё осколки и пули, омоют от запекшейся крови, обрядят в чистый камуфляж, запакуют в казённый гроб и выдадут на руки, вместе с заключением о смерти.
Оттуда «двухсотые» разъезжались по всей Украине – от Харькова до Львова: чтобы под «Пливе кача», бабий вой и прощальные салюты навсегда залечь в родную землю; превратиться в прах и вечную память…

Тех, кому довелось возмужать на лёгкое ранение или контузию, свозили в хирургию и неврологию. «Таблетками», обычными «скорыми», волонтёрскими «бусиками»: немытыми, убитыми, с полысевшей резиной. По Изюмскому шляху, переходящему в длиннющий проспект; через центр города; под сиреной, в сопровождении ГАИ.
Правда, в узких горлышках оживлённых улиц этим кортежам, похожим, скорее, на арестантские этапы, приходилось притормаживать, а порой – застревать в «пробках». На глазах многочисленных зевак, пялящихся на окошки машин, откуда выглядывали небритые, усталые, измождённые лица.

В такие моменты любопытствующие вооружались смартфонами. Нащёлкав вдоволь фото и видео, толпа в пёстрых футболках, блузках, шортах и мини рассасывалась по своим делам: смотаться на базар, купить дешевле, загнать дороже, прошвырнуться по парку, махнуть на пляж, зажечь в клубе, снять тёлочку, подцепить мужичка, насладиться холодным пивком, огненным шашлычком, шампанским во льду, мороженым с клубникой и сливками. А на десерт – смачно потрахаться и разбежаться по домам. Где на ночь глядя, выложить отснятое в социальные сети, сдобрить его комментами, упиться количеством репостов и лайков, и, в предвкушении скорой поездки на моря, сладко уснуть: при распахнутом настежь окне, под мирные трели городских соловьёв…

Помню, один из такой публики – мачо слегка за двадцать, с головой купидона, торсом Геракла, в майке «Chicago bulls», клетчатых шортах и стильных кроссах – отважно выскочил на проезжую часть с палкой для селфи, устроив возле заглохшего на перекрёстке «Уазика» с табличкой «Груз 300» персональную фото сессию.

Купидон успел клацнуть пару-тройку кадров, но потом из разбитого окошка в его голову зарядили окровавленным берцем. Промазали. Под крупнокалиберный армейский мат юный Геракл живо ретировался на тротуар и довольно потопал прочь, абсолютно глухой к громыхнувшему вдогонку: «Сука! Хуже сепаров! Те хоть в лицо нам стреляют, а ты – в спину!..»

Мои стоптанные «мартенсы» метнулись за его стильными кроссами; через квартал настигли их в безлюдной подворотне; стальные носы тяжёлых башмаков от души врезали клетчатым шортам и с фронта, и с тыла; мощная подошва с удовольствием растоптала модную палку и шестой айфон.

Скопытив «чикагского быка» прямым в печень, я переступил через поверженного Геракла, плюнул купидону меж глаз – за себя и за того парня – и окольными путями попетлял в госпиталь, куда в те дни ходил, как на службу. Командир приказал присматривать за Студентом, а в случае шухера – отмазывать наши партизанские задницы от ментов, СБУ и военной контрразведки.

– Мразь! – мой поднадзорный разделил возмущение палаты. – С жиру бесится на солдатской крови! Бросить всю эту сволочь с палками на пулемёты!.. – Он вовремя осёкся. И, чтобы не сболтнуть лишнего, взял «утку» старлея и молча заковылял в туалет.

Залётный варяг не лукавил – говорил вполне искренне. Впрочем, после всего случившегося, мы не собирались агитировать, ломать, вербовать, выдавать властям, а тем паче – пускать его в расход…
Военный совет по поводу дальнейшей судьбы Студента длился почти три часа: в ожесточённых спорах, с железными аргументами и бронебойными возражениями.

В итоге, после пачки стратегического «Лигероса» из остатков советско-кубинской дружбы, обозначился вывод: он – не военнопленный, и даже не просто пленник – такой же заложник гибридной войны, как и мы, неусыпные сторожа воспетого Кобзарём садка. Воспитанный мальчик из приличной семьи, попавший под влияние отпетой шпаны, за компанию с которой позарился на наши вишни. Но пока его подельники с диким треском обносили чужой урожай, набивая свои пазухи спелым добром, он, сгорая от страха на стрёме, не стырил и кислой ягодки. И всё ж угодил под берданку.

Ну как после этого с ним прикажете поступить? Выбить душу – не по-людски; сдать СБУ – не по-мужски. По совести разве: отвести пострела в сторожку, вымочить из его вредной попки соль и боль, пристыдить и отдать мамке: чтоб та, как следует, отходила сынка отцовской портупеей – на будущее; может, поумнеет…
Мы не пытались вправить ему мозги через жопу, или (боже упаси!) обратить убеждённого монархиста в правоверного «правосека». Не до того было. Так что все остались при своих интересах. Он – тоже. Главное, человеком остался. И вообще остался на этой грешной земле…

А впрочем, без моралей не обошлось. После того как соль из заднего ума юного шкодника частично вышла, старпёры-сторожа припахали его выхаживать искалеченные при налёте ветки. В надежде, что в следующий раз он не полезет через соседский забор, а, как все нормальные люди, постучит в калитку…
Нынче это уже метафоры да побасёнки. А тогда… Тогда, если бы что-то пошло не так, мы б его мигом кончили. Без предисловий, не сомневайтесь.


***


Результаты нашей педагогики превзошли все ожидания. Из Студента вышел отличный волонтёр. Дело в том, что кроме готовности страдать самому, у него обнаружился редчайший по нашим временам дар – сострадание.
Однако сомнения всё же имелись.

– Не верю я в его антивоенные речи, хоть убейте! – завёлся Серёга. – Придуривается, чтоб шкуру спасти. Разводит вас, как лохов, а вы повелись. Позабыли Афган. Тот же расклад: днём «шурави дусти», а ночью – из «бура» в спину!..
– Ты б ещё империалистическую вспомнил! – отбрил Толяндер. – Рискуем, конечно. Но не настолько, чтобы совсем никому не доверять. Ты, вон, своим луганским до сих пор веришь…
– Я с ними полста рейсов под пулями отмотал!..

– … А нам одного хватило! Так что заткни свой огнемёт и разуй глаза! Этот щенок – не капитан, и не те двое. Сосунок, которому приспичило поиграть в стрелялки. По-взрослому. Доигрался, ети его мать, до кровавого поноса!.. – после доброй затяжки командирский бас утихомирился. – Сам знаешь: на войне порой и не то бывает. Особенно, на гибридной.

Взять, к примеру, нашего главного, так сказать, патриота. Верховного, так сказать, главнокомандующего. Ежедневно он трубит на весь мир о вероломном вторжении. Правой рукой, росчерком пера, посылает на убой тысячи сограждан. А левой – благополучно штампует свои «Сливки-ленивки»; на территории страны-агрессора; с разрешения её Верховного. Исправно башляет во вражью казну – спонсирует захватчиков. Ну а те переливают его ирис-шоколад в свинец и сталь, которыми, быть может, нашпигуют и нас с тобой…

Словом, такая вот параша. А ты на обдриставшегося со страху молокососа наезжаешь…

– Полная жопа! – признал Серый. – Гавнокомандующий, в рот ему кило «Рошена»! По сравнению с ним и его российским «коллегой», Сталин с Гитлером – голимые фраера! А засранец… Что ж, хай живёт. Только всосёт: дышать будет, как мы скажем!..

Впрочем, лишних нотаций не потребовалось – Студент не кривил душой ни на словах, ни на деле. В промежутках между процедурами он не только безропотно выносил чужую «утку», но и охотно выполнял любое посильное поручение: днём убирал в палате; вечером перестилал постели; после отбоя бдел на стрёме, пока запрещённый кипятильник грел воду для чифиря.

Этой ночью он звал медсестру к мечущемуся в бреду старлею. И наутро, по его «не в службу, а в дружбу», похромал в расположенный возле госпиталя магазинчик: за «подогревом». Однако был задержан с поличным вездесущим Доком и получил втык. А заодно и я – за потерю бдительности.

Хотя в одном старый кардан не ошибся: при желании из Студента вышел бы ещё тот проходимец. Пусть поневоле, но врать он насобачился так, что заслушаешься. Складно, достоверно, а главное – по уму. Продуманной до мельчайших нюансов легендой смог убедить нас, стреляных волков, в своём «севастопольском» происхождении. Старлея же – элементарно. Что не удивительно: тот за свои двадцать три ни разу не побывал в украинском Крыму; в отличие от российского конспиратора, гостившего каждое лето у тётки в Евпатории и облазившего весь полуостров: от Джанкоя и Симферополя, до ЮБК и Керчи.

Они сразу нашли общий язык. Часами болтали о футболе, боксе, гаджетах, девках: обо всём, что колышет двадцатилетних пацанов, впереди у которых – целая жизнь. А поразмяв, как следует, языки, приступали к прокачке мозгов и бицепсов: сражались в подаренные Юлей-чистюлей шахматы; или боролись на руках, приспособив под ринг прикроватную тумбочку.

Полные мирной ярости поединки протекали по чёткому графику: блиц, АРМ-реслинг на правой, снова партия, борьба левой.

На клетчатой доске первенствовал экс-чемпион Петербурга среди школьников. Поначалу он разносил противника в дебюте. Но постепенно кандидату в мастера пришлось вникать в позицию до эндшпиля. Чемпион Львова по самбо оказывал достойное сопротивление: цепко защищался, а порой озадачивал атакующую сторону неожиданно сильным ходом. И, получив мат, не спешил класть своего короля на доску, тщательно проверяя, не осталось ли спасительного поля для отхода. Лишь потом жал победителю руку и разминался, настраиваясь на реванш.
– Брек! – не сдержался Толяндер, наблюдая однажды за их рукопашной. – Так вы друг дружке все руки переломаете. Подкинете Доку хлопот. Не госпиталь, а «Медисон арена» какая-то: бой Валуев – Кличко!..
– Спо-ку-ха, па-па-ша, по-бе-да бу-дет на-ша! – пыхтя, питерский акцент пересиливал мощную руку, на ребре ладони которой напряглось: «За ВДВ!». Казалось, он вот-вот дожмёт её. Но та внезапно качнулась в сторону, вниз, рванула вверх – и припечатала к столешнице тренированную по классическим методикам кисть.

– Да ёлки-палки! – выплеснулось из античной груди. – Ведь почти победил…
– «Почти» не рахується! Прийомчики треба знати, – Марс протянул Аполлону свою тёплую пятерню. – Хочеш – покажу?
– Давай! – досада схлынула…

Разогрев ум, и разогнав кровь, они снова говорили за жизнь. Правда, теперь это был не ленивый трёп – жаркие споры. Молодецкий характер вскипал до хрипоты, однако не выплёскивался через край. За секунду до, казалось бы, неизбежного взрыва в готовом взорваться мозгу щёлкал спасительный предохранитель – и всё обходилось миром. Точнее, перемирием, поскольку война, к которой в то лето неизбежно сводился любой разговор, засела в них крепче пуль и осколков…

Одну из таких баталий помню дословно. Началась она с безобидного упоминания киевских достопримечательностей. Но едва старлей добрался до Аскольдовой могилы, как Студент оседлал любимого конька и галопом погнал его под вещим Олегом на Царьград.

– Кажеш, наші пращури самі покликали норманів царювати? – осадил иноходца десант. – Виходить, «Рюрік, прийди!», так?
– Именно! У Нестора Летописца об этом есть. И у Карамзина, – оживший «дегтярь» разразился длиннющей цитатой. – «Начало Российской Истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай. Славяне добровольно уничтожают своё древнее правление и требуют Государей от Варягов, которые были их неприятелями. Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили Самовластие (ибо народы хотели законов, но боялись неволи): в России оно утвердилось с общего согласия граждан…»
– Брехня! – взвилось сигнальной ракетой; десант выдвинулся на исходную. – Папір усе стерпить. Знаємо: не тільки парашут навчилися складати. «Повість минулих літ» писана-переписана княжими холуями, а імператорський соловей щебетав за чини-ордени. Інші докази є?
– Нет! – Сменив израсходованный магазин, «дегтярь» застрочил опять. – Впрочем, и этих достаточно…
– Неправда, мають бути! – Десант пошел фронтальной атакой. – Невже не зафіксовано жодного факту спротиву варязькій окупації?
– Единственный: в Новгороде некто Вадим поднял местных против Рюрика…
– От бачиш! – Отбив крохотный плацдарм, десант развивал наступление. – Вільні люди повстали…
– Но мятеж подавили! – огрызнулся «дегтярь».
– Нас-рать! – Десант пёр вперёд, под кинжальным огнём. – Нас, українців, можна вбити, але здолати – ні!
– При чём здесь укр… Украина?
– Бо отой Вадим з побратимами і є перші справжні українці!..
– Русские, – со стороны «дегтяря» прилетел крупнокалиберный аргумент. – Новгородцы: русославяне, перемешанные с литовцами, норманнами, чудью…
– Сам ти чудило з Нижнього Тагілу! Справжній українець – не сцикливий хохол, котрий гне спину біля своєї хати з краю; і не остограмлений «для хоробрості» кацап – кожна вільна людина, що живе на краю. На межі правди і кривди. Той, хто боронить свою землю і свою свободу…
– Логика железная! – вслед за убийственной иронией «дегтярь» засадил бронебойным. – По-твоему, выходит, и чеченцы – украинцы?
– Наші брати!.. – устоял десант.
– Ага. Поэтому сейчас они украинцев валят. Чисто по-братски…
– Не всі! Виродки трапляються і серед вовків. Зграя шакалів кадирівських, що Кремлю продались. Я цю породу добре розгледів через приціл. Суки скажені: кращих пацанів поклали!.. – Превозмогая боль, десант рванул на приступ.
– Осетины. Ты видел осетин… – Срикошетив от пережитого, пуля-дура долбанула по «дегтярю».
– По фіг! – Примкнув штык, десант проскочил мёртвое пространство и ввалился во вражескую траншею. – Мочили, мочимо і будемо мочить: всякого, хто зазіхне на нашу землю!
– Донецких на их земле – тоже?.. – В рукопашной раскалённый ствол «дегтяря» обжигал не руки – душу.
– На своей! – В ход пошёл трофейный приклад. – Я ведь тоже донецкий. По отцу. Сын «ватника». Таких, как я, в моём взводе пятеро. Точнее, уже четыре. Одного вчера, наповал, «гирькой» из ста двадцатого. Двадцати ещё нет. И уже не будет… На рожон лез, себя не жалел. Добровольцем пошёл, в первой волне: родной городок от пришлой сволоты освободить. В морге сейчас – ждёт, когда за него довоюем. Тогда и похороним. В нашу землю; павшего смертью храбрых; как героя!..

Разбитый «дегтярь» заглох, однако поредевший десант тщательно досмотрел его патронник.

– Сведения про осетин достоверные?
– Месяц по соседству квартировали. Задолбали своим Цхинвали!.. – Ни полслова вранья.
От чистосердечной дислокации наёмников десант поостыл; оживший «дегтярь» лязгнул затвором.
– Понаехали, блин, рембы черножопые! Вооружённые до зубов, понтов выше крыши, но воевать по-взрослому – очко играет. Прикатят на передок, поорут «аллах акбар», чуток пошмаляют и в тыл: «боевые» клянчить. А для отчётности фронтовые селфи выкладывают. Или ставят позади донецких пулемёт и гонят их на убой. Побежал назад – значит, трус. После атаки построят уцелевших, децимацию проведут и опять: марш вперёд. Рапортуют потом в соцсетях об ожесточённых боях. Такое вот кино…
– В натуре зверьё! – насупился старлей; вылитый Шахтёр. – По своим, для картинки на «Параше тудей»!.. Хотя, всё верно: бачили очі, що купували – жеріть, хоч повилазьте! Захотів «руцкого міра» – отримуй від нього кабаку в сраку, «вата» клята!.. – Кровь отлила от ягодицы Студента и залила лицо. – Звиняй, брате, і гадки не мав тебе образити. Це я про папашку свого. Здоровий лось, хоча нічого важчого за гранчак не підіймав. Кажуть, до сепарів подався. Може, вже теж того… Жаль, коли так. Іще вчора я б його власноруч завалив, без розмов. Та нині… В очі треба глянути; батько все ж, який не який… А потім… після війни – хай бере до рук кайло і гарує: видовбує з Донбасу все гівно, що наклали табуни віщих олегів. Може, хоч так дійде...
Тяжко вздохнув, он поспешил переменить тему.
– А твій старий як?
– Погиб. Давно. На Кавказе… – Ничего кроме правды.
– Вибач, не знав. – Потупился старлей. – Тобі б з нашою розвідкою поспілкуватися...
– Уже. – Взгляд Студента упёрся в меня; я подтвердил.
– І що?
– Сказали, информация не представляет оперативной ценности. Я ведь человек не военный, – (точь-в-точь булгаковский Лариосик) – малоинтересный для войны…
– Е, не скажи! Від таких, як ти, наразі залежить усе. Затям: ніхто крім тебе твій Крим не ослобонить! Отож, коли відлежишся, ноги в руки – і до військкомату. Військова кафедра в універі була?
– Естественно. Лейтенант запаса. Младший… – мысль о пролёте с дипломом вконец добила питерского Аполлона.
– Не бзди! – подбодрил его львовский Марс. – Здоров’я для стройової вистачить. Кеби теж. Для початку дадуть взвод: тридцять таких «піджаків», як і ти. Добре, якщо з-поміж них толкові дядьки трапляться, – кивок в мою сторону. – Втім, по-любому, нудно не буде. Тільки поспішай, бо не встигнеш. Скоро ми визволимо весь Донбас. А День Перемоги стрінемо в нашому Севастополі!

***

Миляга старлей так ничего и не заподозрил. Хотя мог расколоть Студента на раз – если бы добрался до его айфона, заныканного в кармане моего линялого камуфляжа...

Реанимировав чудо неприятельской связи, мы вытащили оттуда гигабайты стоящей инфы. Честно пытались поделиться ею с армейцами. Однако те отмахнулись от заигравшихся в партизан старпёров. Как от навозных мух. Дескать, благодарим, отцы, но ваши разведданные морально устарели. Со дня на день мы возьмём городок, поэтому сепарские телодвижения недельной давности нам без нужды. А насчёт отслеживания мобил, установки прослушек и прочей шпиономании чешите в спецслужбы – их забота.

– Дуболомы! Им вражеский штаб на тарелочке с жёлто-голубой каёмочкой поднесли, а они нос воротят! Фото, видео, адъютантская канцелярия за целый месяц: данные по личному составу, передвижение сил и средств, назначения, приказы, распоряжения. Да в Отечественную за такого «языка» Героя бы дали! В Афгане – «Боевика». Эти же на три буквы послали: в СБУ – филиал ФСБ! – загнул трёхэтажным ветеран разведки. – Попомните мои слова: прощёлкают они Первого, и к гадалке не ходи! Впрочем, не только его. Драпанут недороссы. Безнаказанно. Немало ещё нашей кровушки попортят!..

Слив добытых файлов эсбэушникам отпадал. Достать врага из служебных кабинетов – руки коротки, а вот под наш «колхоз» они копнут всерьёз. И не факт, что не докопаются до минных полей, капитана и двоих безымянных…

– Поэтому план действий остаётся прежним: ликвидировать самостоятельно. Займись! – гибридная бомба с надкушенным яблоком на крышке перекочевала ко мне.
Заполучив кровника со всеми потрохами, я не суетился. Нужно было выждать момент – и ударить. Наверняка, в самое «яблочко».

Перекинув убойный компромат на флэшку, и вооружившись ноутбуком, я начал прикидывать варианты. Но вскоре моя мысль снова упёрлась в тупик.

Кончать Юнкера пером на бумаге оказалось бессмысленно. Мертвее, чем есть, он бы не стал, хотя после брошенного в лицо миру «убей и живи» миллионы людей жаждали его погибели. Однако для миллионов других он оставался героем, кумиром, богом. Поэтому мои разоблачительные словеса канули бы в пучину их молитв и проклятий, не причинив ему никакого вреда.

Физическое устранение и вовсе было из разряда фантастики. Бои за городок вступили в решающую фазу; подкова окружения грозила сжаться в кольцо; проверки на блокпостах ужесточили; после конкретного шмона на «Семи ветрах» наш «Спринтер» без базара завернули обратно в Изюм.

При таком раскладе оставалось одно: молить войну об отсрочке возмездия. Надеяться, что она сохранит его для меня; не отдаст на убой нашим и на растерзание подельникам.
Всё это я изложил под тенистой акацией, на выездном заседании Военного совета.

– Чё париться? – ворчал Серёга, бодаясь в шахматы с трофейным гаджетом. – Если Студент ему в натуре дорог, давайте состыкуемся и забьём «стрелку». Типа, гони выкуп. Вытащим Юнкера с баблом на нейтральную территорию. Подтянем туда спецов – и пошинкуем козла на капусту. Заодно расходы отобьём. Короче, ать, два – и в дамках. Чёрт, опять мат зевнул!..
– Положь трубку! – зарычал Толяндер. – Ты ещё в бридж по правилам подкидного сыграй! «Шестёрок» у нашего фигуранта хватает. Сомневаюсь, что из-за одной он свою долю на кон поставит.
– Тогда шваль в отбой!
– Мы этому гаврику жизнь обещали.
– Обещать – не значит жениться, командир!..
– Я офицер, не балалайка! Погоны свои не в московском военторге купил. Побеждать противника надо достойно, без мухлежа. Тогда и победа будет достойная: полная и безоговорочная…
– Не собачьтесь, братва! – гавкнул я. – Много им чести, чтобы мы из-за них перегрызлись.
– Достоинство, честь… Гусарство! – раздражённый плевок прилип к раскалённому бордюру. – Ну ладно гуманист контуженый – (камешек в мой огород) – всяких там толстых начитался. Но ведь ты, Сибиряк, кадровый офицер!..
– Так точно. И о слове офицера знаю не понаслышке. Надеюсь, наш фигурант тоже. Поэтому в главном ты, чёрт полосатый, прав. Если пацан ему действительно дорог – проявится, по любому. Значит, тебе, – айфон вернулся ко мне, – и карты в руки. Банкуй…

Меж тем, вопреки ожиданиям, на связь абонент «№1» не выходил. Первыми на ожившем экране высветились главные для каждого человека буквы: «МАМА».

Отклонить звонки было не с руки – иначе их набат мог подгадить наш план. Поэтому мы с колёс, под Серёгины смехуёчки, сочинили складную легенду об одиссее из Крыма в варяги; через город, где нашего пациента искусала свора бродячих привокзальных псов, и приютили знакомые реконструкторы.
На поверку наша версия оказалась детским лепетом. Я-то, старый дурак, совсем запамятовал: материнское сердце не обманешь. И за тысячи вёрст оно связано с любимым чадом незримой пуповиной; прочнее стального троса; до скончания дней.

В Афгане это чувствовалось спинным мозгом. По дембелю выяснилось: после «жив-здоров, служу нормально» из «братской Монголии» моя мама – учитель физики, убеждённая атеистка, идейная коммунистка – истово молилась на прабабкину Богоматерь с младенцем Христом на руках. Не зная молитв, но совершенно искренне; во что я, неверующий, искренне верю, раз сподобился дописать до этой строки…

– Как ты мог?! – в госпитальный коридор ворвался трагический альт, сквозь который безмолвно пульсировало ликующее сопрано: «Жив, жив, жив!..» – Как ты мог бросить всё?.. – шекспировская пауза.– Меня, учёбу, будущую аспирантуру и вообще будущее. Своё будущее!..

Блудный сын замямлил насчёт больницы и бешенства, но заткнулся от гнева леди Макбет.

– Не лги! Кто она: Света, Лара, Вика? Сука, за которой ты будто с цепи сорвался, как последний кобель! Учти: она даст тебе пару раз, а потом посадит на привязь. И больше не даст ничего: кроме говённых пелёнок, распашонок и вечного «дай, дай, дай». Не для того я тебя рожала; не для неё!.. Как зовут эту тварь, я спрашиваю?!..

Много шума из ничего. А, в сущности, все бабы – дуры.

– Война! – из мнимого Ромео попёр истинный Гамлет. По ходу пьесы он готов был разразиться гибельным монологом. К счастью, я вовремя закрыл жидкокристаллическую амбразуру своим изворотливым языком.
– Не волнуйтесь, уважаемая… – успокоил её по имени-отчеству. – С Вашим сыном произошло досадное недоразумение. Собаки, знаете ли. Бродячие. На днях курс лечения заканчивается, и он благополучно вернётся к Вам. Живым и здоровым…

Немая сцена. Далее шекспировский альт всхлипнул и согласился: «Да, да, да! Собаки – так собаки… Только впредь, ради всего святого, осторожнее – у вас ведь, на Украине, русских режут!..»
Естественно, она не поверила – согласилась на меньшее из зол. Шут знает, что её смогло убедить: может, моя ленинская борода. Правда, для этого добродетельным разбойникам пришлось проковылять три квартала, сфоткаться возле памятника невредимому Ильичу и отослать MMS.

На следующий день я любовался ею по скайпу. Жаль, ножки не разглядел. В остальном же – жгучая брюнетка с бюстом Моники Беллуччи. Настасья Филипповна в исполнении Лидии Вележевой (кстати, урождённой киевлянки). Из многосерийного «Идиота», снятого Владимиром Бортко-младшим. Для несведущих – Народным артистом России и Украины, режиссёром «Собачьего сердца», «Мастера и Маргариты», «Тараса Бульбы» и производственной картины «Канал». Пасынком маршала совковой драматургии Корнейчука и по совместительству – депутатом Госдумы РФ, поддержавшим в числе прочих михалковых интервенцию «русского мира» в мой «вишневий садок».
А впрочем, чёрт с ним, и с остальными кобзонами. Речь-то ведь не о подпевке Кремля, а о роковой женщине; пиковой даме из житейской колоды.

Правда, на сей раз, открыв рот, урождённая Гурвич превратилась в разбитную кацапочку – из тех, что зимой мотаются в Питер из какой-нибудь Луги: приторговывать солёными рыжиками, мочёной антоновкой да квашеной капустой.

– Сыночек, я сегодня была в ректорате! – затараторила она. – И обо всём договорилась. Ты предоставишь бюллетень, они войдут в положение и допустят тебя к защите: в виде исключения...
– Хорошо, ма. Не переживай. Целую. Пока… – покраснев до мозга костей, череп бедного Йорика едва не разревелся от присохшей к языку просьбы.
– Докатились! – обалдел Серёга. – Может, ему заодно и ксиву инвалида войны организовать? Вместе с пенсией!
– Он по жизни искалеченный. С горшка. Без ксивы и пенсии. – Почесав затылок, Толяндер хмыкнул. – Что ж, подсобим инвалиду умственного труда, новоявленному Карамзину. Пускай домучивает историю государства российского!..

***

Помимо диплома Студента изводила ещё одна больная тема. Терзала смятенную душу крепче разодранной плоти. Стоило айфону завибрировать, он весь напрягался: как тогда, под ножом. И хоть мы предусмотрительно сменили рингтон с «Боже, царя храни» на «Ще не вмерла», молодецкое сердце каждый раз ёкало, ожидая «привет» с московским акцентом.

– Боюсь! – раскололся он с глазу на глаз. – Не за свою шкуру. Страшно, что не смогу оправдаться. Первый, конечно, считает меня дезертиром. Трусом, предателем, изменником. Но я ведь не струсил! И никого не предал! Новороссию не предал. И Россию. Мою Россию…
– Не парься, с… – еле сдержался: чтоб после нечаянного «сынок» не погладить его по голове. – Расслабься. Говорить будут взрослые. По-взрослому.
– По правде сказать, я ужасно изменился! Это и пугает больше всего… – Обречённо вздохнув, Студент сник. Я же напрягся, оставшись наедине с ожиданием…
Эх, Юнкер, если б ты знал, как волнует меня предстоящий разговор! Не думай, что после твоего «жду», между нами всё сказано. Осталось последнее слово. И я упрямо ищу его, тщательно взвешивая каждую букву – на весах, точнейших, чем у слепой Фемиды; с рвением обвинителя, требующего высшую меру; с надеждой изобличённого убийцы на помилование.

Впрочем, мы оба – прокурор и душегуб в одном лице. Такую роль уготовил для нас мир. Поэтому нам плевать на суд присяжных: апостолов мирского правосудия, набранных из лавочников. Ибо решать нашу судьбу не им, а неподкупной «тройке». Жизнь, Смерть, Истина – именно от них зависит не подлежащий обжалованию приговор; кому оправдательный, а кому – вышка. Хотя нас уже давно возвысили. Распяли вместе с Иисусом, по разные стороны его креста. И дело не в том, кого одесную – в том, кто и во что уверует, прежде чем испустит дух.
Мы уже не жильцы, но ещё живы. Однако напоследок, вместо «сегодня же будешь со Мной в Раю», слышим дробь барабанов и команду «Вперёд!». Видим, как под Христом, осенив лоб крестом, взбешённый мир несётся в нескончаемую атаку. Христиане на мусульман; католики на православных, православные на католиков; православные на православных. Кресты, кресты, повсюду кресты: на грудях, на спинах, на могилах. По всей Земле. Скоро и на ней поставят крест. Тем и кончится. А ведь начиналось-то всё со Слова. Мы же безмолвствуем; выхаркиваем из себя стоны, крики, но не слова – единственно верные, за которые каждому из нас воздастся по справедливости; если не на этом, то хотя бы на том свете…

Такая вот солянка варилась в те дни в моём недоскальпированном котелке, на испепеляющем пламени немилосердного лета. Путного навара не получалось, хоть убей. Да и мог ли он получиться из протухшего от пороха мозга…

Сотни раз я мысленно режиссировал наш разговор. Однако диалог не выстраивался – сплошной монолог, в ответ на арию варяжского гостя.
Я пытался просчитать абонента «№1» до мельчайших нюансов: словно Каспаров Карпова в их титаническом противостоянии.

Однако перемудрить его не удавалось. При тщательном размышлении моё преимущество оказалось мнимым. Он начнёт решающую партию, когда ему выгодно. Значит, первый ход – за ним. В тех же шахматах – сражении умов – белые побеждают чаще. Изначально чёрные обречены на защиту, в надежде перехватить инициативу, что почти исключено, если встречаешься с именитым гроссмейстером.

На роль белых я, самоуверенный второразрядник, опрометчиво назначил себя. Но, расставив фигуры, крепко задумался. Меж тем стрелка на моих часах приближалась к цейтноту. Не сегодня-завтра Студент выйдет из игры – и аминь, оперативная комбинация! А вместе с ней – и шанс отыграться.

Обмозговав варианты, я и вовсе сник. Ведь он мог и не позвонить. Или, в ответ на моё «алло», послать меня куда подальше: вместе со Студентом и всем, добытым из надкушенного яблока, компроматом.
Как не крутил я воображаемую доску, а выигрыша за себя не находил: ни белыми, ни чёрными. На языке шахмат, попадал в цугцванг – положение, при котором любой мой ход приводил к неизбежному поражению…
В какой-то момент, вскипев от бессилия, я почти согласился с «ать, два – и в дамках». Юнкер – враг, посягнувший на мою Родину. Смертельно опасный. И нечего с ним церемониться. Чем страдать абстрактным гуманизмом и прочей интеллигентской хернёй, лучше набить коробку ПК. И с божьей помощью (если тот, конечно, такой же рубака, как мохнорылый подъесаул) выкосить в своём секторе обстрела всякий великорусский акцент. Под корень, до полного истребления!..

Сейчас-то я понимаю: тогда, сквозь звон пулемётной ленты, я слышал только себя. Уверен, он – тоже: укрывшись за щитком своего излюбленного «максима». От глупого свинца, но, по его расчётам, не от тупорылого укра, объегорить которого велел сам бог московского патриархата.
Поэтому наш матч-реванш состоялся.

Начался он при большом стечении народа: вечером, в переполненном трамвае, по дороге домой.

– Здравия желаю! – Изувеченная давней контузией, моя барабанная перепонка распознала бы этот слегка грассирующий баритон из миллионов голосов. – Мне нужен владелец телефона!
– Я за него. – Играть – так играть!
– Кто на связи? – Вопрос в темпе блиц.
– Молдавский шпион! Помнишь такого? – Домашняя заготовка; слушатели напряглись.
– Студент жив? – Ринулся в атаку неприятельский ферзь.
– И почти здоров. – Игра на публику. – Приняли в свою семью, как родного!
– Сколько ты хочешь? – Чеченский гамбит.
– Не в деньгах счастье! – Пожертвованная пешка осталась нетронутой.
– Уточни, в чём! – От меня требовалось единственно верное продолжение.
– В совести! – Самое надёжное.
– Если по совести, за ним крови нет. Не тронь парня! – Выжидательный ход.
– Не суди по себе, – Перегруппировка сил для контратаки. – Пальцем не трону: слово офицера! Солдат ребёнка не обидит. Не для того мы его усыновили…
– Тогда отпустите! – Предложение разменять ферзей. – Вам зачтётся. За это с меня причитается. Тебе лично. Сочтёмся, при первой же оказии, с глазу на глаз. Терпеть не могу ходить в должниках!..
– Будь покоен, – после размена позиция упростилась, и слушатели потеряли к ней всякий интерес. За исключением одной любопытной старушки, чётко фильтровавшей каждую мою реплику. С оглядкой на неё переходить в эндшпиль пришлось аккуратно. – Неволить не станем. Хотя, имей в виду: вряд ли после всего он захочет общаться с тобой. Боится, не оправдается…
– За что, Господи? Ты бы доверил что-либо военное необстрелянному «пиджаку»? Вот и я нет, – тяжёлые фигуры стремительно исчезали с доски. – Передай ему, пусть не трясётся попусту – прощён. Бог даст, ещё свижусь со знатоком колетов-эполетов. И с тобой. Слово офицера!..

Прикол ситуации состоял в том, что и я, и Юнкер являлись не военной костью, а такими же «пиджаками»: правда, с потрёпанными по сроку службы лацканами. Отпетыми гуманитариями, волею судеб закованными в офицерский мундир. Тем не менее, свои звёзды на погонах мы выслужили честно – своей кровью. Поэтому отставной украинский мент давал честное офицерское то ли грушнику, а может, фээсбэшнику; и наоборот. Слово офицера оставалось единственным, чему ещё можно было верить в тот подлый, напичканный прослушками и засадами, гибридный год. Приходилось верить, без вариантов. А иначе и жить не стоило…
За минуту сорок мы доблицевали до проходных пешек. Но не до мата. Нашу партию пришлось отложить. Вслед за звуками канонады в динамике связь прервалась. Московский акцент пропал, оставив за собой право первого хода...

Буркнув «опять», я сунул айфон в карман и стал протискиваться к выходу. Мимо любопытной старушки.

– Не убивайся, сынок! Большие дети – большие проблемы. Вырастет твой – поймёт: не тот отец, кто родил, а тот, кто взрастил. Хоча… – в её глазах сверкнула лукавинка, – покірне телятко дві матки ссе!..

***

– Алес, отнянчился! – объявил нам Док, сняв швы. – Забирайте инородное тело. Готово к дальнейшему использованию и транспортировке. Финал пусть дома смотрит, мне припадочные не нужны. Видали вчера, как Германия Бразилию на её поле порвала? 7:1, даст ист фантастиш!..
А ничего гражданин Украины получился, – заметил он, перенося данные из левого паспорта в левый бюллетень. – От настоящего не отличить. Пойми после этого загадочную русскую душу, – глаз хирурга полоснул по Толяндеру. – Великий поэт Тютчев – и тот не понял. Куда уж мне, простому украинцу…

– Ты – украинец?!.. – опупел Сибиряк.
– Яволь! Мать – урождённая Штейн, отец – из Ивановых. Родился в Калининграде, который Кенигсберг. Учился в Питере. Служил в Афгане и Закавказье. Дослуживал здесь. Жена, в девичестве Кац, сейчас в Тель-Авиве, дочь – в Брюсселе. И кто я, по-твоему, если до сих пор не смылся в какой-нибудь Гамбург?..
Смех смехом, а украинец из россиянина вышел что надо. Особенно в подаренной старлеем вышиванке.

— На спомин про знайомство. Мати мережили – мені на весілля. Та, мабуть, ще не скоро одружусь. Принаймні доки оця кульгава подруга, – стальная пятерня приласкала загипсованную ногу, – не стане зі мною на рушник. Отож, носи, братику, на здоров’я; згадуй братішку!..
Лицо Студента полыхнуло смущеньем. Зардевшись, оно до боли напомнило мне о тихоне Виталике из незабвенного детства.

За истекшие годы мой деликатный, но не робкого десятка, дружок мирно и как-то незаметно дослужился до полковника спецназа. В январе получил квартиру в киевском пригороде: первую за тридцать лет безупречной службы. В феврале подал в отставку.

Где он теперь? О том не ведают даже родные. Только штабные да чёртова война, перегадившая все наши планы на остаток жизни…

Неведение о Юнкере напротив – длилось недолго. На следующий день после его звонка я узнал: обложенный загонщиками волчара вырвался за флажки. Со всей стаей, пожертвовав полусотней отчаянных голов и парой «коробочек», брошенных на пятый блокпост для отвлекающего манёвра.

К вечеру вездесущий «Спринтер» сгонял в городок за подробностями. Оказалось, пока штаб АТО усиливал подступы к Изюму, матёрые хищники улизнули в противоположном направлении. Организованно, без суеты: местные – со своими семьями и домашним скарбом. Основная группа ополченцев – тысяча с лишним штыков – по просёлку выехала на трассу и укатила в Донецк. Маршем, мимо Краматорского аэропорта, на виду у авиации, десанта и арты. Наши летуны запрашивали у командования разрешение на атаку, но приказа не последовало: машины во вражеской колонне через одну оказались гражданскими.

Пятого июля правительственные войска зашли в оставленный неприятелем городок. Над мэрией снова взвился сине-жёлтый стяг. Однако многие из местных отказывались верить в окончательное освобождение. Особенно те, кто натерпелся на подвале в «избушке». Их тюремщики разбежались накануне ночью. Все, до единого, оставив двери камер открытыми. Но узники боялись выйти на волю: вплоть до прихода украинских солдат.

– Короче, не додавили супостата, – подытожил Толяндер. – Стратеги! Тактика ведь элементарная. Заблокировать дальнейшее продвижение и отход; дать мирным время на выход из блокады; поставить ультиматум противнику; пленить его, а при отказе – уничтожить.
– Знаешь! – одобрил Серёга. – А генералы забыли. Или не знали, та забыли…
– Хорошо, если просто так... – помрачнел командир.
– Говорят, они двадцать «лямов» «зелени» срубили – за то, чтобы сепаров выпустить…
– Говорят, что кур доят! – Серый заглох. – Впрочем, х…ли удивляться. По продажности наши генералы – генералиссимусы. Все, как на подбор: ордена за взятие на лапу и зачистку казны до выторгованных лампасов свисают. Любые вопросы решают, в свой карман. Проторгуют нашу победу, суки!..
Так что одна надежда на твою встречу с Юнкером. – Я приободрился. – Может, и сдержит своё слово, чем чёрт не шутит. Хотя… даже если тебе удастся с ним расквитаться, эта гибридная бойня не пошабашит. Похоже, она только начинается…

Меж тем, для нескольких сотен душ всё уже кончилось. Военные и мирные, вооружённые и безоружные, мужики и бабы, семейные и холостые, старые и молодые, добрые и жестокие, наглецы и скромники, храбрецы и трусы, «укропы» и «сепары» – все они уже отмучились. Наглая смерть выдрала их из ветреного апреля, цветущего мая, балахманного – то дождь, то зной – июня, провонявшего порохом июля; беспардонно и как-то обыденно, словно использованные листки отрывного календаря, с вчерашним и позавчерашним днём. В их потухших глазах – серых, зелёных, карих, голубых – вместе с отчаянием, презрением, ожесточением и безнадёгой навеки застыло одно и то же – недоуменное и безответное: «За что?..»

Заморачиваться над этим вопросом было некогда. Тем более, тогда я не сомневался в ответе. За Родину, что у каждого оказалась своя. За лазурное небо и золотое солнце, места под которым прежде хватало, но, после первой крови, перестало хватать для всех…

Предсказанное военпсихом сбывалось. Впрочем, по-иному и быть не могло. На то она и война, с её «убей и живи»; на которой либо ты, либо тебя – без вариантов…

Там же, под городком, пал и заместитель старлея – «Конфетки-бараночки», как окрестили мы нашим волонтёрским «колхозом» сержанта-сладкоежку. Мощный (сорок два сантиметра в объёме) бицепс и безразмерный купол на плече: память о «срочке» под Одессой, откуда ладный крепыш дембельнулся из «войск Дяди Васи» без единого прыжка – за неимением горючки для дышащих на ладан АНов и МИ.

Наполнить парашютный шёлк воздухом бравый дембель смог лишь на «гражданке» – трижды сиганув в аэроклубе с «кукурузника» за свои бабки. После трудился, женился, оброс хозяйством и детьми. Заматерел, но в обтянутой десантной тельняшкой душе так и остался пацаном, грезящим о настоящей мужской работе…

… Когда от накативших воспоминаний становилось невмоготу, он уединялся за недостроенным сараем, разом круша ребром ладони по два кирпича. Битые половинки шли в дело, становясь частью кладки, и с годами домашние привыкли к его бесконечным армейским байкам. К тому, что второго августа каменщик пятого разряда выгуливал в парке Горького свой голубой берет. «Лишь бы не пил и не бил, а в остальном… Получку приносит, по «шабашкам» ходит – словом, мужик, как мужик...»

Он и вправду оказался мужиком. С первой волной мобилизации не стал дожидаться повестки. Военкомат охотно забрил добровольца под знамёна десантно-штурмовой бригады, где авторитетного среди пополнения резервиста повысили до замкомандира взвода; проще говоря, до замкома.

Взводный из него также получился что надо. Заменив выбывшего в госпиталь старлея, сержант выполнил поставленную задачу. Без единого двухсотого. Себя же не уберёг…

Как и все, он мечтал вернуться домой. После скорой победы, в медалях. И до скончания дней рассказывать внукам-правнукам о том, как сражался за Родину. Привирая чуток там, где можно, и молча о том, что штатским знать не положено. Чего им никогда не понять, а ему – не рассказать…

Теперь он уже ничего никому не расскажет. Не поиграет на День ВДВ мощным бицепсом, не качнёт безразмерным куполом, не пристроит за сараюхой запланированную зимой баньку…

Замком погиб в ожесточённом бою. В последней схватке за городок. В ночь на пятое позицию десантуры атаковала вражеская «броня». Следом за двумя «бэхами» подошёл танк и долбанул по траншее. Шальной осколок сразил сержанта; наповал. Падая, он прикрыл собой подчинённого, чем спас того от неминуемой гибели. Через секунду рядом разорвался второй снаряд; злое железо изрешетило богатырскую спину, но не достало до побратима…

– Справжній боєць був!.. – Горло старлея душили злые слёзы.
– Не стесняйся, сынок, – сдавленно отозвался сибирский медведь. – Стыд – роскошь для десантника, помнишь? Плачется – плачь. Все там были – поймём... Сам выл, когда боевых друзей терял!.. – заскрежетали прокуренные клыки.

– Чортова нога – я ж із ним навіть попрощатися не можу!.. – плечи Геркулеса затряслись.
– Не переживай, – медвежья пятерня деликатно коснулась рыжего ёжика. – Проведём твоего бачу в последний рейд. Достойно. От всех…

***

Первым делом мы мотнулись в военторг. За формой: от кокарды до берцев. Придирчиво ощупали швы тельника и камуфляжа, примерив обновки на Студента, чьи габариты совпадали с размерами покойного.

– Годится! – Удовлетворённый Толяндер привинтил к не обмятому кителю новёхонького «Отличника-парашютиста». – Бравый солдат получился. Жаль, не нашего полка…
– Бравый солдат Швейк! – ради красного словца брякнул Серый.
– Скорее, кадет Биглер, – съязвил я. От сравнения с незадачливым персонажем Гашека Студент полыхнул. – Рвался за подвигами, а очутился в холерном бараке, с диареей…
– Хорош задрачивать пацана! – рявкнул командир. – Свой главный подвиг на этой войне он уже совершил: никого не убил. С остальным – разберётся, коль башка на плечах осталась…
Кстати, «Швейка» Гашек так и не закончил, – блеснула интеллектом пехота. – Аллах его знает, как расписал бы он этого кадета. Поэтому тебе – поступила мне вводная, – фронт работ. На будущее. Может, когда-нибудь возьмёшься за роман…

– В натуре, – подпрягся Серёга. – Опиши весь этот дурдом!
– Повезёт – напишу… – мой взгляд втупился в кроваво-красный флажок голубого берета, которому предстояло лечь на крышку гроба.

В тот момент о литературе думалось меньше всего. На повестке дня стояла реальная жизнь. И конкретная смерть…

В морге оказалось – довоенный казённый гроб мал. Втиснуть в него нашего покойника удалось лишь одним боком; второй выпирал.

– Прокрустово ложе! – пыхтел Серый, ворочая сержанта. – Для срочника-дистрофика…
– Других не имеется! – отбрил санитар, – фиксатый мордоворот – равнодушно попыхивая вишнёвым «Кептен Блек». – Большие разобрали. Хотите – ждите. К вечеру должны подвезти: хранилище свежаком из-под Счастья забито.
– Зарезервируй их для штабной сволочи! – матюгнулся Толяндер. – Суки! Лучших парней гробят почём зря. Мы своему сами деревянный бушлат справим…
Хозяин похоронной конторы оказался двойником санитара: с полным ртом рыжья и массивным, червонного золота, крестом на толстенной голде.

Его намётанный глаз мигом оценил толщину нашей волонтёрской барсетки.

– Выбор богатый, – заверил он, потягиваясь к стилизованной под гроб шкатулке, за настоящей «Гаваной». – Восемьдесят наименований. Сосна, дуб, красное дерево. Короче, любой каприз за ваши деньги…
Узнав, что именно и для кого нужно, «крестоносец» расплылся в лыбе до ушей.
– Это вы удачно зашли! Есть у меня подходящая модель, «Мечта патриота» называется. Великолепная работа! Эксклюзив: для депутатов, генералов и прочих героев.
– Во как! – удивился Толяндер. – Ну, давай, показывай свою «Мечту»…
Вместе с владельцем мы проследовали в заставленный мрачным великолепием склад.
– Египетская сила – саркофаг! – обалдел Серёга. – Круче, чем у Ленина в мавзолее…
Гроб и впрямь оказался крутой: розовая ольха, дуб, ясень. Внутри – белоснежный габардин; по бокам – затейливые бронзовые ручки; две крышки, под одной – золочёный двуглавый орёл.
– Момент! – «крестоносец» аккуратно закрыл саркофаг и продемонстрировал очередную «Мечту»: точно такую же, но с золочёным тризубом.
– И вашим, и нашим… – насупился сибирский медведь.

– Ничего личного, только бизнес! – блеснули фиксы. – Хоть я и украинский патриот, мне по сараю, под чьими знамёнами клиент понтовался. Война – дерьмо и мир – дерьмо; жизнь – дерьмо, а смерть – вещь! – пухлая рука любовно погладила отполированную до зеркального блеска крышку. – Любой человек – дерьмо. Каждому охота кучеряво пожить: так, чтобы по шабашу его с понтами загребли. И я ему такую возможность обеспечиваю!..

– Кончай базар! Назови цену, – наступил момент истины.
– Две с половиной. «Зелёнью». Или по курсу. – Элитный дым нищей Кубы достал до печёнок. – Тридцатка гривен. Со скидкой, только для вас. Меньше – никак. Лак итальянский, товар шикарный, по любому уйдёт…
– Берём! – Фронтовая разведка сработала чётко: как тогда, на платформе. – Но сначала опробуем…
Командирская лапа исчезла в барсетке; в брюхо под крестом упёрся ствол «нагана»; окурок «Гаваны» выпал из враз потускневших фикс.
– Полезай! – щёлкнул курок.

Сто двадцать кил безропотно скрылись под крышкой.
– Ну-ка, поднатужились!..

Вчетвером мы затащили «Мечту патриота» в многострадальный «Спринтер» и отчалили в морг.

– Только бы обивку не загадил! – распереживался Серый. – Обделается ещё!
– Главное, чтоб с испугу кони не двинул. А двинет – прикопаем шакала. Не подмытого, в его обосранном эксклюзиве, – ухмыльнулся Толяндер.
На месте мы подогнали «бусик» к двери хранилища, за которой царил гробовой холод.

– Отворяй! – забарабанил по ней пудовый кулак. – Шуршать не надо, сами обрядим! – Перед носом санитара щёлкнул замок.
– Вытряхайся! – воронёный зрачок «нагана» уставился в остекленевший, налитый ужасом, глаз. – Без глупостей. Иначе аминь твоим мечтам, украинский патриот! Ляжешь на освободившуюся полку. Вместе с прочими героями… глянь, сколько их здесь! Гробов не хватает. И если какое-то дерьмо, вроде тебя, заслужило золотой тризуб под крышкой, то эти люди – и подавно! Они за него жизнями расплатились. Понял?
– Готов пожертвовать. Каждому. Лучшие образцы! – тушу залихоманило. – В честь святой, так сказать, памяти… – по безразмерной матне расползлось тёплое пятно.

– Им твои жертвы без нужды. Как и честь. Во сколько, говоришь, тебе этот ящик обошёлся?
– Трёшка. Нашими. Вместе с работой…
– Нехилый патриотизм получается при курсе один к двенадцати! – присвистнул Серёга.
– Годится, – Толяндер отсчитал и сунул в карман обмоченных штанов тридцать «тарасов». – В расчёте?
Бычья шея согласно закивала отполированной лысиной.
– Тогда свободен!

Я открыл дверь и вытолкал «крестоносца» на солнце.

– Иди, сушись. Без захода в ментовку. Иначе снова здесь окажешься, – попрощался от нас Серый.
– Шкура! – бросил вдогонку Студент. – А ещё крест православный нацепил!

– … И ни церковь, ни кабак,
Ничего не свято.
Нет, ребята, всё не так,
Всё не так, ребята!.. – напевая Высоцкого, старый кардан принялся обряжать сержанта. – Я вас умоляю, братва: самое святое в этом типе – его золотые зубы!..

***

На сей раз трудяге «Спринтеру» пришлось поработать «чёрным тюльпаном». Приняв на борт «груз 200», он, вслед за машиной сопровождения – армейским УАЗом, на малой скорости покатил в пригород.
Сказать, что настроение у нас было паскудное – значит, ничего не сказать. Не хотелось ни курить, ни говорить. Хотя и молчание давило невыносимо...

Первым взрычал сибирский медведь.

– Да, привалила сегодня работёнка! – глаз шатуна просканировал салон, гроб и троих подельников. – Врагу не пожелаешь! – Студент виновато покраснел. – Не парься, сынок, не о тебе речь. Вспомнилось, как из Афгана «двухсотого» сопровождал…

После глубокой – в полсигареты – затяжки командирский бас откашлялся и начал.

– Я как раз в отпуск намылился. Чемоданы барахлом из дукана набил. А тут вызывает комбат – и приказ: сопроводить! Срочника, из третьей роты, в мои края, соседний район…
Вообще-то в нашем полку существовал железный закон: потерял офицер солдата – везёт его в Союз хоронить. Мне повезло, а некоторые летёхи возвращались в часть изрядно поседевшие.

Впрочем, внеплановая седина не обошла и меня. На боевом выходе означенную роту крепко потрепали. Взводного, который сгорел в «броне» вместе с бойцом, повёз замполит батальона. Ротный и его комиссар угодили в госпиталь с осколочными. Начштаба выдернули в дивизию: планировать операцию «Возмездие». На хозяйстве остался только комбат.

– Выручай, разведка! – взмолился он. – Надо! Кроме тебя – некому. Проводи парня ото всех нас. А потом дуй домой, порадуй родителей…

В штабе полка вместе с отпускными я получил закрытый солдатский военник, «дипломат» с недоделанным дембельским альбомом и накладную. По ней в госпитальном морге мне выдали запаянный цинкач. В сопровождении похоронной команды: двух ефрейторов из комендантского взвода и старшины битой роты – ещё не старого, но седого как лунь прапорщика – я убыл на аэродром. Оттуда на АН-двенадцатом – в Ташкент, а дальше попутным бортом до Красноярска…

Рассказ не спеша катился с горки, вместе с «бусиком». Серый со Студентом ловили каждое слово. Я же, как ни вслушивался, слышал своё. Вспоминал закадычного дружка – Сашка…

Говорят, у каждого смертного есть двойник. Своего я увидел на седьмой день службы. В длиннющем умывальнике сержантской школы, штамповавшей за год тысячу туш свежего пушечного мяса, с лычками на погонах вместо знака качества.

Продрав глаза пригоршней ржавой, отдающей хлоркой, воды, я глянул в казённое зеркало – и опупел. Возле меня в изумленье замер мой клон. Такие же удивлённые карие глаза; такие же оттопыренные уши по бокам стриженной под ноль головы; такой же сплющенный от детско-юношеского бокса нос; такая же каменная челюсть; и точно такая же ямочка на подбородке.

– Ти хто?! – единогласно спросило отражение у отражения щирою українською…
Как и я, Сашко оказался единственным ребёнком сельской учительницы. До призыва он также учился: на физфаке столичного универа, откуда после первого курса загремел под ружьё. Андроповские времена миновали, но и при Горбаче студентов пачками забривали на срочную.

В учебке будущего физика переквалифицировали в командиры БМП, неисправимого лирика – в строевики. Дрючили нас от подъёма до отбоя, так что поначалу мы пересекались редко: на пару минут утром, столько же – вечером. Однако вскоре надрочились выкраивать из службы время для дружбы. В святом для каждого солдата месте – курилке. На островке свободы посреди океана субординации, где не положено подрываться по стойке смирно даже перед зашедшим на огонёк генералом.

Там-то я и задымил по-взрослому. И не могу завязать до сих пор. Наверное, потому, что затяжка табачного дыма напоминает мне о самом сладком в моей полной горечи биографии – о мечте…
Мы смолили одну на двоих, – «Нищего в горах» (алма-атинский «Памир», дрова дровами) – смакуя недавнюю и одновременно такую далёкую гражданскую жизнь. «Гражданочку», тоска за которой на первом месяце службы казалась невыносимой.

Однако аналитический ум Сашка утешил мою растрёпанную романтизмом душу.

– Наплюй! Армія – не вічність, хоча і здається нею. Особливо, коли рахуєш відбутий у ній час у годинах, хвилинах, секундах. Але якщо порахувати в яйцях, виходить зовсім дрібниця…
И вправду. Еженедельно советскому солдату было положено два куриных яйца. Всего двести восемь за два года службы. Без малого семь лотков. Аккуратно увязав, их можно легко поднять пальцем одной руки. На «гражданке», в перерывах между тренировками, мой дикорастущий организм за день уминал до десятка свежих домашних яиц. Так неужели за семьсот тридцать суток я не осилю привычную двухнедельную норму?..

От такой математики на сердце ощутимо полегчало. Я решил: по дембелю первым делом затарюсь означенным количеством куриной продукции и забросаю ею военкомат – в отместку за вырванные из моей жизни годы. После чего вышвырну свою дембельскую «парадку» на ближайшую свалку и забуду об армии навсегда…
Кроме четырёх арифметических действий наши души обнадёживали три спасительных слова: «когда мы вернёмся». Когда мы вернёмся, заткнём за пояс Шекспира с Эйнштейном, перещеголяем Ландау с Булгаковым и в обозримом будущем удостоимся Нобелевских премий. Всё это и многое другое непременно сбудется, когда мы вернёмся…

– …На третьи сутки мы, наконец, вернули парнишку родакам. На казённой «шишиге» по тайге дотащились до его деревни, – Медвежьи клыки откусили фильтр очередной сигареты. – Сгрузили гроб во дворе, возле здоровенной избы-пятистенки.

Матушка с сеструхой завыли, а батя пошатался в дом. Ни слезы, ни полслова. Кремень-мужик! Одно слово – таёжник. Побледнел только да рукой нам махнул: заходите.

Ефрейтора при гробе остались; мы с прапором в светёлку зашли. А в рыла нам – дула. «Вертикалка», двенадцатый калибр, в каждом стволе по жакану на кабана. И голос такой спокойный, замогильный: «Ответите сейчас, отцы-командиры. За то, что сына моего единственного не уберегли!..»

Перед выпуском трепались: мол, единственных кормильцев за «речку» не пошлют. Да, если честно, мы с Сашком туда и не рвались. Рапортов «прошу направить меня для оказания интернациональной помощи…» не строчили. Может, если бы завалили ими политотдел, он бы и оставил двух юных придурков где-нибудь в приграничном Термезе, от греха подальше. А так… после учебки наше дальнейшее место службы определили предельно чётко:

Республика Афганистан, провинция Балх…

Перед отправкой мы с Сашком условились жалеть наших мам. В один голос врать им о службе в «братской Монголии», благо адрес стандартный: полевая почта. Да и Приамударьинскую пустыню на чёрно-белой фотке не отличить от песков какой-нибудь Гоби…

Попали мы в один батальон, хотя и в разные роты. Наши встречи сузились до «пыхнем после боевых». Заветное «когда мы вернёмся» не выветрилось из нас ни с дымом казённых «Охотничьих» (они же – «Смерть на болоте»: из-за картинки на пожелтелой пачке; сигареты третьего сорта Елецкой фабрики, цена шесть коп, термоядерная дрянь, но табак настоящий), ни с «Махоркой №3 лёгкой» из стратегических запасов (которую пока скуришь, все лёгкие выкашляешь). Правда, пришлось внести поправку на обстоятельства, поскольку с яйцами в сухпайке наметился полный голяк. Время до дембеля пошло в рейдах, проводках колонн, зачистках. Однако мы не теряли присутствия духа, веря, что благополучно сдёрнем из этого богом забытого, людьми проклятого края. Вернёмся туда, где вся жизнь впереди…

– «… С возвращением, герой-интернационалист!..» – подумалось при виде нацеленных в грудь стволов. – В Союз – шурави Ватан – ети его мать! Сейчас он тебя салютом встретит! Последним...»
К тому времени я был стреляным воробьём. Не боялся пули в упор. Паскудно только подыхать зазря…
И такая меня, братцы, тоска зелёная прокосила! Что называется, смертельная тоска. А за ней накатила злость. На языке вертелся сплошной мат. Но я смолчал. Понимал: сморожу лишнее – мигом отправлюсь к Аллаху, гной с кипятком хлебать. Хоть высказаться напоследок хотелось. Короче, стою, слова нужные подбираю, а они в глотке пересыхают…

– Стреляй! – опередил меня прапор. Рванул на себе тельник, заскрежетал зубами. – Сделай милость, отец!.. Прошения не прошу: виноват… Поил, кормил, одевал, обувал твоего пацана, а поди ж ты – не уберёг... Седьмой «двухсотый» в роте за этот год; седьмой! А до замены ещё, как до Китая раком…
Не могу… не могу больше в глаза твои смотреть! Лучше уж самому гикнуться... Чё вылупился? Давай, вали! Хоть я старшина, не командир. Отмучился он уже. На пару с твоим сыном. Летёха желторотый, двадцати трёх не исполнилось. Теперь его никому не расстрелять!..

В ответ почерневший от горя мужик опустил ружьё. И простонал: «Расскажи, как погиб мой... Только правду!..»

Сашка не стало на моих глазах. На триста сорок пятый день службы. В ущелье Мармоль бронегруппа батальона угодила в засаду. Головную БМП сожгли из гранатомётов. Механику-водителю повезло выбраться. Контузило, обгорел, но жив остался. Наводчик-оператор и командир – нет. Первая граната заклинила башню и люки; после второй полыхнула горючка; после третьей сдетонировал боекомплект…

Их не спасли бы, без вариантов: промежутки между выстрелами – секунды. Мне же почудилось – целая вечность. Может, и вправду так, ведь тот бой не кончится для меня никогда. Каждый раз, увидев во сне «бэху» Сашка, я ору: «Духи!..», несусь к объятой пламенем машине, взрыв – и шальная волна выталкивает меня из липкого кошмара в бессонную ночь.

Её остаток я сжигаю в трубке, вместе с крепчайшим самосадом. Однако выкурить из башки воспоминания не получается…

Басмоту рассеяли по горам, колонна двинулась дальше. У подбитой техники выставили боевое охранение. Вскоре подошла ремрота. Старослужащие-молдаване не заморачивались: плеснули в искорёженную «коробку» канистру бензина, чиркнули спичкой и выжгли внутри всё дотла. А по шабашу выгребли останки лопатой и разделили поровну, на два гроба…

– … На поминках было до того муторно, что первач шёл, как вода. Больше всех убивался прапор. После каждого стопаря этот псих контуженный приставал к отцу: «Не уберёг! Пристрели, старик! Хоть сдохну по-людски, в нормальном климате!..»

К ночи мы напамирились, прорыгались и задрыхли мертвецким сном; вповалку, на разбросанных по полу медвежьих шкурах. Но под утро прапор подорвался, вырулил со двора и хер знает зачем пошатался на просёлок. Там-то его и сбил лесовоз, мчавший при потушенных огнях ворованные колоды…
Поутру понаехали менты. ДТП со смертельным, следствие, протокол. Пришлось задержаться. Потом везти прапора на другой конец географии – на его Смоленщину. Поездом, перекладными. Ефрейторам в кайф по Союзу мотаться. А мне выть хочется. Тоска зелёная, до зелёных чертей. Дорогой бухаю, зверею. Решил побриться, глядь в зеркало – а щетина на скулах через одну белая…

Прапор же до бороды не дожил. Оказалось, ему было всего двадцать пять. Срочная, потом контракт; четыре года провоевал…

Короче, схоронил я его – и обратно за речку. С ефрейторами. Хоть их-то целыми довёз. Или они меня… А в батальоне сразу же удрал в поиск. Ожил. Но в отпуск только через два месяца отбыл: когда чуток попустило…

Я же с Сашком так и не попрощался. После рейда застал лишь его фото с траурной каймой на образцово заправленной койке. Сграбастал с неё пропахшую «Сашей» подушку, уткнул в проштампованную наволочку лицо, осел рядом, на табурет, и разревелся – в первый и последний за весь Афган раз…
«Деды» хотели построить раскисшего «черпака», но заглянувший на мой вой комбат кышнул их из палатки: «Пусть погорюет – злее будет!» Потом кто-то из «стариков» подогнал мне «косяк», я пыхнул и меня попустило. На время, но не с концами…

Не попустило меня. По сей день. Не могу навестить могилу, до которой каких-то семьсот километров. Мама Сашка ещё жива, и мне не хватает духа, чтобы ответить на застывший в её глазах вопрос: «Почему моего, не тебя?..»

Мне нечего ей сказать. Хотя я тоже погибал, и не раз. Однако мне подфартило. Впрочем, мне ли. Да и насчёт фарта не обольщаюсь. Я вернулся иным; совсем иным. Поэтому Шекспира за пояс не заткнул, Булгакова не перещеголял, а Нобеля мне не видать и в самом несбыточном сне…

Касаемо остальных обещаний, то изводить две сотни куриной продукции на метание по военкоматским кнурам я не стал. Не стоят их шкуры такой выделки. К тому же яичницу на сале обожаю. И если считаю яйца в своём холодильнике, то исключительно из экономии: с началом крайней войны цена на них кусается.
А дембельскую «парадку» храню в гардеробе. Вместе с боевыми регалиями. Выбросить на мусорку рука не поднялась. Пусть достаётся в наследство внукам-правнукам. Завещаю снести её старьёвщику, а на вырученные гроши помянуть деда-прадеда. На том и аминь моей славе земной…

– … Я тоже с «двухсоткой» поколесил! – завёлся за баранкой Серый. – В нашем автобате двое антифризом траванулись. Хоронить возил. Обоих. Одного в Поволжье, второго – на Урал. Три недели в Союзе прокантовался. Ништяк! Водяры попил, девок потрахал, триппер в Самаре подхватил, в Свердловске залечил…
– Повезло им! – обозвался Студент. – У них хотя бы могилы есть. А у моего папы… Мы с мамой, где только его не искали! По всей Чечне. Глухо. Наковыряли в Ростове, на запасных путях – там вагоны-рефрижераторы с неопознанными останками стояли – пару горстей земли. И подсыпали в гробницу прадедушки-фронтовика. Словом, сгинул мой батька. Безвестно. На своей земле…

– В чеченской, – уточнил я, вспомнив безымянного капитана и тех двоих в приграничном березняке. Они тоже считали мою землю своей. Теперь в ней лежат. Хотя, по большому счёту, она не их, и не моя. Наша. Наша общая земля; часть Земли – крошечного, по меркам Вселенной, шарика, утыканного частоколом пограничных столбов; продырявленного иглами газовых и нефтяных скважин; загаженного семью миллиардами двуногих, обезображенных интеллектом тараканов, которые никак не уживутся между собой. Одно движение чьего-то власть имущего пальца – и переполненный ненавистью шарик рванёт; разлетится на куски; осядет на задворках Вечности радиоактивным пеплом…

Чтобы этого не случилось, надо спасать его. Срочно, всем миром, ибо отсидеться за персональным тыном у своей хаты с краю не получится ни у кого, даже у пингвинов Антарктиды…

В этот миг трудяга «Спринтер» наскочил на колдобину, вытряхнув из меня абстрактный гуманизм. Все охнули, зачертыхались; затарахтела даже «Мечта патриота». Молчал лишь сержант, безмолвный свидетель нашей беседы. Будь он жив, обязательно ввернул бы в неё своё крепкое словцо. Но его уста смолкли навечно. А рванувшая из тела душа витала где-то рядом, прислушиваясь, что скажет о ней мир.

***

На похоронах больше говорили, чем плакали. Рыдала безутешная мать; голосила жена; ревела дочурка; давилась слезами сестра; даже тёща поминутно прикладывала уголок платка к повлажневшим глазам.

Поселковый голова – дородный местный князёк лет шестидесяти – перечислил над гробом, по его выражению, «все активы замечательного земляка». Как тот успешно учился, удачно женился, ударно трудился, сколько построил замечательным людям замечательных домов и дач. А по концовке заверил: усопший был настоящим патриотом. Значит, заслужил право лежать в родной земле. И не где-нибудь – на алее почётных захоронений. Правда, с недавних пор кладбище закрыли. «Население мрёт со страшной силой: друг на друге лежат. Однако перед закрытием внеочередная сессия поссовета… – голова зыркнул на поселкового секретаря – сисястую блондинку 35+ в алом сарафане и чёрной косынке; та утвердительно кивнула платиновой головой, – …зарезервировала несколько участков для почётных граждан. Каждый из них закреплён за конкретным человеком. Но для героя, отдавшего жизнь за единую Украину, мы изыскали возможность подвинуться. – Очередной утвердительный кивок. – Так что покойся с миром, дорогой дружэ, пухом тебе земля!..»

Торжественно кончив, голова промокнул вспотевшую лысину батистовым носовиком и отошёл к запаркованному на главной аллее «Рендж Роверу» . Освежившись ледяной «Боржоми», он продублировал сказанное опоздавшему к началу процессии телеканалу.

Следом, по протоколу траурного митинга, выступил замрайвоенкома – капитан под тридцать, с выпирающим из-под форменной рубашки пузцом. Дополнив речь предшественника свежей сводкой из зоны АТО, он громогласно заявил: сержант, несомненно, герой. «Это первая боевая потеря на весь район, товарищи, со времён Афганистана! – с гордостью подчеркнул он. – Первая из… – запнулся, чтобы не сболтнуть военную тайну, – …из нескольких сотен наших земляков, призванных в ходе частичной мобилизации. План по которой мы перевыполнили на сто два процента! Благодаря добровольцам. Таким, как павший. Он не посрамил наш край, с честью и до конца выполнив свой конституционный и воинский долг…» – замвоенкома перешёл к подробностям героической смерти сержанта.

— А ты её видел? Ты сам-то под ней ходил, крыса тыловая? Ты там был?!.. – рявкнул из толпы ротный десантников, – поджарый капитан с усталыми глазами, ровесник военкоматского. Он двинул к могиле, порываясь сказать ещё, но ему не дали. Путь преградили вооружённые до зубов менты в брониках. Сплюнув им под ноги, ротный молча отвалил в сторону, к своим бойцам – двум одинаково мрачным парням.

Пользуясь замешательством, к «Мечте патриота» из-под сине-жёлто-красно-чёрных знамён протолкнулся местный националист – чубатый молодчик в нулёвом, испещрённом патриотическими нашивками, американском камуфляже поверх вышиванки. И зашпарил, как из пулемёта.

– Шановне паньство, прошу уваги! Це тільки перша офіра у нашій священній війні за Незалежність. У Великій Священній війні з москалями. Але, коли треба, ми всі, як один, з честю поляжемо за Україну!

Ми – гайдамаки,
Всі ми однакі,
Ми ненавидим пута і ярмо.
Йшли діди на муки,
Підуть і правнуки,

За Україну життя своє дамо!.. – его песня сорвалась на крик: «Слава Україні! Героям слава! Герої не вмирають!..»

– Герої не вмирають... Герої не вмирають... – застонала толпа.
Мы же вынырнули из неё и причалили к горевавшей поодаль десантуре.
– Не рви душу, командир! Прими за Царство Небесное, – медвежья лапа сунула в капитанскую руку флягу с водкой. – Как он воевал, мы знаем. И как погиб. А главное – за что…
Горькая сорокаградусная забулькала по кругу. От могильной ямы повеяло слащавым дымком. Под ладан тучный поп в шитой золотом ризе гундел на старославянском что-то заупокойное.
– «Священная война…» Блядские патриоты! Их бы на передок! – завёлся один из мрачных десантников, щуплый малый с бешеными глазами. – В нашем грёбанном «дубке», который на боевых по швам разлазится. А они здесь окопались. В импортном прикиде. С флажками. Выгуливают свой героический геморрой! Я сам украинец, из Чугуева. На верность присягал. Украине. И, может быть, умру за неё. Но Родину любить – не флажком махать!..

– Герої срані! – поддержал его второй, опечаленный здоровяк. – «Герої не вмирають, герої не вмирають!..» Пиздьож! Вмирають. Справжні герої. Щодня. І не воскресають – ні на третій, ні на тридцять третій день…
Ми ж, якщо треба, теж здохнемо. Послані на забій. Без шансів на спасіння і воскресіння. Та хіба ми бидло безсловесне?.. – запрокинув голову, он загорлил поминальные сто грамм и протянул флягу Студенту. – Давай, волонтере! Коли знав нашого побратима – скажи за нього щось путнє. А ні, то не мороч яйця, пий мовчки…
– Скажу! – к моему удивлению, от полтишка юный абстинент и не поморщился. – Хоть я его и не знал. Но уверен: он был лучшим. Потому что первыми война выкашивает лучших. Тех, кто мог бы ещё жить и жить – не только для себя, – однако не пожалел живота своего за общую победу. Таких война убирает сразу. Иначе они победят её. Пусть даже ценой собственных жизней…

– Лучшие, худшие… Философия херова! – усталый капитан опять приложился к спасительной фляге. – У меня полроты мобилизованных. Тракторист, экономист, юрист, даже артист есть. После срочки забыли, какой стороной «калашмат» держать. А вспомнили – и все лучшие. Воюют, дай Бог каждому…
– Как говорится, не умеешь – научим… – вставил свой пятак бешеный.
– …не хочешь – заставим. Только заставлять никого не надо. Дерутся не хуже кадровых!..
Ротный посмурнел.
– З кадровими нашій роті не повезло, – вздохнул опечаленный. – Ще в квітні троє контрактників і один офіцер до сепарів подались…
– Скатертью дорога! – рявкнул капитан. – Пусть подыхают за свою Новороссию, суки продажные! На крутые бабки повелись, спецы! Хотя, какие они спецы… Вчера один звонил – спрашивал, как из «Иглы» стрелять. Послал его на х…й, за консультацией. А впрочем, даже, если бы хотел помочь – не смог. Я эту «Иглу» только на картинках видел. Как и замком… Надёжный был мужик. Правильный. Жил правильно и ушёл правильно, с пользой для дела…

– Не зря! – поддержал бешеный. – Значит, героем…
– Комбриг його на орден подав. «За мужність», третього ступеня. Посмертно… – вздохнул опечаленный.
– Маразм! – остервенел сухой (третьи сутки за рулём) Серёга. – Ну, заслуги, я понимаю, могут быть третьестепенными. Но мужество… Оно, как мужское достоинство: либо есть, либо его нет. Хотя сейчас далеко не всех, кто замаскировал свой зад штанами с лампасами, можно назвать мужиками! – ощетиненный подбородок кивнул на замвоенкома. Отойдя от могилы, тот щебетал соловьём в шестой айфон: «Слышу, зая, слышу! Потерпи, дорогая, пару дней. Завтра-послезавтра распихаю этих по частям – и рванём, рыба моя, на юга!..» – донеслось до нас сквозь бабьи причитания.

– Ты прав, брат! – Усталые глаза взяли военкоматского на мушку. – Вернёмся – спросим с таких сволочей. За всё. Вопросы к ним уже накопились…
– За что мы там подыхаем, пока они тут жируют! – выпалил бешеный.
– За что? – в крови юного абстинента забурлил алкоголь.
– Дерьмо вопрос! – облапил флягу сибирский медведь. – Во все времена солдаты всех армий гибнут за одно и то же. За Родину. Которой присягнули не щадить крови и самой жизни. Которая сама выбирает: кого, куда и когда послать на убой…

– Которая нас не забудет, но и не вспомнит! – выскочил из меня Афган.
– Так точно. За империю или республику, сильную или слабую, богатую или нищую, честную или лживую, правую или виноватую, любимую или осточертевшую. На своей или на чужой земле. Дал присягу – от неё ни шагу! Поэтому, коль Родина прикажет – пойдём и убьём. А надо – умрём за неё. С чистой совестью. И это не обсуждается!.. – после мощного глотка Толяндер протянул флягу мне; я молча осушил её. – Такая вот философия, братцы… Что ж, поп уже отбухтел – пора прощаться…

В скорбной очереди на моих висках вздулись вены. С оглядкой на давнюю, но тяжёлую и плохо залеченную контузию меня пропустили вперёд. На ватных ногах я подковылял к заложенной алыми гвоздиками «Мечте патриота», где на девственно чистом габардине застыл умиротворённый сержант. Казалось, после тяжёлого рабочего дня покойный досматривал сладкий сон. Вот-вот он откроет озорные глаза, подмигнёт, рассмеётся и скажет: «Ну и кино мне привиделось, мужики!..» А после сиганёт наружу, подбежит к выстроенной собственноручно кладбищенской часовне, поднимет завалявшийся на земле кирпич, расшибёт его своим пудовым кулаком и заорёт на весь белый свет: «Я живой, удостоверились? Я – живой!..»

Моя рука предательски дрогнула, но всё же приткнула два кровавых цветка у изголовья и зачем-то перекрестила мой лоб. Ожившие ноги шагнули в сторону, подальше от зияющей чернотой ямы, и чётко, как по уставу, развернули меня к побратимам.

В глазах ротного застыло: «Прощай…»; желваки бешеного скрипнули: «Отомстим!..»; опечаленный закусил губу до крови, вместе с «не пощастить – стрінемося»; Серёгин взгляд стал ещё злее…

А Студент заплакал. По варяжской щеке стекла безмолвная слеза. Капнула на шикарную полировку. За ней ещё одна, и ещё. Его прорвало, и слёзы полились ручьём. Мужские, горькие, искренние, раскаяния, злые, крокодиловы, – по обхваченному ладонями лицу было не разобрать. Хотя, по большому счёту, это не важно. Важно, что останется после в омытой ими душе…

Разрыдаться ему не дали. Сграбастав античные плечи, медвежьи лапы подтолкнули Аполлона от мёртвых к живым. И сунули под крышку гроба выуженный из командирского кармана «Кара-кум»...

Напоследок в расплавленной карамели небес громыхнул гимн и траурный салют. На месте зияющей черноты вырос пёстрый от венков холм – и жизнь потекла своим чередом. Людская волна хлынула с кладбища в поселковое кафе, на поминки. Разоблачённый поп по-хозяйски укладывал золочёные ризы в новенькую «Тойоту Ленд Крузер». Поселковый голова плотоядно подсаживал алый сарафан в персональный «Рендж Ровер». Развалившись на сиденье мобилизованного для нужд армии «Мицубиси Паджеро», пузатый замвоенкома трещал по телефону. Чубатый патриот возле камуфлированного «Ниссан Патрол» агитировал в добробат разбитных девчат, с которыми заигрывали курсанты почётного караула. Вездесущие мальчишки шустрили в густой траве, в поисках стреляных гильз.
На прежнем месте осталось лишь всемогущее солнце. Впрочем, и оно помалу слабело, клонясь от зенита к закату. Прожигало своим раскалённым глазом бесполезную земную суету. Досадуя и удивляясь, что ни войне, ни даже ему никак не удаётся испепелить вредную козявку с простым, как мир, названием – человек.


***


После прощания с сержантом нам предстояло расстаться со Студентом. По-людски; большинством голосов, поскольку с единодушием и на сей раз не срослось.

Серый упорно гнул свою линию, предлагая придержать залётного варяга в зиндане: «Закроем в гараже, присадим на яму и мамке фоты отошлём – хай башляет. Штук пятьдесят «зелени» срубим, на «партизанку». Не по беспределу: для Питера это не сумма. Продаст изолированную на Васильевском – на коммуналку останется. Как бабки получим, так его и отпустим. По чесноку…»

– А вскоре, – поддел я, – он снова на Донбасс притарахтит: копейку зашибать, на улучшение жилплощади!..
– Отставить! Закрыли тему, – высказался командир. – Прикиньте, как развоняется их пресса: «Злобные укры берут в заложники мирных россиян, крымских куротников!..» Слепят из дерьма конфетку и сунут её под нос ОБСЕ. Тут даже не торговлей людьми – международным терроризмом запахнет…
– Лады, разбежимся с недороссом краями, миротворцы хреновы! – огрызнулся с досады Серёга. – Зализывайте жопу «русскому миру». Только учтите: попадёте опять в его лапы – он панькаться не будет! Посдирает с вас шкуры, – живьём – натянет на барабаны и дальше помарширует. Эти юнкеры вас зубами загрызут!..
– Зае…утся пыль глотать, шакалы! – отбрил Толяндер. – Сейчас они свои шкуры спасают. Обкладывают их. Скоро капут…

В те дни верилось: победа не за горами. Пусть не малой кровью и на своей территории, но наша армия додавит врага. Обстановка в зоне АТО складывалась в пользу Киева; территория самопровозглашённых ЛДНР таяла с каждым днём; передислоцированные из городка в Донецк «новороссы» несли серьёзные потери в боях за международный аэропорт имени Прокофьева, чьё название стремительно выгорало до краткой аббревиатуры – АД…
Каждый мой день начинался с мониторинга вражеских соцсетей: на предмет «двухсотых». Юнкера в их числе не было. Не с руки новоиспечённому министру обороны, пусть даже самозваной, республики шашкой махать. Однако я знал: если дойдёт до генеральной рубки, он не спрячется за солдатские спины. Поэтому снова заклинал Судьбу, чтоб она сохранила грассирующий московский акцент. Для меня, по справедливости.

После нашего разговора я перестал демонизировать его. Но, как и прежде, он оставался моим кровником. А значит, несправедливо, чёрт подери, если его кавалергардскую башку продырявлю не я, а кто-то другой. Без разницы – свой или чужой…

Пока же ещё одно чужеродное тело мирно дрыхло в гараже, на тюках с отстиранным Юлей-чистюлей шмотьём.
В дороге Серёга порывался натянуть на Студента балаклаву. Задом наперёд: «Шоб нашу дислокацию не срисовал».

– Пущай зырит, раз глаза открылись! – осадил его пыл командир. – А ежели невзначай в ФСБ стуканёт, я его из-под земли достану. Раком, на пузе, а до Питера доползу. И самолично вздёрну тебя на мачте «Авроры». Понял? – античная голова согласно кивнула и осталась не зачехлённой…

А впрочем, грядущей изменой не пахло. К половине четвёртого запахло крепчайшим кофе.
За ночь мы собрали варяга до резинки от трусов. Я заныкал на дно залатанного рюкзака вышиванку, – подарок старлея – зашил в линялую штормовку пакетик с осколками. Толяндер смотался домой – за пляжной панамой made in Ялта. Серый починил разношенные «адидасы»: «До Питера пёхом дотопают, зуб даю!..»

– Маскировочка что надо, – постановила батальонная разведка. – Подъём, турист, московский скорый проспишь!..

Пока старый кардан прогревал у гаража «москвичок», а питерский акцент обжигался пахучей «арабикой», таёжный шатун и я присели на Юлькиных тюках – потабачить на дорожку. Сладковатый дымок стратегического «Лигероса» клубился через распахнутую дверь, смешивался с бензиновым чадом и навсегда растворялся в предрассветной мгле…

После доброй затяжки меня, впервые за эту войну, охватило полнейшее умиротворение. Я вновь испытал кайф от того, что дарю человеку свободу. Помню, во время службы в угро всякий раз искренне радовался, когда отпускал невиновного, с которого сняли все подозрения, на волю. Понимал: хоть я и не Господь Бог, но всё же могу даровать ближнему то, без чего человека и человеком-то не назовёшь. То, что для помилованного смертника важнее самой жизни. Ведь пожизненное заключение – лишь отсрочка исполнения приговора. Расстрел длиною в жизнь: ежеминутный, собственноручный. Свобода же даёт шанс умереть вовремя – не раньше, чем исполнится наше предназначение на этой грешной Земле…

Перед крайней тягой я посмотрел на Толяндера. Он – на меня. «Нам зачтётся, старик, – лучились его стальные, с таёжным отсветом, глаза. – По любому. Не на этом, так хоть на том свете. В лучшем мире, где уже давно те лучшие, с кем сводила нас когда-то Судьба…»

– Светает. – Медвежья лапа удавила «бычок», сунула за пояс «наган». – Пора! Выдвигаемся...
На исходную – приграничный полустанок, с которого начался наш боевой путь, – мы вышли ранним утром. Настолько ясным и тихим, будто не было, и нет войны…
Серый остался в машине: прикрывать тыл.

– Повезло тебе, пацан – на правильных дядек нарвался! – ощетиненный подбородок кивнул на подельников. – Топай отсель. И больше не вертайся, пока весь этот шухер не уляжется. А вернёшься – лично уложу. Эх, пацан! Знал бы ты, с каким удовольствием я прикопал бы тебя вон в том березнячке! Да, видать, не судьба…
Так шо вали, пока я добрый! Хотя… стоять! С меня причитается. Украинский сувенир. Как говорится, на добрую память…

Высказавшись, Серёга и вправду подобрел. Достал из бардачка CD-диск и протянул Студенту. – Песня. Новая. Моя. Под гитару. За жизнь. Послушай – может, чего и уразумеешь, грамотей!..

«И когда только записал, чертила полосатый! – позавидовал я. – С марта из-за баранки не вылезал!..»
Меня же в тот год хватило лишь на ежедневник, испещрённый расценками, адресами, телефонами, позывными. Изредка удавалось чиркнуть в него путевые заметки да кое-какие мыслишки. На иную писанину не оставалось ни времени, ни сил…

– «Цыганочка» с выходом переносится на после победы. Кто зашумит – ноги из жопы повыдёргиваю! – главный концертмейстер нашего трио сверился со своими «Командирами». – Их беспилотник уже на базе. До подхода «зелёных» полчаса. Пошли!..

Стараясь не звенеть даже капельками росы, мы растворились в массиве «зелёнки»: я впереди, Студент – за мной, Толяндер – замыкающий. Сквозь густую листву за нами наблюдал лишь сонный глаз вездесущего солнца, да редкие птицы спокойно чирикали о передвижении трёх безвредных чужаков. Пернатые апатриды без какого-либо гражданства. Абсолютно вольные в контролируемых ПВО небесах. С высоты собственного полёта им насрать на мышиную возню двуногих тварей – с их военными доктринами, идеологиями, религиями, моралью и прочей грязью, из которой и ласточкиного гнезда не слепить…

В березняке пахнуло сыростью. Заядлый грибник, я пошарил глазами в поисках редких в то лето подберёзовиков. Мой взгляд скользнул по влажной земле и нырнул в промоину, где мы прикопали российского капитана. Его тайную могилу устлал украинский барвинок, надёжно замаскировав её по всему периметру. Видно, лихой мужик был, раз казачий цветок к нему сам приблудился...

Ненависти к покойному я не испытывал; ни тогда, ни сейчас. Хотя, если бы в тот момент столкнулся с ним вживую, без раздумий убил бы ещё раз. Ничего личного, кэп, только война. Пока она есть, нам двоим не жить. Кто-то один должен прорасти травой. Впрочем, не факт, что и второй дотянет до победного конца…
И всё же эта паскуда нас не получит. Я ведь ещё дышу, а ты приходишь ко мне по ночам: выкурить одну на двоих. За трубкой мы мирно беседуем обо всём. О том, что могло бы быть, и о том, что будет, когда и праха от нас не останется. Ты знаешь это лучше меня: твоя душа витает в безбрежном океане Вечности. Она уже отмучилась, моя – нет, поэтому мне приходится верить на слово: твоему Слову. Не тому, что приписывают ветхозаветному бородачу (пусть он даже копиенный мохнорылый подъесаул), но которое само Бог. Ибо с него всё началось. Им оно и закончится…

Впереди чуть слышно зашелестело. Я замер, поднял руку и присел. В метре от меня мелькнул рыжий хвост. Потревоженная лиса скрылась в заросшей орешником балке у самой границы.
Пару минут мы напряжённо вслушивались в тишину, однако лая пограничных собак не последовало.

– Дальше – самостоятельно, – проинструктировал Студента матёрый контрабандист. – Влево за балкой – свекольное поле. Это уже Россия. Но от радости не скачи. Оцени обстановку. И, если всё чисто, дуй в лесозащитную полосу: восемьсот метров на северо-восток. За ней просёлок. Выберешься на него, оттуда – в посёлок и на железнодорожную станцию. Сразу туда не суйся. Сначала заглянешь к надёжному человечку. Передашь привет от Сибиряка. Он подсобит с билетом, – медвежья лапа втиснула в потную ладонь пачку рублей. – Тут с его интересом. Оставь себе четыре штуки; до Питера на чай с булками хватит. Остальное отдай.
Потом чеши в местную больничку. Спросишь доктора… – генеральный спонсор перехода засветил новый контакт и три сотни баксов, – … который за эту сумму нарисует справку, что ты пролечился в стационаре от бешенства. Начнут в ректорате проверять – не бзди: он подтвердит. За всё договорено…

От такого расклада Студент обалдел до потери речи. Но командир вдолбил в его подкорку имена, пароли, явки. Заставил повторить и лишь после этого вернул ему родной паспорт с айфоном.

– Активируешь в поезде, не раньше. Доберёшься – дай знать. Теперь о главном. Попадешься – не вздумай играть с ФСБ в несознанку. На моей памяти Контора и покрепче парней раскалывала. Говори правду, только правду и ничего, кроме правды. Ссылайся на Первого. Может, поможет. А о нас забудь. Словно и не было таких в твоей биографии…

– Я вас, папаша, никогда не забуду! – питерский акцент заволновался, как штормящая Балтика.
– Тише! – шикнул я, пока сантименты не хлынули, будто Нева в наводнение. Он замолк. Я же достал из ножен капитанов тесак. Глянул на Толяндера; тот кивнул. – Отличный клинок! Правда, немного подпорчен… – большой палец прошёлся по отметинам на рукояти; на одной задержался, но соскочил. Я вложил нож в ножны, а их – в потную ладонь. – Владей! Только впредь используй строго по назначению: «Гуцульской» колбаски порезать, российского производства. На крайняк – от бешеных сук отбиться…

– Оружие не дарят… – смутился Аполлон.
– Само собой. С тебя монета! – улыбнулся Толяндер. – Железный рубль по «Веб-мани» пришлёшь. Адрес прежний: украинским партизанам, до востребования.
– Я верну… – завёл шарманку питерский акцент.
– Куда ж ты денешься! И с процентами. Напишешь новейшую историю государства Российского. Справедливую. Тогда в расчёте. А сейчас, блудный сын, ступай к мамке. Надоел ты нам тут похлеще горькой редьки! – лучились стальные глаза. Обняв Студента за плечи, Толяндер крутанул его и легонько, по-отцовски, подтолкнул в спину. – С Богом, если он нас ещё слышит... Ступай с миром, сынок. Иди с миром!..



Часть третья







Что же это был за поход?..
Что же это был за народ?..
Или «жизнь» и «смерть» в этот год
Понимались наоборот?..

Леонид Филатов

***

Переброска через границу прошла удачно. Кроме маленького недоразумения. При отходе на исходную обнаружилось: обломался мой нательный крестик. Его стёртое ушко передавил офицерский жетон - новодел с личным, времён службы в МВД, номером. Под натиском стали податливое серебро треснуло, и миниатюрное распятие под маскхалатом незаметно соскользнуло с груди вниз. Вывались оно наземь – могло превратиться в железный вещдок, грозящий изобличением. Однако туго затянутый ремень задержал его на липком от пота животе.

Пропажа отыскалась, и мы вовремя убрались из «зелёнки». Спрятав крестик в карман, я облегчённо выдохнул: «Проехали!» Но в городе командир первым делом притормозил Серого у храма киевского патриархата. И наказал мне: «Сходи! На войне ведь, сам знаешь, атеистов нет. А мы пока придавим на массу: минут по тридцать на каждый глаз...»

– Смотри, в христосики не завербуйся! – хохотнул наш партизанский зампотех.
– Иди ты! – огрызнулся я и нехотя вылез из продутого попутным ветерком «москвичка» в липкое июльское пекло…

Ничего не поделаешь: приказы не обсуждаются. Мне пришлось согрешить против своих убеждений и переступить церковный порог.

В нос шибанул запах ладана, настоянный на прохладе свежевымытых полов. Лавка с церковной утварью при входе оказалась закрытой на «буду за 5 хвилин». Осмотревшись, я увидел, что очутился один посреди сверкающего сусальным золотом великолепия. От суточных бдений моя башка раскалывалась; шальные мысли выскакивали из неё, как черти из табакерки. Пытаясь хоть как-то унять их, я подошёл к иконе: с ликом того, из-за кого, разуверившись в Боге, не выбросил свой крест…

Уверен: воскресни, он бы зачистил под ноль все христианские храмы всех конфессий. От христо-продавцов, спекулирующих его именем точно майками с Че Геварой. Будь он действительно сыном Божьим, давно бы так поступил. Увы, за две тысячи лет второго пришествия не было, и нет. И не предвидится, даже если кроме него в остальное уже не верится…

Поэтому лично я верую в земного Иисуса. В сына человеческого: ранимого и гонимого, треклятого и распятого. Чей тленный прах, смешавшись с пылью времён, действительно воскрес: не в евангелиях – в миллионах неприкаянных душ…

До войны меня занимала идея романа о нём. Хотя воплотить её в слово я так и не смог. Для этого не хватило триста у. е. ежемесячно, – на откуп от в-семье-денег-нет-а-взрослый-мужик-дурью-мается – решимости похерить редактуру, корректуру и прочую халтуру, но главное – ощущения настоящей свободы.

В итоге от скисшего в голове текста осталось одно название: «Иисус по прозвищу Христос». Да кое-что сокровенное о замечательнейшем из людей. Который, в отличие от остальных, смог. Ведь параллельно с ним по Земле обетованной рейдировали полчища самозваных мессий. Все они проповедовали Царство Божие; многие исцеляли; за некоторыми следовали толпы поклонников; однако лишь он отважился исполнить предназначенное. По-солдатски честно: сделал что должно, а дальше будь что будет. Безоружный, он был не жертвой – бойцом. Ибо смертью смерть попрал. Принял на себя чужие грехи, как покойный сержант осколки. Отмазал всех и каждого, на веки вечные. В том числе – нас двоих, распятых рядом с ним…

Вспомнив, что Юнкер верующий, я опять пожелал ему дожить. Если не до Страшного, то до праведного суда от моей руки. Верил бы – помолился за его здравие, ибо Христос велел прощать даже врагов. Однако не стал лукавить: веры во мне осталось, как в пробитой фляге – на самом донышке...
Меж тем меня тянуло на откровение. Поговорить; по-человечески; с Иисусом; с глазу на глаз. Не вышло – у вездесущего Бога в Его доме везде свои уши…

Тогда, отчаявшись, я решил высказать этому старпёру всё, что о Нём думаю. Однако передумал. Не потому что убоялся Его гнева. Атеисту - рецидивисту вроде меня без толку изливать душу судье, который всегда готов снизойти до чистосердечного раскаяния, но каждый раз осуждает на адские муки…
Впрочем, как говорится, а судьи кто. Я-то знаю: Его мохнатое рыло в конкретном пуху. Да и не пристало оперу – пусть даже отставному – откровенничать с душегубом, спланировавшим убийство своего единственного наследника. С Богом-паханом – главарём вселенской мафии из отрёкшихся петров, отпетых иуд и прочих христопродавцев в рясах и ризах…

За сим вместо словесных предъяв я с тихим остервенением всматривался в икону кисти неизвестного богомаза. Канонизированный Христос ни капли не походил на земного Иисуса: умника и балагура, любителя выпить и закусить. Который в расцвете сил забросил кормивший его плотницкий топор и двинул туда, куда изначально стремилась неприкаянная душа. Окружив себя дюжиной таких же жизнерадостных тунеядцев, как и сам, стал учить, как жил, и жить, как учил: странствовал, чудил, возлежал, преломлял хлеб, закусывал рыбой молодое вино, которое не лил в ветхие меха, но наполнил им обветшалый Завет изовравшихся предков. А кагале погрязших в грехах соплеменников дерзнул явиться не первосвященником, даже не пророком – сыном Божьим…

За это она его и распяла. С молчаливого согласия Царя Небесного. Ибо без Него по любому не обошлось. Не пожелал Он делиться престолом с «царём израильским», чей рейтинг зашкаливал. Испугался, всемогущий, что прозревшая паства объявит Ему импичмент, провозгласив Богом простого смертного, из чьих рук и обычная вода – марочный «Кагор».

Оттого и убрал конкурента. С нечеловеческим цинизмом и коварством. Не расстрелял, поелику к тому времени не сподобился создать порох, а подневольными солдатскими руками приколотил по живому к позорному кресту, как отъявленного бандюка. И по шабашу надоумил твердолобых подельников-фарисеев избавиться от трупа: мол, нету тела – нету дела. А перебздевших, на всё согласных «шестёрок»- апостолов – объявить о «воскресении сына Божьего», чем обелить Его деловую репутацию…

Далее именем Христа Он сотворил столько благодати роду человеческому, что тот не выхаркает её до скончания дней. Кровью, уверовав от безнадёги в поповские сказки. Дескать, герои не умирают: все павшие в праведном бою за святое дело попадают в рай. И оттуда защищают нас – покуда мы с Божьей помощью не воздвигнем на Земле рай земной, в коем воцарятся вечный мир и благоденствие…

Насчёт героев не знаю – античным полубогам на том свете пока не представлен. На этом же прослыть настоящим героем рисково. Особенно в наших палестинах, где за «шмат гнилої ковбаси» пополам с предвыборной гречкой чёртовы кугуты сожрут с потрохами любого небожителя. А на десерт закусят грядущим мессией; и не подавятся.

О рабской солдатской доле и разговора нет. На моей памяти пали тысячи, которые могли ещё жить и жить. Сашко, Андрей, танкист-тракторист, Шахтёр, сержант… по воле Божьей они ушли в землю, на съедение могильным червям. Однако мир и благоденствие на их костях не воцарились...

За что они пали, я в курсе. Во имя чего – вот вопрос. Неужели потому, что «так угодно» Ему? «Бог дал – Бог взял» – если этот всеблагой сумасброд действительно есть, то Он страдает хернёй. Зачем было вдыхать жизнь в кусок неодушевлённой глины, чтобы потом собственноручно вышибать из него этот самый дух. Выгоднее пустить райский глинозём на алюминий. Накрутить колечек, наклепать цепочек и посадить на них во славу Божию всех ангелов бесплотных. Дабы никто из небесного воинства больше не дерзнул подняться выше своего главкома. И не нагадил, дьявол, сквозь Его сияющий нимб на Его сиятельную плешь; не искушал рабов Божьих – тех, кто из глины вышел и в неё вернётся…

Он не сподобился даже на это, творец. Так зачем он вообще сдался, если не способен прекратить длящееся от начала времён «убей и живи»? А может, не хочет. Ибо, не отведя руку Каина от Авеля, по сути, благословил извечное братоубийство. Тогда надо кончать и его. Ныне, присно и во веки веков…

Моё «аминь» совпало с чужим «Слава Йсу!», от чего меня передёрнуло, как автоматный затвор. На пороге возникла строгая тётка в тёмной косынке – продавщица. Зайдя за прилавок, она пересчитала вытащенную из-под него кассу и оценила подкарауленного врасплох покупателя.

– Вот, – я показал ей испорченный крестик. – Облом. Видать, порядочно нагрешил…
– Звичне діло, – обозрел нас её строгий глаз. – Зносився. Купуйте новий…
Ловкими движениями продавщица разложила передо мной с десяток крестов: золотых, серебряных, латунных, деревянных. Даже кожаный. Повертев его в руках, я сокрушённо вздохнул.
– Мне бы попрочнее. Чтоб донести до конца, до самой Голгофы…
– Побійтесь Бога! Вічного на Землі немає нічого: ні хрестів, ні людей. Із міцних раджу оцей, – указующий перст ткнул в блестящее распятие с литым ушком. – Нейзильбер. Міцніший за срібло. З нього тепер навіть ордени штампують. Ми таких дві коробки в АТО передали. Солдатикам, Господи поможи! – строгое троеперстие перекрестило тёмный лоб. – Бо воювати без Христа не годиться…

– Сколько? – я расстегнул кармашек маскхалата.
– Тридцять п’ять. Братимете – п’ятірку збавлю. Бо ви, бачу, теж туди зібрались…
Выложив за сверкающего, как новая медаль, Иисуса тридцать гривен, я пулей поспешил к заждавшемуся у ворот «Москвичу»; даже лоб на выходе не перекрестил.
– Порядок? – буркнул кемаривший Толяндер.
– Явился! – обрадовался заскучавший Серёга. – А я, грешным делом, подумал, что тебя уже в монахи забрили.

Ну, покажь! – сверкнул золотыми фиксами взамен съеденных афганским авитаминозом зубов. Рассмотрел моё приобретение, хмыкнул. – Беспонтовая цацка. И Христос на ней сепарский. Зацени!..
Надев очки, я перевернул крестик. И вместо щирої української прочёл на обороте: «Спаси и Сохрани».


***

До Питера Студент добрался в целости и сохранности, о чём маякнул мне в личку:
«Я ДОМА! Спасибо, мужики! И от мамы. Пришлось ей кое-что рассказать. Переплакала. Теперь молится. За вас. Освободитесь – милости просим. Примем, как родных.

P.S. Доку салют. Смотрел, как он велел. Германия – Аргентина 1:0. Меркель на «Маракане» скакала от радости. А ПТН тянул мазу за Аргентину. Типа, Британия ей за Фолкленды ответит. И пролетел, как фанера. Не только над Парижем. Отныне ему на «Фарнборо» путь заказан. Однако в проигрыше снова Россия…

P.P.S. Папаше земной поклон. Справка прокатила. Буду должен. Но рассчитаюсь. Железный рубль за мной не заржавеет. На защите сошлюсь на новейшую историю. Авось не сошлют.

P.P.P.S. Особое спасибо братишке. По сравнению с ним чувствую себя последней сволочью. Придёт время, в глаза ему об этом скажу. А вышиванку ношу, не снимая. Так и передайте».

– Лишь бы дров не наломал, стиляга!.. – обеспокоился Толяндер.
– … А то в тайгу загонят, на лесоповал, – мрачно съязвил Серый. – Хотя, Сибиряк, ты его и оттуда вытащишь. И охота тебе мозги парить за какого-то недоросса! Он тебе кто?
– Человек!

Серёга надулся и заглох. Но через пару секунд взорвался.

– «Милости просим…» Ох…еваю с этих вежливых людей! Хай лучше сразу в «Кресты» пригласят. Примут нас так, шо мама не горюй!.. – Рытвины на его морщинистом лбу превратились в траншеи. – Выходит, мы рисковали шкурами за «спасибо»? Оно сейчас дешевле хера ишачьего. А ведь бабло у нас в руках было! Живым весом. Та к Неве сплыло. Короче, видал я его мамку с её кацапским бозей! Хотя… на фотах бабец шикарный. Может, натурой рассчитается? – Старый дальнобойщик заржал, как строевой конь. – Слётал бы к ней прямо сейчас. – По траншеям будто каток прошёлся.

Мы подоставали друг друга казарменными задрочками, но до рукопашной не дошло.

– Заткнулись! Иначе языки отвинчу. Лучше прикиньте, как засадить по самую шляпку немытой Рассее, которая прётся нас раком поставить, – лапищи шатуна зашуршали свежей картой. – С завтрашнего дня меняем маршрут…

Командирская логика оказалась как всегда бронебойной. Основную из поставленных задач наш «колхоз» выполнил. В обмен на обмундирование, провиант и медикаменты мы натаскали боекомплект на партизанский отряд численностью до взвода. Большего из наших подшефных не вытянешь. Из-под городка их раскидали по разным секторам зоны АТО. Так что с волонтёрством подвязываем. Наматывать сотни километров, в надежде разжиться магазином автоматных патронов или парой ручных гранат, накладно – за три месяца война сожрала две трети нашего стартового капитала. И стрёмно: на тыловых блокпостах тотальный шмон на предмет оружия-взрывчатки. Под Изюмом лютуют реабилитированные харьковские гаишники; с этими шакалами хрен добазаришься. А за Артёмовском штатским вроде нас дорога заказана. Дальше – фронтовое Дебальцево. На очереди, судя по ожесточённым боям за аэропорт, Донецк, где закрепилось ополчение во главе с Юнкером. Операция по его устранению по-прежнему актуальна, но практически невыполнима: большую шишку самопровозглашённой республики охраняют круче иных президентов. Поэтому ликвидацию фигуранта придётся отложить: до личной встречи...

– …в московской студии «Жди меня»! – хохотнул Серёга.
– Отставить ржачки! Надо будет – и туда доберёмся. Пока же хода на сопредел нет. К «ленточке» перебрасывают элитные части со всей федерации. Даже морпехов с ТОФа пригнали. По данным Киева, группировка противника насчитывает до сорока тысяч личного состава, – острие командирского карандаша прошлось по испещрённой отметками линии госграницы. – В Курске разгрузили эшелон танков. На аэродром под Валуйками передислоцирован полк КА-52. Напротив Волчанска развёрнуто до дивизиона РСЗО. В Центральном военном округе РФ мобилизуют запасников. Якобы на сборы, для овладения новейшей военной техникой. Курские и белгородские фермеры получили указание о досрочной уборке урожая.

Для блезира Кремль объявил о военных учениях. На самом же деле и ежу понятно: заканчивает подготовку к широкомасштабному вторжению. Его первый этап уже начался. В Луганск зашла колонна из «военторга». Мимо наших пограничников. Те, отрапортовав по команде, выложили в Сеть видео прорыва. Всё, что смогли. Глупо переть со стрелкотнёй против ста единиц боевой техники с кадровыми «ихтамнетами». Которые больше не маскируются под туристов-контрабандистов – заходят к нам, не таясь, с полным БК, сотым «калашом» наперевес, сигаретой в зубах и смартфоном в руке: крутое селфи «вКонтакте» выложить.

Однако на нашем участке, – острие карандаша упёрлось в изгиб вогнутой к городу дуги, – движения по-прежнему не наблюдается. Поэтому довожу два варианта дальнейших действий. Первый: крепить боеготовность и ждать. – Серый и я скрипнули зубами. – Понимаю, мужики. Самому грёбаное «ни мира, ни войны» осточертело! Быстрей бы уже… хоть на душе полегчает…

После глубокого вздоха командирский бас снова зазвучал чётко и ясно. – Вариант два: переходим к активным действиям. В означенном районе…
Остриё карандаша ткнуло в Краснопартизанск, по «нитке» скользнуло до Дьяково и мимо Ровеньков вернулось в исходную точку.

– … Сектор «Д». Оперативная обстановка там – полнейшая жопа. КПП «Изварино» и «Довжанский» раздолбаны вражеской артиллерией. Погранцы, пехота, десант и спецназ удерживают позиции: без воды, еды, БК, с приказом «держаться до последнего». Кроют их с фронта крупным калибром. А с тыла боевики добивают.
Таким образом, вырисовывается котёл, в котором вот-вот сварится объединённая группировка «Кордон»: тактические группы четырёх механизированных и одной десантной бригады, полка спецназа и сводного отряда пограничников. Впрочем, вы и сами сегодня всё видали и слыхали. Подыхать буду – не забуду!.. – командирский бас умолк на внеочередной перекур…

***

Увиденное и услышанное в тот день вцепилось мёртвой хваткой и в мою память.
С утра мы заехали в госпиталь. Посаламкались с Доком, проведали старлея и вручили кулёк сладостей подопечному Марии Петровны – Игорьку.

В кабинете военпсиха нам повстречался ещё один пациент: тщедушный солдатик – совсем юнец – в застиранном медицинском халате, с тонкими нервными пальцами, со свинцом бессонницы под беспокойными, слегка навыкате, голубыми глазами.

Доставили его транзитом через Днепр, из-под Зеленополья. Близ этого маленького (всего сто пятьдесят душ) сельца на юго-востоке Луганщины базировалась тактическая группа механизированной бригады. В Гражданскую войну железной. В Отечественную – орденоносной. А в эту – наспех отмобилизованной, наскоро обученной и спешно переброшенной из цветущего Прикарпатья в выжжённую артогнём степь: заткнуть дырки в державном рубеже львовскими и тернопольскими мужиками, смытыми волнами мобилизации с обжитых берегов Днестра и Серета. Городскими и сельскими; образованными и неучами; трудягами и лодырями; женатиками и холостыми; зрелыми и молодыми; а то и почти детворой…

– У вас нема лопати? – озадачил он нас вместо «здравия желаю». И, не дождавшись недоумённого «на хера», попросил: – Привезіть, будь ласка, лопату! Буду копати. Окоп для стрільби лежачи. Потім – з коліна. Далі – повного профілю, траншею, а в ній – бліндаж. Відтіля прорию тунель. Довжелезний, до Віденської опери; щоби прямо в оркестрову яму виходив. І по ньому забіжу із клятого Даунбасу. Назавжди. Выпалив это, он схватил тряпку, смёл со стола на совок крошки овсяного печенья – закуска к чистейшему медицинскому – и пометелил за порог.

– Лопату у завхоза возьми, он в курсе. Поработай часок на клумбе, – озадачил его вдогонку военпсих. – Почву как следует подготовь. Мы туда ещё бархатцев, которые чернобривцы, подсадим. И голубей во дворе покорми. Только дождись, когда мой любимец – чубатый – прилетит…

Занюхав полтишок папиросой, полковник полюбовался нашими оторопелыми рожами и спокойно кивнул на дверь. – Что, нормального психа не видели? Не бздите: он абсолютно безвредный. Цветочки взрыхлит, с птичками поворкует. Приступ пройдёт – и в означенное время будет, как штык. Скоро домой поедет. Отвоевался…
На днях их опорник «градом» накрыли. Из России, врасплох. Затем луганские добивали. Технику почти всю сожгли. А личный состав… Если верить не сводке, очевидцам – не меньше полста «двухсотых». Больше сотни «трёхсотых» по госпиталям раскидали. Говорят, от увиденного даже бывалые медсёстры в обморок падали. У одного полчерепа снесло, от другого полчеловека осталось. Словом пушечное мясо в любом виде: фарш, жаркое, бефстроганов, отбивные с кровью и прочая, нашпигованная осколками, но ещё тёплая, умоляющая о спасении, человечина...

Этому же дико повезло: руки-ноги целы, голова на месте. Правда, крыша местами протекла. Он ротный санитар, раненых сопровождал. В Днепре начал про лопату буровить. Порывался копать ложкой и миской. Местный врач, мой бывший интерн, два дня над ним бился: думал, симулянт. Когда понял, что тот не косит – хотел, грешным делом, на сульфазин присадить, да вовремя обо мне вспомнил. Переправил попутным бортом сюда. Ну а я хлопца к себе определил, – военспих кивнул на топчан под нами. – Чтобы в палате не задрочили. С месяц подержу, пока документы оформлю. И в Киев направлю, на ВВК – их парафия. Пусть комиссуют. Вчистую. Ведь если снова отпустим его туда – хана…

Кабинет оккупировала угрюмая тишина.

– … Клинический случай, – едкий дым питерского «Беломора» поплыл к потолку. – Но не безнадёжный. Отнюдь…

Военпсих извлёк из шкафа несбыточную мечту моей юности – кассетный магнитофон «Панасоник».

– Бакшиш. От благодарного пациента. Взамен моего убитого «Протона» с Леонтьевым, Антоновым и Николаем Гнатюком – помните такого?

– Птица счастья завтрашнего дня,
Прилетела, крыльями звеня,
Выбери меня, выбери меня,
Птица счастья завтрашнего дня!..
– Склерозом не страдаешь, – старый полковник плеснул в Серёгин стакан бонусные двадцать капель. – Так вот, апробированная метода. Для начала я заставлял пациента подвывать: «Мой дельтаплан», «Море, море…». Потом поверх шлягеров выговаривать Афган. Подвывать и выговаривать, выговаривать и подвывать. Семь кассет на него извёл – импортных, япона мать, – пока положительной динамики добился. А по концовке дал молоточек невропатолога и приказал расхуярить всю эту музыку, вместе с «Протоном». Помогло. Сейчас в порядке: женат, две дочери, уже дед…

Может, и с этим споёмся. Я ему кучу всего записал: от «Океана Эльзы» до Сердючки и прочих «поющих трусов». Жаль мальца. Впечатлительная натура, с музучилищем в анамнезе. Срочную в оркестре трубил, по дембелю на органе играл. В костёле. После повестки исповедался настоятелю. Мол, не могу в людей стрелять. А ксёндз как гаркнет: «Ти що, скурвий сину, не бажаєш захищати Вкраїну?!..» Помолился напоследок, поскулил втихаря и пошёл – куда деваться…

Раздавив окурок в пепельнице, энергичная рука потянулась за следующей «беломориной».

– В части глохнувшего от автоматных очередей стрелка наградили позывным Бетховен. И, как идейного трезвенника, определили в медпункт: стеречь казённый спирт. Однако вскоре, как патологически честного, слили в АТО...

Дальше пусть сам обо всём расскажет, – военпсих щёлкнул клавишей, и «Панас» захрипел глухим, смертельно усталым голосом:
– … Добиралися ми туди, мов на волах. Майже весь червень. Залізницею до Новомосковська, далі своїм ходом. Швидше пішки дійшли б. Двадцять кеме до полігону повзли зо дві доби. «Броня» ламалася – суцільний металобрухт. Із трьох Т-64 один вийшов із ладу майже одразу; другий їздив, та не стріляв; третій – стріляв, але не їздив. Вже у Зеленопіллі його намагалися полагодити. Одначе під час ремонту він запалав і рвонув, разом із евакуатором. Зараз, звісно, все на обстріл спишуть…

Отож, дісталися ми, значить, полігону. Потинялися по ньому без діла. Потім знову загрузилися на платформи і рушили до якоїсь станції – здається, Комиш-Зоря. Звідти маршем на Амвросіївку. Тиждень просувалися понад кордоном, – поволі, щоби, бува, в Росію не заїхати – поки, нарешті, допхалися до місця базування: кілометрів за п’ятнадцять від окупованих Ровеньків.

Стали ми там, між посадок, у полі, на високому пагорбі. Шпиталь розгорнули, навіть кінотеатр просто неба. Замість траншей… Нашвидкуруч нарили мілких ямок, калічним паліччям зверху прикрили, декілька мішків з піском зверху кинули – все, упоралися. Кіно, та й годі!.. Кілометрів на двадцять видко. І нам, і ворогу. Щоправда, той, аби краще розгледіти, безпілотники запускав. Цілісінькими днями над нами кружляли. Одного вдалося збити. Гарний апарат, нам би такий. Табір із нього, як на долоні. Намети рядочком; техніка поблизу них; ящики з боєприпасами. Ідеальні мішені. Заїкнулися про те офіцерам, а у відповідь: «Не вашого ума діло! Без паніки: арти у сепарів катма, а поперти в лобову не наважаться…»

В лоб москалі дійсно не перли. Одначе метушилися добряче. Товклися у навколишній «зеленці»: завозили щось. Наші зенітники хотіли їх шугонути, та начальство заборонило. Мовляв, не устрявайте – нам тут тільки війни бракує!..

Тяжёлый вздох. За ним ещё один.

– Детсад, а не базовый лагерь! – прорвало Толяндера. – Кинофестиваль, их мать!.. Окопаться первым делом, по самую макушку. Капониры, блиндажи в три наката. Это же азбука! Ну, сколько можно её повторять? И каждый раз – кровью…

В ответ «Панас» тяжело выдохнул.

– …Той день став найчорнішим у моєму житті. На світанні одинадцятого липня ми чергували у медичному наметі, коли загуркотіла «броня». Думали, повертається розвідка. Наш док, котрий порався біля пацієнта, – гастрит доконав бідолаху, а мо’ вже й виразка – наказав дізнатися, чи немає «трьохсотих». Виявилося, то заїхали десантники сімдесят дев’ятої. Дісталися благополучно, про що я доповів. Затим попрохав дозволу відлучитися…

Бозна чому саме тієї миті мене придавило помолитись. Я відійшов осторонь, здійняв очі на схід Сонця і забурмотів рятівний дев’яносто перший псалом: «Ти, що живеш під Всевишнього покровом… Ти не злякаєшся ні страху вночі, ані стріли, що вдень літає… Ніяке лихо до тебе не приступить, ніяка кара не підійде близько намету твого…» Аж раптом побачив якісь дивовижні спахали. Немов метеорити. Тільки вони не падали, а тихо здіймалися з-за небокраю, збільшувалися і летіли прямо на мене…

Було страх як красиво. Зачудований, я аж пельку роззяпив. Це, власне, і врятувало мої барабанні перетинки. За пару секунд стався перший приліт. Гуркіт вибуху – і мене швиргонуло об землю. Земля, земля, повсюди земля: піді мною, на мені, у мені. Повний рот, повні вуха, повні очі тої клятої землюки, пополам із піском…

В моїй голові наче вогненна куля рвонула. І тиша. Гробова. З переляку я, оглухлий, продрав очі. Подумав: «Дякувати Господу, хоч не осліп...» Але від побаченого забув про Бога. Бо втрапив у самісіньке пекло…

Все навколо палало; навіть повітря, в якому зависла вантажівка; в її кузові вибухали снаряди. Наді мною, розкручуючись, наче гігантська праща, пролетіла танкова башта. Вогонь, стовпи вибухів, уламки розпеченого металу – від прямого влучання здетонували боєприпаси…

Наступний приліт був із тилу. Вибухова хвиля вдарила мною об землю, наче калаталом у величезний дзвін. У мізках бемкнуло, в очах потемніло; а коли розвиднилося, я знову почав чути. Щоправда, кожен звук спричиняв біль. «Міни!..» – верескнув хтось над вухо; чиясь рука зіштовхнула мене у окопчик, на зелені берети прикордонників, котрі теж дислокувалися на «опорнику».

Я тулився до них, мов до рідних, та все ’дно – моя макітра стирчала з мілкої ямки. Гахнуло позаду; потім попереду. «Зараз мене… І амінь!..» Але тої миті на окоп насунулося сталеве одоробло. Механік танка, що їздив, та не стріляв, накрив нас «бронею», чим урятував трійко душ від неминучої загибелі…
Через аварійний люк він звалився прямо на мене. Вдарив по голові каблуком, від чого я очухався остаточно. Відчув іззаду щось рідке і тепле. Лапнув себе за штани – повні. Мене обпекло соромом. Не за те, що закалявся – що забув про свій пост. Вигрібся з укриття і побіг до медичного намету. Та за декілька кроків послизнувся на чомусь живому. Гепнувся поряд, а живе зойкнуло і застогнало: «Мамо!..»
То був здоровань із розпоротим черевом, відкіля долу випали мало чи не всі кишки, в які я, власне, і вступив.

– Чого витріщився, падло?!.. – він вилаявся, обм’якнув і заквилив тонюсіньким, наче дитячим, голоском: «Добий мене, чоловіче добрий! Заради всього святого, благаю – добий!..»
Ще мить – і я б дійсно не витримав: схопив би його за борлак і давив би голіруч, із жалю. Але натомість заходився вправляти нутрощі, котрі ніяк не поміщалися у величезному животі. Мої руки налапали в санітарній сумці при боці індпакет і примотали пульсуюче криваве місиво до розідраної плоті. Мене знудило і виблювало; на нього. Одначе він на те лишень захрипів…

Схопивши пораненого під пахви, я поволік його до медичного намету. Доволік – а сердега готовий. Закрив йому очі та при вході лишив, разом із півсотнею трупів. А ще живі до тієї купи своїм ходом сповзалися: безрукі – ногами, безногі – на руках…

Народу тоді полягло – Боже ж ти мій! В одному з наметів – пряме влучання – із тридцяти душ п’ятнадцять «двохсотих». Миттєво, уві сні. Добра, як на солдата, смерть…

До речі, з-поміж забитих не виявилося жодного офіцера бригади. Їх чомусь оминули ворожі снаряди. Випадок, провидіння чи зрада – хтозна. Про це зараз не хочеться ні думати, ні гадати, бо як замислишся – дах їде…

Тільки-но все вщухло, ми заходилися збирати пошматовані рештки. Що від кого лишилося: обгоріле до невпізнання погруддя в оплавленому тільнику, відірвана кисть з новенькою обручкою на безіменному пальці, акуратно зашнурований черевик, із якого стирчала скривавлена гомілка… Завантажили три «Урали», якими напередодні нам продукти доправили. «Трьохсотих» – на інші машини. Док мене із ними у тил відіслав. Певне, пожалів… Дісталися до якоїсь ферми, далі рушили на Амвросіївку. Звідти нас «вертушками» переправили до Пологів; потім – до Дніпра…

Там на мене вперше і найшло… Я не вар’ят і не божевільний, але коли починаю згадувати, голова болить, язик меле казна-що, а руки самі лопату шукають. Пориєшся, і ніби легше стає. Я тут уже всі клумби перекопав, і під деревами. До відбою так намахаєшся – спав би, наче убитий. Одначе заснути не вдається. Тільки-но стулю повіки – перед очима море вогню. Кліпаю ними півночі, до повного отупіння, доки не вимикаюсь. До першого кошмару о пів на п’яту, коли усе почалося…

Той ранок розколов моє життя на «до» і «після». Та я не скавчу. Розумію – мені пощастило. Тож треба жити далі… Втім, жодної радості з цього приводу не відчуваю. Як тепер жити, після усього – хто мені скаже?..
Хіба, у Господа про те попитати. Нащо Він залишив мене на сім світі мучитися і страждати? За чиї гріхи прирік на забій стільки душ? Щирих, українських, порізаних рашистськими осколками, мов худоба на бійні...

Можливо, і запитаю. Колись. Бо зараз навіть молитися не можу: тяжко…. І хрестика свого десь посіяв. Щоправда, учора волонтери роздавали нові. Мені теж. Узяв, хотів одягти, але рука заклякла. Сховав його до кишені; потім на клумбі прикопав. Все ’дно мене у Раю не почують. Туди таким, як я, зась. Бо коли ми гибіли в отому пеклі, Царство Небесне зачинили на ремонт…

– Дальше – интимное, – военпсих ткнул пальцем в клавишу, и «Панас» умолк…
Молчали и мы. Лично мне не хотелось даже материться. Х…ли толку, захлёбываясь бессильной злобой, облаивать вчерашний день. Кремлёвского козла, прущегося со своим оборзевшим стадом в мой огород, этим не напугать. Грозя Западу рогами ракет, он пожирает мою Родину, отщипывая от неё лакомые куски. Нагло перетирает своими стальными челюстями то, что для меня свято. Безнаказанно набивает свою ненасытную утробу тем, что для меня дорого. А сожрав крымскую лаванду и донецкие розы, примется за карпатскую руту с киевскими каштанами. Не побрезгует даже жгучей крапивой на тихой окраине полтавского местечка.

Поэтому надо действовать. Без промедления, но и без спешки. Без собачьего скулежа, по-волчьи. Расчётливо и хладнокровно всадить свои старые, однако ещё крепкие, клыки в его отъеденный зад; порвать тот на британский крест; всем миром развернуть козлину мордой на Восток; и гнать взашей.

Угрюмая тишина не успела доконать мои не годные к строевой нервишки. Военпсих прикончил её, а заодно и флакон.

– Контузия души, товарищ писатель… – под его проницательным взглядом я потупил глаза. – Диагноз, увы, неизлечимый. Но поправимый. Память пациента восстанавливается, вспышек агрессии не наблюдается. Наследственность нормальная, организм здоровый, вредными излишествами не отягощён, – уверенная рука ювелирно разделила остатки спирта на четыре идеально равные дозы. – А протёкшую крышу подлатаем, хотя прохудилась она капитально. Однако рухнуть ей не дадим!.. – военпсих сменил кассету, и «Панас» заголосил штатским Вакарчуком:

– Я не здамся без бою!..
Перемотка, щелчок, и бабий вой военнообязанного Данилко:
– Харашо! Всё будет харашо!

Всё будет харашо, я это знаю…

– Ну, на посошок, мужики. Быть добру. За то, чтобы в оглохших от войны душах зазвучали, наконец, мирные ноты… – полковничьи зрачки полыхнули девяностошестиградусным огнём.– Я, конечно, не Господь Бог, но сделаю всё, чтобы этот Бетховен услышал свою «Оду к радости»!..

***

– Радости мало, когда тебя подставляют под вражеские стволы, как резиновую пищалку в тире. Хоть убейте, но лично я в такую армию не ходок! – заявил Серёга. – Кой понт ныкаться в наспех отрытой щели, ожидая, що тебя вот-вот прихлопнут, словно таракана. Не, братва, партизанить круче! Я свободу люблю. За неё и погибнуть не жаль. По крайней мере, с толком!..

Мы с Толяндером согласно промолчали, хотя каждому из нас хотелось быстрее встать в строй.
Отныне это было раз плюнуть. Страной катилась третья волна частичной мобилизации. Однако с охотниками повоевать нарисовалась проблема. За три месяца АТО публика вроде нас подалась в добробаты. Гречкосеи с липовыми грыжами окопались у своих «хат с краю». Мажоры откупились и смылись на Карибы. Полтавские гастарбайтеры оккупировали подмосковное Одинцово. Гуцулы - заробитчане предусмотрительно не казали носа из Италии, пока их иждивенцы бастовали он-лайн против «чому до війська гребуть лише наших». Вдобавок насмотревшийся фронтового видео молодняк мигом вкурил, что война – не прикольно, а больно, и забил на призыв. Повсеместно: только на Харьковщине за неявку на призывные участки оштрафовали две тысячи уклонистов.

Чтобы вручить повестку, военкоматские с ментами вылавливали военнообязанных на улицах и в парках, извратив священный долг до кремлёвского фейка. Дескать, в Харькове на Южном вокзале киевская хунта хватает без разбора всех пассажиров мужского пола старше восемнадцати, пакует их в автобусы с тонированными стёклами и под конвоем везёт служить в Национальную гвардию…

Трёп трёпом, но весеннее патриотическое обострение ощутимо иссякло. В разгар курортного сезона большинство резервистов перегорело желанием защищать Родину. Чем париться в каске и бронике, здоровее махнуть в пока ещё украинскую Одессу. Накупаться в ласковом море, поваляться на переполненном женскими прелестями пляже, закадрить симпотную тёлку, побаловаться с ней молодым вином, сочным шашлыком, а далее – как карта ляжет… С остальным «гусарским насморком» потом разберёмся. Пока его вылечим, получим законную отсрочку. А там, глядишь, сепаров и дожмут…

Короче говоря, очереди под военкоматами рассосались. Поэтому возраст подлежащих мобилизации сержантов и офицеров запаса увеличили до шестидесяти лет. На состояние их здоровья военно-врачебные комиссии смотрели сквозь пальцы. Силы держать «калашмат» есть – значит годен. А на мелочи, вроде старых травм, язв, стенокардий, близорукости и прочего плоскостопия, закроем глаза. Так что, дедушка Советской армии, пакуй вещмешок, покупай на базаре обмундировку, получай от державы трусы, пару носков и марш-марш вперёд: от Счастья до Саур-Могилы.

Правда, и при таком раскладе в моем личном деле имелось существенное «но» – единственный кормилец престарелой родительницы.

«Не влазь! – попросила меня мама ещё в марте. И опечалилась: «То я так, синку, для годиться… Треба буде йти – іди. Чоловіки з нашого роду споконвіку під жінчину спідницю не ховалися!..»
Действительно: оба моих деда воевали с фашистами. Отец-офицер – с китайцами на Даманском. Досталось и на мою долю. По молодости повезло. Но теперь, наверное, я всё же сложу свою неприкаянную башку в растерзанных войной донецких степях. Что ж, не страшно. Хотя и обидно. Пожить бы ещё чуток. Для сына, которому пока нужен…

– Не бзди, поживём! – Я вздрогнул, хотя слова Толяндера адресовались Серому. – Нас не станет – дети в строй встанут. Их побьют – внуки подрастут. Мальчишей-кибальчишей хватит. У каждого поколения в нашей стране своя война. И конца ей не видать… – командирский бас выдохнул из лёгких горький дым. – Одна надежда: люди после Майдана уже не те. Кучкуются. А целый народ не победишь…

– Главное, шоб они друг дружку не победили. Украина ведь не Россия, Сибиряк! Здесь своих царей отродясь не наблюдалось: ни на троне, ни в голове. На двух казаков – три гетьмана. Так было, есть и будет – пока вместо хохлов бабы украинцев не нарожают…
– От твоего кривого стартера, что ли? Кончай тарахтеть! Лучше делом займись…

Серёга умолк и о геополитике больше не залупался. Вместо этого он вооружился телефонами. И, преодолевая яростные перебои со связью, через сепаров - однополчан добазарился о «зелёном коридоре» с одним из атаманов Луганды, которого окрестил «стакановским Чапаевым».

Год назад этот тип срубал под ганделыками родимого Стаханова гривну-две на опохмел. А ныне за четыреста баксов гарантировал гружёным пищёвкой «Спринтеру» и «Москвичу» беспрепятственный проезд до пункта назначения – серого от смога и пыли городишки, главной достопримечательностью которого, кроме шахт и терриконов, была землячка из надцатого состава «ВИА Гры». Дескать, о чём базар: война войной, однако торговлю между Украиной и ЛНР никто не отменял. К тому же со жратвой в республике конкретный напряг. Короче, маняете мне на карту Сбербанка России (стопроцентная предоплата!), предъявляете моим казачкам на блоках чек и мотайте – хоть в городишко, хоть в Краснодон с Краснопартизанском, где у меня тоже всё схвачено, вплоть до Ровеньков.

– Для ровного счёта ляма «зелени» не хватает, Сибиряк, – подытожил Серый.– Двух, – усмехнулся Толяндер. – Второй придётся здесь забашлять. У него вон спроси.
– Не то слово! И когда только нажрутся! И у них, и у нас… – вздохнул я.
– Не скоро, бача, не скоро! Аппетит приходит во время еды, – Серёгина хлеборезка захрустела стратегической галетой. – А свежая война хлебней Евро-2012 и Сочей-2014 будет!..
Возможность повоевать мы решили выторговать не в розницу, – у ментов с вояками – а оптом: у всемогущей СБУ, рулившей антитеррором.
– Дешевле обойдётся, – рассудил матёрый контрабандист. – Складской свёл меня со своим братом, с которым я перетёр нашу тему. Так что мотай на стрелку! – приказ мне. – Передашь хабар, заодно познакомишься. Взаимовыгодный тип. Скользкий, правда. Потомственный чекист; внук энкаведиста, сын кагэбэшника. Поэтому не сболтни лишнего…
– Продаст нас сука гэбливая, нутром чую! – лязгнул фиксами старый кардан.
– Не сомневаюсь, – парировала батальонная разведка. – Как только найдёт подходящего покупателя. Пока же не должен. Братан его с нами конкретно повязан. Значит, будет помалкивать, подельничек. И отрабатывать вложенный в их семейство кэш!..

В полдень я пересёкся с упомянутым эсбэушником – неприметным типом без возраста в звании подполковника, с ястребиным взглядом. В условленном месте: через дорогу от его конторы, в осовремененном под викторианскую Британию сквере с характерной для наших краёв историей.

Три столетья назад здесь мрачнели кладбищенские склепы, где ныкались урки, бандюки и прочий терроризировавший обывателей сброд. До Второй мировой располагалось троллейбусное депо. В сорок седьмом на его пепелище заложили сквер, наречённый гордым именем Победы и украшенный официальным символом города – содранной у курортного Кисловодска беседкой-фонтаном. Позже центральную аллею утыкали бронзовыми бюстами героев-комсомольцев. Однако в начале Евромайдана обгаженный голубями цветмет радикально демонтировали. Не заезжая «Свобода» или местные националисты – городская власть, махровые регионалы. В пользу храма московского патриархата в стиле украинского барокко, воздвигаемого ударными темпами на месте разрушенной большевиками церкви.

Что ещё понастроят на этом клочке земли и как его в очередной раз обзовут – без толку гадать даже сейчас: мэрией рулят прежние кадры. Тогда же, разглядывая громадину недостроенного – без куполов – собора, я этим вообще не заморачивался. Как и тем, чем может закончиться дача взятки должностному лицу при исполнении.
Мою башку занимало совсем иное. Хоть верьте, хоть нет, но прежде давать кому-либо на лапу не приходилось: ни в шкурных, ни, выражаясь протокольным языком, в интересах третьих лиц. Теперь же надо было подмазать нужную шестерёнку в махине государственной безопасности. В интересах этой самой безопасности. Чтобы та исправно домчала троих камикадзе сделать за неё её же работу. Туда, где в случае провала за счастье обычный расстрел. На добровольный убой.

Что ж, как говорится, не подмажешь – не поедешь. Настоящая жизнь – не дешёвка. За всё в ней надо платить. И за смерть. «Ступил – плати», на каждом шагу, вплоть до могилы. Времена такие, других не предвидится. Поэтому косишь от войны – плати. Рвёшься на неё – плати вдвойне: сначала бумажками, потом жизнью…
Правда, оплачивать своё право погибнуть за Родину мне как-то не доводилось. На косарей же я насмотрелся в Афгане. Вернее, в его предбаннике – Термезском гарнизонном госпитале, где в восемьдесят восьмом выхаживал нашпигованную осколками ногу.

Откосить стоило трёшку – три советских рубля. С полтинником – получка новобранца за полмесяца муштры от подъёма и до отбоя. Зелёная бумажка с зелёным от зелёной тоски Кремлём, за которую при Горбаче и чекушки водки не купить.

Столько стоила кружка коричневой желтушной мочи. У салабонов из инфекционного отделения. Страшно идти на войну впервой – значит, пусть печень страдает. Возвращаться в Афган – кому как. Хотя отвертеться от него можно было и забесплатно. По сроку службы. Подкатил к больному салажонку, затащил его в сортир, пнул по почкам, заставил поссать, выдрал из липких от страха ручонок вонючую жестянку, вместо расчёта дал благодетелю по шее (чтобы помалкивал), выгнал его в коридор, – на стрём – зажал нос, закрыл глаза, разинул рот, опрокинул вовнутрь двести грамм тошнотворного пойла – и спасён. Помучишься с месячишко и тихо - мирно дослужишь в Союзе: гепатитных за речку не отправляют. При наградах и льготах, план по которым выполнил-перевыполнил…

Лично меня такая идея не посетила даже с отходняком после наркоза. Однако один из нашей палаты додумался и решил. Черпак-танкист с пулевым навылет, контузией и обожжённым (брови – и те выпали) лицом. Единственный уцелевший изо всего экипажа.

– С-спёкся, п-пацаны! – честно признался он, отводя виноватые, с налитыми желтизной белками, глаза. – Д-даже с-спать н-не м-могу. Т-только з-закрою г-глаза – г-горю! О-гонь, о-гонь, п-прок-клятый о-гонь п-по в-всему т-телу! А м-мне ещё п-почти г-год с-слу-жить!..
С высокой температурой и остальными симптомами его перевели в инфекционку, где не хватало коек – накануне из учебного центра туда пригнали очередную партию молодняка.
– Шланги гофрированные! Сегодня чужую заразу хлещете, а завтра у сифилитика в рот возьмёте?!.. Моя воля – передавил бы вас, собственноручно!.. – бушевал, потрясая крепкими кулаками, сопровождающий – старшина - срочник, инструктор по рукопашному бою: ладно скроенный средневес в отутюженном кителе, с полным солдатским иконостасом, среди которого отливал серебром знак мастера спорта и, как ни странно, голубел ромбик пединститута…

Мы скорешились почти сразу. Раскурили на двоих пачку трофейного «Мальборо» (когда меня грузили в «таблетку», взводный от себя оторвал); накатили его спиртяги: «Пей, смело! Чистейший медицинский – у местного медбрата на «афганку» сменял…»; закусили добытым в ближайшем продмаге «Пломбиром» (я такой вкуснотищи с «гражданки» не едал!).

После третьей («за тех, кого с нами нет…») старшину прорвало:

– Блядская служба! Ебу тут мозги, а там мои кореша!.. Двое гикнулись, с кем призывался, пухом земля… Всю «учебку» держались втроём, а их туда без меня отправили… Выть хочется – я ведь не откосил! Рапортами «прошу направить меня…» политотдел завалил, веришь?..
Я молча кивнул, уписывая за обе щеки третью порцию мороженого; вздохнув, он вытащил из пачки третью подряд сигарету:
– … Замполит их похерил. Говорит, отставить! Тебя государство учило? Значит, отрабатывай диплом учителя физкультуры. Пойми, говорит, перемалывать квалифицированные кадры на мясокостный фарш нерентабельно. Экономика должна быть экономной – академик Абалкин сказал, слыхал? Пускай лучше какой-нибудь кайрат-пахтакор погибнет, чем ты. А насчёт тебя, старшина, слово коммуниста – исполнишься. Слетаешь по линии политотдела в Кабул, вернёшься, свидетельство о праве на льготы получишь и медаль…

Короче, интернационалистом за час пообещал сделать, прикинь! А пока, говорит, лучший из лучших, кругом и шагом марш: натаскивать лучших из худших. Чтоб «грузом 200» в пять секунд не стали…
Едкий табачный дым уплывал в пустоту.
– … А чему этих рахитов натаскаешь, если половина и пяти раз на перекладине не подтянется? Двое из троих ни бельмеса по-русски. «Твоя моя не понима», нарики да алкащи – вот кого, в основном, не в обиду тебе будь сказано, в Афган под завязку гоним. А они съезжают: кто на желтуху, кто на дурку. «Колёс» наглотаются и кони мочат. Х…ли толку таких посылать? Вояки, мать их за ногу! Один упаковку элениума сожрал и в ленкомнате насрал. Другой на бюст Дзержинского дрочил. А когда повязали, орал: «Пускай КГБ на меня не дрочит…» Стихами закукарекал, петух помоечный! Какого-то антисоветчика. Его в Союзе тормознули – чтобы в Америку не смылся. Живой ведь, пока другие воюют. За него. И за меня…
Удавив бычок, стальные пальцы потянулись за новой сигаретой.
– … Но я туда пробьюсь! И не на час. Вот увидишь! Иначе после не смогу тебе, братишка, в глаза смотреть!..

В день выписки мы пересеклись опять. На сей раз старшина заехал в инфекционку как пациент.

– С кем поведёшься, от того и наберёшься… – потупив взгляд, железный малый чуть не разрыдался. – Не получилось повоевать! Извини…
– Не парься. Ты – настоящий мужик. Уважаю! – Я вложил в его влажную руку тетрадный листок со своей полевой почтой. – Станет невмоготу – чиркни…

Вдобавок мы обменялись домашними адресами (земной шарик, вестимо, круглый), и я убыл в батальон. А недели через три меня выдернули в особый отдел.
Оказывается, едва оклемавшись, старшина дезертировал. Смылся после отбоя из госпиталя, оставив на прикроватной тумбочке записку – на листике с моими координатами. С лаконичным: «Ушёл на войну»…
Ноябрьской ночью под завыванье «афганца» отличник боевой и политической ужом проскользнул мимо погранпоста. И вплавь форсировал строптивую Амударью. Почти переплыл, но у сопредельного берега его выловили речманы из бригады сторожевых катеров.

Они и пальцем не тронули дерзкого нарушителя: в мокрой пижаме, стоптанных кедах, замёрзшего как цуцик и голодного, как собака. Когда выяснили: тот – не дезертир; тем более – не изменник Родины. В канун крайнего года войны он спешил туда, где всё заканчивалось без него…

Беглеца вернули в Союз, допросили, долечили и дембельнули. По-тихому: из части под конвоем отвезли на ж/д вокзал, усадили в поезд и сопроводили аж до Чарджоу. Мол, благодарим за службу. И катись-ка ты, чудила, в родимый Нижний Тагил!..

Я ждал обещанного письма, но его не было. Тогда написал сам – ни ответа, ни привета. Дальше валялся с контузией…

Конверт с Урала долго ходил за мной и пришёл лишь через неделю по дембелю. Видно, остались ещё в фельдсвязи сердобольные души. Впрочем, лучше бы они вернули его отправителю, с пометкой: «Адресат выбыл»…
От матери старшины я узнал: домой её сын не доехал. В вагонной разборке нарвался на чей-то нож и с пробитым сердцем был выброшен из тамбура в безжалостную казахскую степь…

Позже я наводил справки по каналам угрозыска. Убийцу так и не нашли. А если бы нашли, то я, как говаривал заика-танкист, такую гниду траками растёр бы. За старшину, за себя и за опалённую бронетанковую душу, упокой её с миром. Недавно вычитал в Интернете, что дожрало беднягу пламя Афгана. Ещё в девяносто восьмом. Выело всего изнутри, до цирроза печени…

Тем не менее, заказчик этого убийства мне хорошо известен. Война – самая стервозная изо всех стерв. Сестра смерти, не терпящая назойливых кавалеров.

Хотя, если б отчаянный физрук дорвался до неё, кто знает – может, и уцелел бы. Ибо эта профура отдаётся только настойчивым. Таким, как мой взводный...

Однажды по обкурке его рот, откуда иного кроме команд и мата клещами не вытащишь, прорвало на автобиографию. С глазу на глаз, после того как мы на пару грохнули человека. Не на боевых – в личное время, когда автомат отдыхает в пирамиде, а уставшему от спускового крючка пальцу положено табачить, писать на Родину, клеить дембельский альбом, бренчать на гитаре, маяться дурью, но не убивать.

Тем не менее, мы сделали это. Как и зачем – о том погодя. А пока о бывшем подельнике. Чьё заряженное ружьё неизбежно выстрелит, раз снова оказалось на сцене театра боевых действий.

Со срочной он тоже дембельнулся старшиной, с двумя «Отвагами». «Прикатил домой, водки попил, в институт поступил – строительный; в твоём городе. Однако через полгода затосковал. Обрыдло бухать с молокососами да мокрощелкам про подвиги заливать. Тут ишо, как назло, сессия подкатила, а я ни в зуб ногой. Экзамены, правда, сдал. Комсорг курса за меня мою зачётку по кафедрам таскала. Типа, комсомол ходатайствует: герой-интернационалист, нервы ни в дугу, контузия, награждён и всё такое…

Запал я на эту активистку и просто красавицу. А она – на меня. С первого взгляда. Голубые глазищи, русая коса, грудь третьего размера, попа, как орех – так и просится на грех, и ноги от коренных зубов. Стоящая, короче. В смысле, при своих метр восемьдесят мог иметь её стоя. И имел, как хотел!..

Давала она мне безотказно: на столе в красном уголке, в женском душе, однажды даже на крыше общаги. Светает, корка льда под ногами хрустит, а я после полкило водяры (годовщину взятия Зимнего всю ночь отмечали) пялю её раком, таращусь на восход и ору, как в жопу раненый: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!..»
Кончил я в неё, а вскоре и учёба моя закончилась. Залетела эта дура и решила рожать. От меня, дважды отважного. Мол, люблю, жить без тебя не могу и прочие бабские сопли. Трында! Выслушал я её, прикинул хрен к носу, собрал свои манатки – и хода в военкомат: рапорт настрочил, в школу прапорщиков. По шабашу опять сюда попросился. Учёба, работа, семья – скука смертная! Не моё это, не моё... Стрелять охота… Войну люблю – вот где моща! На кой строить, скажем, храм, если от одной ФАБ-1000 он щебёнку превратится…

А подруга эта мне письмо наваяла (где только адрес выдрала!). Из комсоргов её попёрли за аморалку. Штукатурит на стройке. В институте «академку» взяла. Родила. Хоть бы пацана, а то девку – такую же козу ебливую, как и сама!.. Пишет, квартиру обещают. По ходу, на что-то ещё рассчитывает. Однако мне фиолетово. Ответил ей: «Забудь. Конец связи!» И бабки на малую переслал. Хочь я и сволочь, но не распоследняя же!..»

Помню, раскошелился и я. Вместе с искренними соболезнованиями от «боевого товарища» выслал матушке старшины честно заработанный на войне стольник. Ведь по афганским счетам платил не только я, но и она: за лёгкое ранение – полторы, за тяжёлую контузию – три сотни деревенеющих советских рубликов.

«Вместе сложить – мотоцикл «Минск» получится. Впрочем, на кой мне этот большой мопед, если и по трезвяке руки трясутся, а башка через раз соображает, – рассудил я, получив при увольнении означенную сумму. – «Яву» – мечту юных лет – всё равно не купить. Для этого ко всему надо погибнуть в бою. Тогда моей матушке заплатят 500 рэ гробовых. И один хер – сотни не хватит…»

В итоге солдатская арифметика закончилась делением на червонец – тогдашняя цена бутылки водки. Осколочное в ногу, от которого (на память) остались неизгладимые воспоминания плюс шрам и две не вынутые железки, я пробухал в дембельском поезде. За подрыв на мине (четыре месяца госпиталей) обмыл своё возвращение. А на остаток помянул старшину коньяком. «Camus» – жуткий клопомор явно одесского разлива во французской бутылке с ресторанной наценкой. На закуску набрал в гастрономе пять пачек «Фруктово-ягодного» мороженого (за девять коп, в бумажном стаканчике; «Пломбира» не нашлось – размели). В глухом закутке горпарка вдул из горла полбутылки за раз; в одиночку; до слёз. Разыкался, проблевался – на том мой кровный капитал и иссяк...
Впрочем, всё это – дела давно минувших дней. Главное сейчас – сделать дело; так, чтоб на нас дело не сшили. Иначе придётся кормить свою язву желудка тюремной баландой…

От нахлынувших на тощую кишку воспоминаний потекли слюнки. В ближайшем ларьке я отоварился пачкой современного «Пломбира» (редкая дрянь, но жрать можно) и, поглощая тающий эрзац, закружил по аллеям. Осмотрелся (нет ли засады), спрятал липкую обёртку с отпечатками пальцев в карман (конспирация), подошёл к ожидающему на скамейке подполу, передал привет от Сибиряка, присел рядом, закурил и протянул ему распечатанную пачку «Данхилла» с замаскированной между сигаретами трубочкой из десяти стодолларовых купюр.

– Не курю, – просканировав содержимое пачки, он вперил в меня свои ястребиные зрачки.
– Нарушаем гражданин! Курение в неположенном месте. Ваши документы!..
«… Сдал-таки, гад!» – в мои виски шибанула кровь. Меж тем ястреб невозмутимо отмахнулся от милицейского патруля крылом служебного удостоверения:
– Отставить! Это со мной.
Спешно козырнув, «пэпсы» смылись. Ксива упорхнула в карман винтажного пиджака. Ястребиный взгляд перескочил на зажатую в потной ладони сигарету, затем опять на меня.
– Сам почти двадцать лет дымил, как паровоз. А год назад бросил – и никакой дистонии. Понедельник, среда, пятница – спортзал. Вторник, четверг, суббота – бассейн. Воскресенье – трусцой по парку. Рекомендую. Да не дёргайся ты, опер! Передай Сибиряку – всё путём. Крыша капитальная. Через посты вас пропустят без шмона, даже если гаубицу за собой потащите. Дальше – ваш головняк. Вернётесь – поделитесь информацией, и вопросов нет.

– Мы не по этим делам. Бизнес…
– Не лепи горбатого! В курсе вашей нынешней коммерции, не вчерашний… – взяв у меня пачку, подпол достал сигарету, понюхал её и вздохнул. – Стоящий табачок! Если честно, иногда жалею, что завязал – служба нервная. И вас не понимаю. Считай пенсионеры, а никак в «Зарницу» не наиграетесь. На хера вам сдался чужой геморрой? Не выгодно. Навоевались ведь на своём веку, а жизнь одна… Лично я бы на вашем месте сидел дома, попивал виски, «Гавану» покуривал да «контрабасом» промышлял. Словом, хлебные вопросы решал. При любом раскладе…

Впрочем, вольному воля. Хотите – платите, – «Данхилл» исчез в потайном кармане. – И катите в свой экстрим-тур. По горящей путёвке. Качество моя турфирма гарантирует. В пределах её компетенции. Незабываемые ощущения – тоже…

Ястребиный взгляд воспарил над собором без крестов, но вернулся на землю. Достав из кармана рошеновскую «Алёнку», подпол разломил её и протянул мне. – Угощайся, дружище. Ол инклюзив. Всё будет в шоколаде!..

***

Денег на шоколад оставалось в обрез. Накануне резерв Верховного главнокомандующего – компания «Рошен» – на треть повысила цены на весь ассортимент; а вслед за ней – вынуждено – и остальные производители.
Правда, в филиале президентской бизнес - империи нам предложили скидку: целых три процента на крупный опт.

– Как волонтёрам, – уточнил директор, розовощёкий колобок за тридцать. – Одно дело делаем – нашу армию кормим!.. И стопроцентная предоплата. Плюс наша доставка. В любую точку Украины…

Его холёные пальчики с ухоженными ногтями скользнули по отполированному столу, мимо образцов продукции, цапнули пачку кремового «Кэптэн Блэка» и выудили из неё сигарку. В кабинете запахло ванилью.

– Одно дело, говоришь? Окей! – оскалился Толяндер, раскуривая красные «Прилуки». – Подгонишь фуру на КПП «Изварино»…

Позолоченная зажигалка застыла в холёных пальчиках, изумлённая сигарка – в возмущённых губах:

– Я не шутки шучу!..
– Мы – тоже! – дымовая завеса «Прилук» заволокла колобка. – Доставишь прямо в котёл, где несколько тысяч голодных ртов варятся. Расплачиваются за ваш липецкий филиал…
– Что за бред! Освободите кабинет!..
– Значит, не договорились. А договорить надо! – в розовую щёку упёрся ствол командирского нагана. – Сержант, разинь ему пасть!
Моя левая с удовольствием сжала побледневшие мордасы; изумлённая сигарка выпала на стол и покатилась к плитке «Чайки».

Казалось, сибирский медведь вот-вот разорвёт колобка. Вместо этого пудовая лапища рванула обёртку с птичкой. Зашуршала фольга; большая часть шоколадки влипла меж побелелых губ.

– Жри!..

Моя правая затолкала туда и остальное; ванильный рот шикнул от боли.

– Язык прикусил? Ничего, прохавай вкус собственной крови, цена которой – дерьмо! – щёлкнул взведённый курок; из-под колобка завоняло. – Только воздух в стране портите, со своим гавнокомандующим! Вышибить бы тебе мозги, да зла на вас уже не хватает… не до вас сейчас…
Напоследок я прикурил сигарку и воткнул её в перепачканный, будто калом, ротешник:
– Штаны смени! Развоняешься – тебя в них и загребут!..
Хлопнув дверью (дверная коробка чуть не выпала), мы поколесили дальше. Порожняком; под грохот мата; чернее тучи. Но вскоре на нашем горизонте распогодилось…

Узнав, что и для кого нужно, хозяйка небольшого кондитерского цеха с пролетарской окраины – сдобная тётка 55 + с натруженными руками – самолично загрузила наш «бусик» печеньем, пряниками, грильяжём, заменителем гематогена – сливочным ирисом. И не взяла за всё это ни копейки. Наоборот – добавила триста баксов:

– Шоколад, извините, не производим. Докупите. У меня двое сыновей. Надо будет – пойдут. Оба. Так воспитала. Ведь там тоже наши дети. Сберегите их, мужики!..
– Япона мать, тут товара – штук на пять «зелени»! – обозрев коробки, присвистнул Серый. – Если в розницу толкнуть…
– Даже не думай! Проверю. Не досчитаются на «передке» хоть крошки – контужу! – пригрозил командирский кулак. – Часть отвезу я, часть – вы, по моему маршруту. «Мазуте» под Краснопартизанск. В том краю и попартизаним. А это – медвежья лапа отложила в сторону «Киевский» торт, – бакшиш Свете-Конфете. Для нас она теперь и база подскока, и кормилица с поилицей!..
Позывной «Конфета» жила в городишке, заведовала продмагом и была давней сообщницей Толяндера по контрабанде.
– Рыжая бестия! Сколько мы с ней добра туда-сюда перетаскали! Любую таможню вокруг пальца обведёт, Лиса Патрикеевна! Но в остальном – честная. Патологически. Спички чужой отродясь не взяла. Редчайший среди торгашей экземпляр!..

На фото в его смартфоне я первым делом рассмотрел её глаза: зелёные, с едва заметной лукавинкой, но всё же печальные. За такие во времена Инквизиции гореть ей ярким пламенем на костре: рыжеволосая, зеленоглазая – значит, ведьма…

– На вид – тридцать пять, не больше, – просканировал изображение водительский глаз. – В натуре конфета: «кис-киска» - «барбариска». Сладкая ещё, на все сто!..
– Подкатишь к ней – фары постеклю! – командирский кулак пригрозил опять. – Разнесчастная она баба!.. Верная потому что. Бывшая жена моего бойца. Единственная на весь взвод подруга, которая дождалась…
Сказывал он мне: целкой её взял. А женился – переменился. Загулял, и крепко. Скурвила бачу мирная жизнь. Год по дембелю в забое повкалывал – и в бандюки подался. Разборки, тёрки, тёлки, кабаки…
Она в это время в Турцию моталась. За товаром: челночила. Вернулась, барахла навезла, мандаринов свежих. А он ей свежего триппера подкинул. Но простила. Любила, видать…
В лихие девяностые занесло этого кренделя на Москву. Оттуда – в Красноярск. Там его и положили. В войне за алюминий, я по братве пробивал. Сгнил, поди, давно в безымянной яме…
Хотел ей об этом сказать, но передумал. Надеется ведь и ждёт. Пущай ждёт. И надеется. На чудо. Может, в этом её бабье счастье…

Потому до сих пор одна; с детьми не срослось. Теперь её семья – две продавщицы, грузчик и свекровь. За них, говорит, отвечаю. Такой она человечек. Правильный, хоть и советский: Майдан не приняла…

– Выходит, сепарша, – ухмыльнулся Серёга. – До шухера дело дойдёт – заложит…
– Снимись с ручника! Повторяю: она – хоть и советский, но человек! Как и мы. Как все, кому есть что помнить, с чем сравнивать, чем гордиться. Поэтому верю ей больше, чем любому новоявленному патриоту. Такая сроду не заложит. Свою Украину она горбом выстрадала. И не отдаст её. Никому!..
В ответ Серый и я промолчали. В тот день нам расхотелось говорить. Даже по делу. «Матюгнуться – и то не тянет!..» – сокрушённо вздохнув, вечный зубоскал полез в карман, за «Примой» без фильтра…
Мы чувствовали себя без вины виноватыми. Ведь оставались здесь, а наш Сибиряк назавтра отбывал туда – на российско-украинскую войну…

Он отбыл. Утром, по холодку, чтоб добраться засветло. Без рукопожатий (скверная примета). Почти безоружный – с одним патроном в рукояти трофейного чудо-ножа, спрятанного под обшивкой верного «Спринтера». В экипировке разведчика - «ходока»: пёстрая гавайская рубаха, туристические шорты с дюжиной карманов, трекинговые сандалии – ни шнурка военного.

В таком виде командир планировал проскочить в городишко, заякориться и через Конфету установить контакт с местным сопротивлением. И только тогда подтянуть нас – со стволами и боекомплектом.
О том, что может случиться, если что-то пойдёт не так, не думалось. Лишние мысли из наших голов выгнало спасительное, как заклинание: «Будь!..»

К сумеркам он вышел на связь – на Серёгин, засвеченный у луганских, «Киевстар» – и мы («Ну, наконец!..») облегчённо вздохнули.

– Я на месте! Доехал нормально...
С учётом «Внимание: противник подслушивает!» означало – на постах не шмонали. Дальнейшее, надеюсь, понятно без перевода:
– … Кума приняла, как родного. Остальные родичи сейчас где-то за городом обитают. Свяжусь с ними – вас в гости подтяну. С гостинцами не парьтесь. Сахара захватите, муки, крупы. Мешка три-четыре. Голодно здесь. Потому без самодеятельности! Грузите прицеп к «Москвичу». А я пока детишек от первого брака проведаю. Подарки передам – отзвонюсь…

Всё шло по плану. Достав из схрона часть арсенала, мы перевезли его в гараж, где упаковали в целлофан и расфасовали в расшитые мешки с бакалеей: АКСы – в сахар, магазины с патронами – в муку, ручные гранаты – в ячку, а запалы к ним – в перловку, на которую ни одна сволочь не позарится.

– Может, прихватим? – подмигнул мне подельничек через ствол РПГ. – Охота в реальные «Танчики» поиграть! Сам говорил, чекист продажный пел: «Тащите хоть гаубицу…»
– Мимо наших, – моя рука с сожалением отняла у него «шайтан-трубу», из которой также чесалась «опробовать» вражью «броню». – Твои же, луганские, если дошмонаются, нас из него и зашкварят. И атаманская ксива не прокатит!..

Я хватился, на месте ли чек о переводе денег «стакановскому Чапаеву». На месте: в бардачке «москвичка», вместе с накладными на товар, отправителем которого значилось наше ЧПП, а получателем – СПДФЛ Света-Конфета. Толяндер постарался: «Диверсионная работа, граждане дехкане, партизанщины не терпит. Это целая бухгалтерия!..»

– Командир сказал «без самодеятельности» – действуем без самодеятельности…
– Но творчески! – заартачился Серый. Окропил сахар кипятком и потащил мешок на весы. – Пятьдесят кэгэ, как в аптеке. К выезду слипнется – хрен расковыряют. Зашивай!..
По шабашу упакованную – комар носа не подточит – бакалею загрузили в прицеп. Правда, транспортировать её оказалось не на чем: «москвичок» сдох.

Прежде он безотказно перевозил что угодно куда угодно: от визгливой оравы Серёгиного семейства: «Тёща, жена, дочка и внучка. Гарем – врагу не пожелаешь!..» – до кирпичей на вечную стройку: «Не гараж – мавзолей! Такой только у меня и у Ленина!..» Однако три месяца скачек по фронтовым дорогам напрочь загнали семьдесят пять лошадок 1974 года выпуска.

– Коробке передач полный пиздец, передней подвеске – не сегодня – завтра! – диагностировал дока капремонта.

За сутки мы раздобыли и сменили и то, и другое, но пациента не реанимировали: через километр-полтора «москвичок» глох.

– По ходу, накрылось моё корыто медным тазом. Укатали Сивку крутые горки! Хотя, ему хана ещё с Карачуна… – Серый хлопнул по капоту, словно по крышке гроба. И обследовал свой бумажник. – От выданных на рейс бабок понты остались – баксов двести. На бензин. А рабочая лошадка не меньше четырехсот стоит. Полнейшая жопа! Хоть чужую тачку угоняй. Иначе подставим Сибиряка…

– Спалимся, на первом же посту. Кроме того нужна конкретная масть. За неё добазарились…
– Взять четыреста двенадцатый – не вопрос: гвоздём вскрою, ногтём заведу, – пальцы моего подельника сбацали на бежевой крыше «гоп-стоп, мы подошли из-за угла». – Вопрос, где надыбать такого конягу среди вороных «меринов». Та и времени в обрез…

От безнадёги мы перебрали кучу вариантов, пока не зацепились за один, совсем нереальный.
На своей странице в патриотическом Фейсбуке корифей дальнобоя и широко известный в узких кругах бард разместил посмертную фотосессию ветерана советского автопрома. А под ней – пост:

«БРАТВА! ЛЮДИ!! НАРОД!!!

Все, кто меня знает, не знает, и знать не желает.

До сегодняшнего дня не просил ни у кого и завалящего болта. Но сейчас обращаюсь к вам. Если можете –

ПОМОГИТЕ!!!!!!!!!!

Возьму напрокат «Москвич-412» цвета беж. НА ХОДУ. Моему, как видите, гайка. Нужен ещё вчера. Завтра с грузом «безвозмездки» отправляюсь в сектор «Д». В котёл под границу: кормить-поить пацанов. Тех, кто пока цел, но может не дотянуть до послезавтра – от голодухи, жажды и рашистской арты. Насыпает она сейчас по полной…

Агитировать не буду. Скажу, что бедуют там хлопцы. Отчаянно. За всех нас. Что до меня, то готов отобедать с ними шрапнелью. На крайняк впрягусь в прицеп и потащу. На своих двоих.
Однако на четырёх колёсах – быстрее получится. Поэтому ВЫРУЧАЙТЕ! В залог оставлю 100 у.е., мой драндулет (на металлолом), ключи от своего гаража с инструментом и собственное честное имя.

Буду благодарен по гроб жизни. Спасибо и за репост. Контактные телефоны: … Сергей.
P.S. Если вернусь, гарантирую капремонт Вашего «танка». Железно!»

По правде сказать, мы не надеялись на эту затею. Меж тем сила слова оказалась бомбической. За полтора часа публикация стала хитом, собрав почти тысячу лайков и триста перепостов.

Пока её автор распинался по телефону, я отбрехивался на всевозможные комменты: от «Чтоб вы сдохли, укры грёбанные!» – «Только после вас!», до «Почему именно бежевый?» – «Легче маскировать на местности, чем оранжевый или голубой».

Мобильник побратима не умолкал. Впервые на моей памяти наш балагур заколебался молоть языком. Звонили из Полтавы, Сум, Днепра, изо Львова («Щиро дякуємо, але далеченько»). Благодаря роумингу, даже с вражеской территории – осевший в Тюмени гуцул. Щирою українською он обещал погрузить свою технику плюс гумпомощь («за годину родиною назбираємо!») на московский рейс: «Кум поможе! В місцевому аеропорту Рощино наша мафія». А с Внуково пригнать авто в ростовский Донецк и оттуда – в оккупированный Краснодон: «Тільки скажи, куди відти далі. А я вже якось прорвуся до наших хлопців. У мене батько в УПА воював. І російський паспорт. По своїм же стріляти не будуть…»

– Будут, вуйку, будут. Тамбовские волки фээсбэшным шакалам «свои»!.. Ты береги себя – тюменские бандеровцы нам ещё понадобятся!.. – расчувствовавшийся Серый отбил звонок, но в стык зазвучал следующий.
На фоне взлетающего бомбардировщика в «трубе» прогремело:
– Уже в пути. Куда везти? Через десять минут встречай!..

В означенное время к нашему «штабу» пригудел бортовой КрАЗ с лебёдкой. В его кузове новой копейкой сиял бежевый «москвичонок» – копиенный наш.

– Алло! Кто тут колёса на войну заказывал?..
Говорят, каждая собака похожа на своего хозяина. То же можно сказать и о машинах. Водитель лет сорока походил на свой грузовик, как две капли воды: громадный, с угловатой кабиной лица и мощным дизель - басом. Рядом с ним мы с Серым – не хиляки, полутяжёлый вес «Кожаной перчатки» – смахивали на худосочных подростков.

– Майнай помалу! – Обвязанный шпагатами тросов, вроде коробки с тортом, «москвичонок» аккуратно опустился на асфальт. И покорно вытаращился на нового хозяина своими немигающими фарами.
– Владей! – огромная, с ковш шагающего экскаватора, пятерня сунула в Серёгин нагрудный карман ключи с техпаспортом. – Состояние отличное. Двадцать пять тыщ пробега всего. Папашкина… – из-за радиаторной решётки стальных зубов повалил дым «Ватры». – … Пылинки с неё сдувал. Ни разу прокатиться не дал. Ещё тот жлоб был!.. – От шлепка гигантской ладони по крылу «москвичонок» аж подлетел. – Брызговики, чехлы, магнитола… а на мопед мне зажал!..

Обидно было, слышь, до соплей. Так я, в отместку, картохи в глушак напхал. Ох, и всыпал мне папашка тогда! Но ничего – переплакал и «Верховину» собрал. Из утиля, своими руками. Потом «макаку». На права сдал. Категорию С открыл. В армии за баранку КрАЗа сел – и прикипел. Не машина – бомбовоз! Двадцать лет вожу, не нарадуюсь. Мой уже! Выкупил по дешёвке, после ликвидации автоколонны. Тягло! Не то, что это… – под богатырскими ягодицами «москвичонок» вжался в асфальт. – Семьёй садимся: меня полтора центнера, жена и сынок. Четыреста кил на троих. Мешок картохи в багажник вопхнёшь – задок по дороге волочит…

– Как обещал, – обретший дар речи Серёга достал из бумажника документы на «москвичок» и сотку «зелени».
– Ты шо, бляха-муха, русского языка не понимаешь?! – дизель великана взревел на повышенной мощности. – Я же сказал: владей! Как папашки не стало, думал продать. С выгодой. Только теперь не до неё… – Экскаваторный ковш выгреб из залежей шофёрского комбинезона синеватый листок. – Повестку сегодня вручили: явиться завтра в военкомат. С кружкой, ложкой…

– Раз такое дело, с нас причитается! – завёлся, наконец, мой подельник.
На пару мы щедро экипировали негаданного благодетеля. В наших запасах отыскались британский камуфляж шестьдесят второго размера, германские берцы сорок восьмого, артиллерийский броник с намудником – очередной бонус от складского майора – тяжеленный, зато надёжный; в самый раз для такого богатыря.
Под завязку мы затолкали в здоровенный армейский баул made in USA шесть блоков контрабандного «Ростова».

– Благодарю! – растроганно заурчал дизель. – На всю войну хватит. Без вас я бы кучу денег спалил…
– Значит, в расчёте?.. – сморозив лишнее, я прикусил язык.
– Вы шо, бляха-муха, них…я не вкурили?! – взревел обиженно дизель. – Волонтёры называется! Счёты-расчёты… Одно дело делаем – Родину спасаем! С врагом сперва расквитаться надо. Остальную мелочёвку после сочтём…

Сменив гнев на милость, ковш экскаватора потянулся к нам.

– Всё путём, мужики, проехали… держите краба! Доберусь на фронт – посигналю: насчёт доппайка…
– Как звать-то тебя, мил человек? – хорошо, хоть Серый дотумкал.
– Из-под Ивана я. А имя… – живые глаза сверкнули ближним светом. – Какая разница, зовите хоть КрАЗом! КрАЗ Иваныч – звучит? Моё погоняло. По-современному – позывной…

Когда он умчался, бывалый кардан полез под дарёный капот и обалдел окончательно:
– Гля, братан, в натуре новьё! Муха не сралась! Только резину сменить и номера перебить – понты делов…
Согласно кивая, я смачно попыхивал трубкой, искренне радуясь, что нас так удачно обматерили.

***

Когда, казалось, всё уже было на мази, стряслась новая – конкретная – беда. Пропал Толяндер. Выехал «проведать детишек от первого брака» – оголодавших бойцов механизированной бригады – и канул в бурлящее варево Изваринского котла…

Дело было на исходе июля. В те дни войсковая группировка ЛДНР отрезала от снабжения тактическую группу «Кордон». Несколько тысяч украинских армейцев и погранцов оказались прижаты к российской границе на юго-востоке Донбасса: от донецкой Мариновки до луганского Краснопартизанска. На простреливаемом с тыла и фронта трёхсоткилометровом пространстве. В изогнутой, кровоточащей от огнестрела, кишке.
В итоге образовался котёл, названный Южным или Изваринским – по названию посёлка Изварино, где находился пограничный КПП, уничтоженный артиллерийским огнём с территории РФ.

Приказа на ответный огонь из Киева не поступало. Только «держаться любой ценой». По сути, это был не артобстрел – настоящий расстрел, грохот которого не смолкал почти месяц…
Всю правду о пекле Изваринского котла действующая власть не озвучила и поныне. Тогда же «говорящая голова» сил АТО – фактурный полковник в свежем тельнике и новом, с иголочки, «дубке» – на фоне победных реляций о взятии Лисичанска, Северодонецка, Дзержинска невозмутимо начитывал на Первом национальном штабную статистику: «Сегодня с территории Российской Федерации по КПП «Довжанский» было выпущено 250 снарядов. Четыре украинских пограничника погибли, пять – ранены…»

Однако звуки происходящего всё же прорывалось в эфир. «Мы звонили в Киев: генералу, – сообщил телеканалу «Украина» боец семьдесят девятой бригады. – По поводу непрекращающихся обстрелов с сопредельной стороны. Так он послал нас подальше, сказав, чтобы мы посмотрели на часы и календарь. У него, оказывается, выходной!..»

«Вскоре ситуация на границе кардинально изменится. А эпопея с находящимися там бригадами будет расценена историками, как подвиг!..» – заверил в студии «1+1» стратегический генерал, переброшенный накануне из министерства обороны в СНБО. Красавец-мужчина с белогвардейскими усиками. Кандидат исторических наук, защитивший при Независимости диссертацию о выдающейся деятельности Владимира Затонского – сталинского холуя, наркома народного образования УССР. Лихой десантник со знаком «Инструктор-парашютист» за 700 прыжков. В советском прошлом – бравый комбат образцово-показательной, нацеленной на блок НАТО, дивизии ВДВ. В демократическом настоящем – военный стратег с безукоризненным английским, в чьём послужном списке текущая Russian-Ukrainian war значилась первой.

– «Лопата», как у Брежнева! – Серёгин глаз-алмаз зацепился за орденскую колодку на генеральском мундире. – Красная Звезда, «За БЗ». А «Спасибо, что ушли» не видно…
– Может, голубой ленты не нашлось. Или принципиально, – предположил я насчёт медали «От благодарного афганского народа». – Мой комбат на кителе только нашивки за ранения носил, планки «Боевика», двух Звёзд и всё. Об остальном говорил: «Горбачёвская бижутерия! Взвод «двухсотых» в батальоне за два года – отблагодарило напоследок душьё!..»
– Потому подполковником и уволился. Генеральские лампасы не выслужил, как этот «адидас» две полоски, – кивок на экран. – Такой, будь его воля, и на кальсоны лампасы пристрочил бы. А ты: «Ленты не нашлось, принципиально…» Та для его регалий, если понадобится, шнурки-денщики и жовто-блакитный прапор на ленточки распустят! Сто двадцать третий дважды герой!..

Обозрев моё недоумение, наш зампотех улыбнулся:

– В мае восемьдесят четвёртого загорали мы на ремонте в Термезе: свои битые-перебитые наливники латали. Но под завязку ротный зажопил меня с одним земелей за дегустацией «Чамши»: портвешка местного разлива, два девяносто со стоимостью посуды. И с бодуна в комендатуру сдал. На пару, в патруль, шоб перед очередным рейсом на Файзабад не напамирились.

Злые мы тогда были. Непохмелённые. Оттого на автовокзале выцепили тверёзого дембеля. Из подмосковного стройбата в родимый кишлак добирался.

Повязали мы его, ясен перец, за нарушение формы одежды. Хотя «нарушение» – мягко сказано. Офицерская фура-аэродром, офицерская рубашка, офицерское галифе с кантом, заправленное в хромачи. Но главное – «парадка». Толстенные погоны со вставками, ремень с согнутой бляхой, неуставной шеврон и самопальный аксельбант не в счёт. Комсомольский значок на латунной подложке в виде ракеты – тоже. С правой стороны груди, нижний ряд – три «бегунка» ВСК. Средний – классность: первая, вторая, третья. Верхний – «Отличники» СА, ВВС, ВМФ. А возле плеча – «Гвардия» и два знака «Мать-героиня»…

Поглазеть на иконостас «сто двадцать третьего» – такое погоняло прилипло к спецу с ВУС «землекоп» – сбежалась вся комендатура. На вопрос «зачем?» он долго соображал. Потом выдал. Важно так, зацени: «Моя домой прыдёт – вся нэвэста его будэт, бэз калым!..»

С тех пор как увижу похожего «героина», сразу «бэз калым» вспоминается. Да, наржались мы тогда от души; круче, чем от анаши! С зёмой. Безбашенный был пацан: «Отвагу» на «шайтан-арбе» накатал и две контузии. Перед этой войной ушёл – кровоизлияние в мозг. Так шо теперь ты у меня ближе всех остался. И Сибиряк. Как он там?..

Поначалу связь с командиром была более-менее стабильной. Не больше пяти минут: «Иначе и запасная батарея сдохнет. У детворы мобильники пошабашили, а мамок успокаивать надо!..»

Позицию под границей, куда проскочил Толяндер, удерживала поредевшая рота – полувзвод мобилизованных «детишек» и кадровый капитан. «Четвёртую звезду месяц назад получил. В сыны мне годится. Так что нынче я в этих яслях вместо няньки…»

Однако вскоре связь накрылась; почти совсем. Первой смолкла МТС, за ней – «Укртелеком». Изредка к нам прорывался лишь «Киевстар»: « … Кроют наверняка. За ночь всю позицию разворотили. Пути отхода в тыл заминированы, не пробиться. Выдавливают нас в гости. Огрызаться нечем. Пятнадцать «карандашей» осталось, вместе со мной. Ныкаемся, как зям-зямчики. Но не бздите: жив буду...»

На этом месте в «трубе» загудело, и связь прервалась. На все наши попытки дозвониться звучало издевательски-равнодушное: «Ваш абонент знаходиться поза зоною досяжності…»

Его жене мы и не заикнулись. Впрочем, старшая операционная сестра сама прочла всё на контуженных неопределённостью рожах.

– Отставить сопли! Чувствую, он живой. Отзовётся…

Её непостижимое спокойствие (аллах его знает, какой ценой оно ей далось!) вышибло из нас заунывную муть. Конечно, чудес в этой жизни не бывает. И всё ж на войне они случаются…
Поэтому, воспряв духом, мы озаботились розысками побратима.
– Соображай, опер! Натырку дай – я его с того света примчу! – кипятился Серый, совершенно не зная, куда приткнуть свои всезнающие руки.
– Сплюнь! И не мельтеши. Держи, – я сунул ему «колхозный» ноутбук и открыл свой…

Первым делом мы прошмонали Интернет на предмет «двухсотых» с «трехсотыми». Крайне скудная информация на наших ресурсах; подробные отчёты на сепарских. Восторженные комменты опьянённых реваншем: «Так молодогвардейцы встретили бандерлогов!», «Опять хохлов раком поставили!»; отжатая «броня» с размашистым на борту: «Дави хунту!»; остовы оплавленной техники в перепаханных смертью степях, раскромсанные осколками человеческие ошмётки (немецкая кинохроника-1941 отдыхает!); затравленный, обречённый взгляд ещё живых глаз, грозное: «Говори, униат, за сколько православных убиваешь»! – «Тисяча триста гривень на місяць…», звук выстрела за кадром; крупным планом – окровавленный паспорт с тризубом: « Хотилы нас своею вылкой проштрыкнуть, та сами наштрыкнулись, укры ёбаные!», довольная ржачка…

Наши пальцы сжимались в кулаки; взгляды наливались кровью. Однако в глубине души потеплело: всезнающие мистер Гугл и товарищ Яндекс не вывалили из виртуального ада ни сибирского медведя, ни наш «бусик».

– Жив, наверное, – предположил я, раскуривая в «Холмсе» крепчайший самосад.
– Дай потяну. Грызут, паразиты! – термоядерный дым отогнал приставучих мух. – Скоро Спас. Что значит «наверное»? Жив, верняк! Потому шо баба у командира правильная: сердцем чует. Мои ракели уже б отголосили. А она «жди меня, и я вернусь» блюдёт. Значит, вернётся Сибиряк. Лично я на это сильно надеюсь!..

В начале августа наша надежда заметно окрепла – удалось выцепить свидетеля, подтвердившего: Толяндер цел.

Очевидцем оказался «ямщик» подшефной роты – доброволец первой волны, ровесник Бетховена. В потрёпанной форме и рваных берцах. С тощим вещмешком, надписанным чёрным маркером по всему клапану: «Веселий». Исхудалый – кожа да кости – с загорелым дочерна лицом и мозолистыми, стёртыми в кровь руками, в которые намертво въелись пыль Провальской степи, сажа походных костров, машинное масло, оружейная смазка, пороховая гарь и четыре месяца мутной войны.

В день, когда оборвалась связь с командиром, этот малый вместе с уцелевшими сослуживцами пересёк государственную границу. Выстреляв перед этим все патроны. Раскидав по полю детали разбитого («щоби рашистам не дістався!») «калаша». Бросив уничтоженную вражеским огнём БМП. Не самовольно – по приказу ротного, спасавшего тех, кого ещё можно было спасти…

Всего же через кордон в районе сопредельного Гуково перешли несколько сот бойцов их бригады. Не с поднятыми руками – с хмурыми лицами и сверкающей в усталых глазах ненавистью. Не в плен: «Війни з Росією у нас нема, хоча вона з нами воює. Кінчилися сепари, луганські з донецькими! Кадрові ростовські з московськими почалися…»

В фильтрационном лагере с ними работала ФСБ: «Дві доби мозги їбали! Навіть їхній генерал приїздив. Розпинався перед нами. Мовляв, для України ви – изменники Родины! А це років п’ятнадцять тюряги. Отож, просіть політичного притулку і живіть у Росії, вільно. Та ніхто з наших не повівся на його понти. Навпаки – залупилися: «Голодовку об’явимо, якщо на Батьківщину не повернете!..» Нас і повернули. У військову прокуратуру, котра тепер проти ротного діло шиє: за державну зраду. А нас знову допросили, погрузили у вагони і ту - ту в місце постійної дислокації, на переформування. Через ваше місто, де ми і стрілися…»
Из фотосессии в Серёгином смартфоне Весёлый мигом опознал нашего командира:

– Із нами у котлі варився. Дід Мороз – так ми прозвали вашого побратима. За сиву щетину та повну – наче з казки – машину харчів. У нас тоді на всю роту дві банки тушонки лишалося. По полям, по посадкам шастали, мало не кору гризли, шукали чого б пожрать…

Крутий мужик! Такому б армією керувати... Бо стоїмо на позиції, повз нас колона з Рашки заходить, ми запитуємо в штабу дозвіл на відкриття вогню, а звідти: «Відставити! Розверніть стволи і вогонь у іншу сторону». Так залишки бека в білий світ і вигатили. В Україну, бо давати обратку в Росію нам заборонили…

Крайній приліт із-за «нуля» був конкретний. «Беху» мою накрило, нашого «Урала», «бусика» вашого і двох хлопців. На шмаття… Їхні рідні, мабуть, ще не в курсі. Та й звідки? Переглядав оце зведення в Інтернеті: троє загиблих за добу, п’ятеро… От пиздоболи! Не троє, а тридцять, не п’ять, а півсотні!.. Дебіли, блядь, Генштабом рулять! Нас російські безпілотники пасли. Після їхні «гради» гатять – в шапку попадають. А наша авіація де? Замість сепарів довбать, бригадній арті снаряди скинула. Не того калібру. Підірвати довелось, аби ворогу не дістались… Кинули піхоту на розтерзання, мов кошенят бультер’єру… Було б чим огризатися – хуй би нас звідти збили!..

Он замолк – чтоб принять из поданной мною фляги пятьдесят капель чистейшего медицинского и прикурить очередную сигарету.

– … Отож, опісля ворожого обстрілу, зібралися ми, значить, до купи. Дід Мороз оглянув розбиту мобілу (єдиний зв'язок був, і той гавкнувся!), затим – роздовбаний ВОП і каже нашому капітану: «Ещё один артналёт – и кранты. Не спорю – держаться надо: приказ. Но негде, нечем и бессмысленно. Так что уводи роту, командир. На сопредел. Сбереги солдат, сынок! Тогда и честь офицерскую сбережёшь. Иначе – себе не простишь. Ни на этом, ни на том свете!..»

Ротний мовчав – чорніший за розтерзану вибухами землю. А я, дурний, поперед батька виліз. Наставив на Діда Мороза «калашмат»: «Скажи, дядьку, що пошуткував!..» Та ротний як вріже мені по шиї! Мовчки відібрав «калашмат», і як трахне по єдиній вцілілій «броні» – аж кришка ствольної коробки відскочила. Жбурнув додолу, дістав із «ліфчика» дві «ефки» (все, що лишилося) і віддав Діду Морозу. А нам скомандував: «Рота, слухай наказ! За годину виходимо на кордон…»

– А Дед Мороз где? – оборвал его я.
– Подався в Україну. Сказав: «Авось проскочу! Мне в Россию сейчас хода нет. Из меня одного там батальон «Правого сектора» слепят!..»

Напоследок я отдал Весёлому флягу со спиртом; Серый выгреб из загашников своего разгрузочного жилета все до
единой сигареты – начатую и две нераспечатанные пачки киевской «Примы».

– Благодарочка! До Полтави нам із хлопцями хватить. А там докупимо…
– Бабок подкинуть? – моя рука полезла за кошельком.
– Дякую, я багатий!.. – мозолистая пятерня похлопала нагрудный карман. – Ні копієчки з карточки не знімав, відколи воюю. Жодного банкомату в клятих степах не траплялося. А коли перевірив, виявилося: рідна держава відвалила мені купу гривень – три дев’ятсот. Получка за три місяці. Пів-кінотеатру можна придбати. Домашнього. Тільки на хера він мені: для сімейного перегляду хроніки АТО? Та й додому ще поки доберусь… Отож, тільки-но поїзд стане – не тільки цигарок, а весь випивон у привокзальних ганделях скуплю, разом із закусоном!.. – Наконец таки Весёлый хоть чуточку повеселел…
Скорый помчал его до Полтавы и дальше, а мы озадачились новой проблемой. По идее, Толяндер попытается добраться до городишки, но…
– Сибиряк, конечно, авторитетный следопыт. Однако шакалья в Луганде больше, чем на рідній Афганщині! По дороге вштопаться может. Запросто. Значит, надо кой - кого предупредить…
На сей счёт Серёгин «Киевстар» пробился к старшому луганских:
– Выручай, братишка: бача исчез!..
– Поищем, не вопрос. Афганское братство – святое дело!..

А на «стакановского Чапаева» ушлый проходимец наехал по полной:

–Слышь, батя атаман, не по понятиям расклад!.. Вроде, правильно потолковали; мой корефан тебе по чесноку забашлял. И пропал. На твоей территории. Беспредел! Рим, Паша Грива и Моджахед не одобрят!..
– … За базар отвечаю! Щас у своего зама по контрразведке спрошу. Говорит, не задерживали. Попадётся – пальцем не тронем, век воли не видать! Так братве и передай…
– Передам... Видал я тебя в гробу в белых тапках, вместе с твоей «братвой»!.. – отбив звонок, огрызнулся Серый. – Попробуй дозвониться Конфете. Бо после этого передаста я не в голосе!..

Увы, ни один из её телефонов не возбудился от моих длинных гудков. В раздумьях я выкурил трубку, посоветовался с подельником и подтянул «тяжёлую артиллерию» – бросил на номер прикормленного эсбэушника СМС: «Предлагаю перекурить. С меня «Данхилл»».

***

В условленное время я нарисовался в знакомом сквере. В идеальном (всё из окон Конторы видать) месте для наружного наблюдения и задержания стрёмных субчиков вроде меня.

Впрочем, по поводу собственной шкуры не было и речи: «Главное – командир. А дальше – ноги в руки, газу до полика и на восток!..»

– Первый пошел! – хищный взгляд нахохленного ястреба прожёг меня насквозь. – Допартизанился, человек войны! Чего и следовало ожидать. Говорил ему: не встревай! Ну, и в чьей «избе» его нынче искать?
– Возможно, в подполье…
– Ага, в Краснодоне, на терриконе, в бандеровском схроне. В шурфе, с продырявленной башкой!.. Эх ты, опер! Правильно тебя из розыска выперли. В писаки. Седой весь, а в сказки веришь… – клюнул за живое ястреб. – Да правосеков там отродясь не наблюдалось! Единственное подполье в той местности – уголовное. Контрабандисты, плюс продажная таможня и купленные погранцы. И каждый с этой заварухи поимел. В феврале оружие в Украину таскали-пропускали. Столько – на три войны хватит. За конкретные бабки, на которые всё рыжьё в городишке размели. Типа, бабам на 8 Марта. Кому мало показалось, в Харьков рванули отовариваться. Колье с брюликами, от десяти тысяч у. е. за штуку, по два в одну руку гребли…

Сказанное меня словно батогом хлестнуло. Выходит, в СБУ знали о предстоящем вторжении.

– … Естественно знали! («не взгляд – сканер какой-то!..») Не первый год замужем. После второй чеченской Россия за нас серьёзно взялась. С Тузлы. А мы… Что мы могли против целой империи!.. – подпол вздохнул («дыхалка свежая; после войны, жив буду, завяжу с куревом!..»). – У неё спутники-шпионы, атомный флот, ядерная кнопка…

Очередной вздох, ещё свежее.

– … И Сибиряк знал. На его глазах многое вертелось… Говорил ему: не дрочи судьбу! Жди в засаде, разведка. Ударим раз, в нужное время в нужном месте. Со своим интересом. Внукам хватит, и game is over... Где там, сдурел на старости лет – всего себя по зоне АТО развёз. Ищи-свищи теперь!..

Крайний вздох, свежее свежего.

– Добро. Перекурю насчёт ценного кадра с конкурирующей фирмой… – ястребиные когти выцепили из винтажного пиджака нераспечатанную пачку «Данхилла» и протянули мне – … Угощаю. Не за спасибо. Два с половиной блока отдашь. Минимум. Иначе дела не будет!..

Его ястребиный глаз нацелился закрыть тему.

– Разживётесь стоящим табачком – маякни. Перекурим. Предметно. И по мелочам не беспокой...
После «без обиды, старик. Надеюсь, мы друг друга правильно поняли…», важная птица упорхнула в служебную клетку.

Глядя ему вослед, я не обиделся. Грех обижаться на правду, даже если она озвучена потомственным чекистом. Наоборот: мысленно поблагодарил подпола за идею с «конкурирующей фирмой». И, не вставая с конспиративной скамейки, пролистал телефонную книгу своей много знающей «Моторолы». На виду у наблюдающих за мной окон: «Следят, суки, спинным мозгом чую! Хуй с вами, следите, как следует: из моих налогов свой должностной оклад получаете!..» Ткнул пальцем в «Юнкер»: «Пишите очередное разоблачение, панове чекисты! Мне насрать на ваши «прослушки», оперкомбинации, уголовные дела и обвинения вроде «член незаконного вооружённого формирования, пособник террористов, враг украинской государственности». Насрать на приговор продажного отечественного правосудия; на пересуды оболваненной пропагандой толпы. Нашли чем пугать стреляного воробья, ястребы желторотые! Чтобы вытащить друга из преисподней, я готов сговориться хоть с дьяволом. Без колебаний продать ему остатки своей смурой души. Мне насрать на апостольские бредни, но воистину: нет достойней кончины, чем положить душу свою за други своя!..»

– … Ви набрали неіснуючий номер, – иллюзий по поводу дозвона я и не питал: «Номерок, сто пудов, одноразовый. Поговорил – и смыл сим-карту в унитаз. А затем сам смылся туда, не знаю куда. Именно тогда, когда меня можно взять без боя и снова поставить под ствол. Хотя за Толяндера я стану к стенке добровольно. Понадобится – за него продам и предам. Не только себя, но и проданное - перепроданное украинское государство, чьей безопасностью по-прежнему рулят правнуки Дзержинского.

В поисках правильного решения мой котелок варил предельно чётко. Что же до лирики… Просто ненавижу чекистов. Натерпелся от них, в третьем поколении... Моя бабуся эту породу на дух не переносила. В тридцать втором её, в числе лучших выпускников педтехникума, по линии комсомола направили на работу в Харьковское ОГПУ-НКВД.

Делопроизводителем, стенографировать допросы первой волны «вредителей» и «шпионов».
Через год такой работы у юной физкультурницы отнялись ноги. При виде того, как ежовские следователи - «футболисты» с носка выбивают нужные показания из ещё живых голов тогдашней украинской элиты. «… Комендант внутрішньої тюрми – п’янючий мов чіп! – тицяє мені до рук нагана і волає: «По врагу народа, огонь!..»А переді мною старенький професор, у три погибелі зігнутий. Поглянув – ласкаво так – і: «Стріляй, дочко. Бо й тебе поряд зі мною поставлять…» Залихоманило мене, а наган як бабахне! – ноги самі підкосилися…»
Лечили её долго, до тридцать пятого. Потом отпустили в учителя. Но осенью сорок третьего привлекли снова. После двух лет оккупации, армейский особотдел. «… Отвечай, подстилка немецкая: кому давала, кого выдавала! Не то своим бойцам на колхоз отдам; они у меня голодные!..» – і посеред розореного двору пістолетом у груди тиче. Люди не дали – понабігали, заслонили, відбили: «Як вам не совісно! Це вчителька наших дітей! Разом бідували. У неї дитя мале і чоловік на фронті…» Бабахнув тоді в землю, матюкнувся і подався геть. А його голодні бійці – пики, хоч пацюків бий! – і мерзлі буряки з льоху вигребли. На закуску. Добре хоч лободу в огороді нам із твоєю матір’ю лишили, ослобонителі!..»

«Не плачь, м-мать! Твой с-сын на войну не попадёт, – уверял мою маму на призывном пункте наш «покупатель», армейский майор, с усталым взглядом и тяжёлой контузией. – Документы смотрел – знаю: единственный кормилец…»

«Единственный? Отлично! К «духам» не перебежит», – на мандатной комиссии перед отправкой «за речку» решающим оказалось слово кагэбэшного майора…

За время службы, на волне гласности, вскрылась чудовищная правда о ГУЛАГе и Голодоморе. Поэтому по дембелю я не пожелал иметь ничего общего с КПСС-ВЛКСМ и публично сжёг свой комсомольский билет. Одним из первых вступил в Народный Рух. И моментально угодил под колпак Конторы Глубокого Бурения.

«Подумайте, молодой человек, над своим поведением! – вразумлял меня подполковник с профессорской бородкой из пятого – политического – отдела. – Иначе мы сломаем вам карьеру, хребет, а потом и жизнь. Припомним кое-какие афганские грехи и подведём под расстрельную статью!..»

Мы оба прекрасно знали, о чём речь. Однако вербовка задержанного на страхе не удалась.
В следующий раз меня выдернули через деканат. Под роспись, повесткой: явиться в облуправление КГБ, с военным билетом.

Подаваться в бега не имело смысла (мама с бабусей не переживут) да и не на что. Поэтому остатки стипендии были пропиты с безотказной блядью, оттрахавшей меня впрок, за все последующие десять лет без права переписки.

В означенный час я, с лиловым засосом на шее и могучим перегаром, обречённо предъявил повестку дежурному прапорщику.

Тот позвонил – и меня сопроводили наверх, в приёмную начальника управления.
«Ожидайте», – холёные пальчики сексапильной секретарши выстукивали на печатной машинке очередной циркуляр. «Свернуть напоследок её лелейную шейку. Пусть лучше сразу завалят! Хоть похоронят по-человечески, на одном кладбище с этой киской. Иначе, пока выведут в расход, вымотают последние кишки. И зароют незнамо где…»

Додумать мой затуманенный алкоголем мозг не успел: в приёмной появился профессорская бородка в штатском, а с ним – ещё один подполковник, в застёгнутом на все пуговицы кителе.

– Назначено! – подхватив меня под мышки, они проследовали в кабинет. К генералу – красавцу-брюнету лет сорока пяти, спокойному, как удав, в стальном, шитом на заказ, костюме, со стальными ладонями каратиста и стальным прищуром волчьих глаз.
– … Сержант запаса прибыл! – доложил за меня застёгнутый на все пуговицы подполковник, передал генералу мой, заложенный повесткой, военник и отшагнул в сторону.

Стальные пальцы пролистали, стальной взгляд – просканировал документ.
– Всё сходится. Что ж Вы бегаете от нас, товарищ сержант? Нехорошо!..
Стальная рука вытащила из сейфа красную коробочку.
– Смирно! – подполковники вытянулись в струнку. – От имени Президиума Верховного Совета СССР приказом

Председателя Комитета государственной безопасности Вы награждаетесь медалью «За отличие в охране государственной границы»…

– Служу Советскому Союзу!.. – дохнул перегаром мой изумлённый рот.
– Поздравляю с заслуженной наградой… – стальная рука сжала мой неуёмный тремор, однако не спешила прикалывать к моей джинсовке серебристую кругляшку на зелёно-красной ленточке, – Которую, по традиции, надо обмыть!..

За вторым заходом из сейфа появилась бутылка армянского – двадцатилетней выдержки – коньяка, набор серебряных стопок и блюдце с загодя порезанным холёными пальчиками лимоном.
От доброго глотка в моих глазах блеснула собачья благодарность.

– Благодари подполковника, интернационалист! – стальной прищур выжал из меня самую суть. – За то, что раскопал твой былой подвиг…

Мне померещилось, или профессорская бородка на самом деле ухмыльнулась; с ехидцей. Но волчий глаз – я видел точно – зыркнул на меня одобрительно.
– Свидетельство о праве на льготы получил?
Захмелевшая враз башка отрицательно мотнула.
– Непорядок! – Застёгнутому на все пуговицы. – Оформить, по нашему ведомству. Немедленно! – Мне. – С такой ксивой смело можешь под любым отделением милиции валяться, пьяный в дым. Пальцем не тронут, ещё и похмелят! – Глоток двадцатилетней выдержки. – Глупая война, таких ребят потеряли!.. Давайте молча, по третьей, за тех, кого с нами нет… Везучий ты, сержант! Жаль, сейчас не по нашу сторону баррикад. Но мы ещё повоюем вместе за наше общее дело!..

Наконец стальная рука приколола медаль на мою грудь.
– Носи с честью. Больше не задерживаю. Свободен. Обмывать дальше – шагом марш!..
Однако задержаться пришлось.
– Пока только в фас!

Застёгнутый на все пуговицы оказался кадровиком. По его приказу комитетский фотограф, старший прапор с безучастным лицом и тремя выслужными медалями, нацелился в меня из фотоаппарата: «Сделай лицо попроще. А то на подследственного похож…»

В течение часа меня, проявленного и просушенного, размером 3Х4, вклеили в корочку с гербом, припечатали фиолетовым: «Управление КГБ…», отметили на проходной и пожелали вдогонку: «Бара бухайр, бача! Езжай, бухай – сегодня тебе сам Бог велел!..»

Я сразу рванул к безотказной бляди. На всю ночь. А наутро узнал: о моём награждении уже известно соратникам по Руху. Они заклеймили меня стукачом. На долгие годы. Перед тем как исчезнуть из моей биографии, профессорская бородка, дьявол, таки добился своего!..

Ни с ним, ни с застёгнутым на все пуговицы кадровиком, ни с сексапильной секретаршей, ни с безучастным фотографом я больше не пересекался. С генералом – тоже. Слышал, в девяносто шестом стальной красавец-брюнет скоропостижно скончался в своём кабинете – от инфаркта. Что ж, как говорится, вечная память. Остальную память о нём я растерял. Советское свидетельство сменил на украинское посвідчення (а то уже в трамвай не пускали). Медаль – пьянючий в хлам – посеял в парке Горького, на День погранца.

Единственное, что уцелело – его пророчество. Ныне я воюю с КГБ против КГБ. Юнкер ведь тоже оттуда. Полковник то ли ФСБ, а может, ГРУ. Хотя неважно. Важно иное: он мне по-прежнему нужен. Теперь – как сообщник. Правда, где его искать – ума не приложу. Из вездесущего Интернета выцепил: воюет против нас где-то под Антрацитом. Но и при таком раскладе он мне ближе, чем эсбэушный ястреб…

Ткнув фигу следящим за мной окнам, я сунул «Моторолу» в карман и запетлял к метро. Хвоста за мной не было. «И вряд ли появится, пока подпол в доле. Пока ему выгоден наш «колхоз». Как только он поймёт, что мы – банкроты, тотчас ликвидирует меня и Серёгу. По уму, с «Альфой», без следствия и суда, с поправкой на особый период, убрав нас при «попытке вооружённого сопротивления» – как свидетелей своего «бизнеса». С максимальной выгодой, если докопается до нашего схрона. И Толяндера уберёт, лишь только на нём заработает…»
Отчаянные мысли грызли мой мозг круче, чем мухи в Спас. Однако от затеи связаться с Юнкером я не отмахнулся. Под вечер озадачил Студента. Кинул на его e-mail краткое сообщение, с пометкой «срочно»: «Пропал папаша! Выручай! Нужна помощь №1. Контакты…»

– Выручит! – хмыкнул Серый. – Всей Новороссией! Лучше напиши, хай гуртом соберут пятьдесят штук «зелени», – мой подельник сосчитал требуемый «Данхилл». – Для СБУ. Шоб оно у ихнего ФСБ нашего командира выкупило. Хотя хер им всем! Кишка тонка у ЧК супротив Сибиряка! Залёг щас на дно у корешей по «контрабасу»…
– Надо использовать любой шанс!
Клик – и «Ваше письмо отправлено».
– Шанс у нас в руках. Вернее, в кармане, – чек о переводе денег «стакановскому Чапаеву» перекочевал из «москвичка» в «москвичонок». – За дорогу уплачено. Утречком выдвигаемся. Подфартит – завтра будем чаи гонять. С Конфетой и командиром…
На этой ноте в Серёгином жилете завибрировал телефон. На экране высветилось: «Братан Толян».

***

В этот раз связь оказалась почти идеальной.

– Слушай внимательно, брат один! И родичам передай: твой брательник и его подруга у меня. Хотите получить их оптом – готовьте «зелень». Полста тонн. Найдёте, нах!.. На хунту находите. Времени вам до послезавтра, десять ноль-ноль. Потом начну высылать в розницу. Кусками. Шоб не думали, шо шуткую, сбрасываю фотки. Подсуетитесь, короче. Всё от вас зависит. И звонками не задрачивайте – сам обзовусь. Конец связи!..
Следом пришли два ММС: Толяндер и Конфета. Измученные, но живые, в каком-то кабинете, под российским триколором.

– Приехали!.. – крепкая рука старого водилы обвисла как тряпка. В выбитых из колеи глазах замигали аварийные огни. – И шо теперь делать?..

Меня же будто колодезной водой окатили: «Ну и сюжет, на старости лет! Нарочно не придумаешь...»
Следом нахлынула холодная злость, как тогда, на Благовещение. И отрезвила: «Хорошо, что позвонил на номер Серого – «Брат-1», а не мне, записанному командиром, как «Брат-2». Не вышло бы у нас сейчас разговора…»
Этот голос моё контуженое ухо распознало бы из миллионов других. Вычленило бы его тембр из остальной какофонии сумасшедшего мира. Хрипловатый баритон под Высоцкого, мужавший под три аккорда на шалых ветрах. С южнорусским «шо»; не мягким, как наше с Серёгой – шипение гюрзы. Со стальным, будто гвоздь в крышку гроба: «конец связи». Голос, по чьей воле я пока жив, но уже не жилец…

Без сомненья, он мог принадлежать только одному человеку – моему взводному.

– Не гони! Так не бывает… – аварийные огни недоверчиво мигнули.
– Сам не верю. Но, как видишь. Бывает. На войне. И не то. Без меня знаешь…
– Не обознался?
– Исключено! – Я категорично мотнул головой.
– От шакал! Своего брата - «афганца» по беспределу: «кусками»! – «шо делать» помалу входило в колею. – Щас наберу луганских – они этого суку на «колорадские» ленты порвут!..
– Навредишь только. Мы для него не «свои» и не «братья». Давно. После Афгана – Карабах, Абхазия и две Чечни с Грузией. Чёрт его знает, кто для него теперь свой. Само собой, попытаюсь с ним потолковать. По старой дружбе. Но добазаримся вряд ли…
– Тогда выдвигаемся. Прямо сейчас. Стволы есть, БК тоже. Сориентируемся на месте. Шо-нибудь та намутим!..
– Не пори горячку! – Серый умолк. – Куда выдвигаемся? Может, он и не в городишке совсем. Слышал, как связь заработала?..
В гараже повисла дымовая завеса. Под «Приму» теоретик гусарского наскока крепко задумался. И я вместе с ним…

Мне предстояло сыграть очередную на этой войне партию. Не в воображаемые шахматы, как с Юнкером. Скорее, в нарды: кто выбросит больше кушей, того и куш. Предстояло перемудрить противника, прежде выигрывавшего марсом. Мастера, с которым, по части тактики, мне не тягаться…
К слову, игрок в нарды из меня неважный. Но проиграть было никак нельзя. На кону стояли две человеческие жизни, стоившие, по моим расчётам, больше моей. Я-то кто? Нестроевой калека; отставной мент; газетная шавка; нищий писака. Словом, пешка. Хотя изначально она вправе шагнуть не на одну – на две клетки вперёд. А пробравшись во вражеский стан, может выйти даже в ферзи…

Обозначив, таким образом, себя, я вновь переключился на шахматы, в которые, помнится, обыграл взводного. В январе восемьдесят девятого, недели за три до окончательного выхода из Афгана. В канун операции «Тайфун» – жесточайшей трёхдневной бойни на Южном Саланге – замполит устроил чемпионат батальона: чтобы отвлечь личный состав от спиртяги, анаши и депрессняка по поводу неизбежных потерь. Тогда-то мы и сгоняли партейку на вылет. Играл он азартно, цепко, но неважно, не признавая теорию, надеясь на мой зевок. И быстро продул: угодил в дебютную ловушку и получил мат.

Ныне мне опять нужна только победа. «Что ж, соображай, чемпион батальона, время пошло! Ищи ответный, сильный и неожиданный, ход. Перехватывай инициативу…

Итак, собрать требуемую сумму мы по любому не сможем. Конечно, жена командира последнее отдаст, чтобы мужа спасти. Но ей не вытащить столько нала из дышащего на ладан семейного бизнеса. Занять под залог их квартиры тоже не получится. За «трёшку» в дореволюционной одноэтажке столько не дадут.

Значит, вариант с выкупом отпадает. Рассмотрим следующий – озадачить продажного подпола. Снова решение вопроса упирается в деньги. Да и зачем нам лишний посредник...

Блин, хоть в ментовку обращайся! Так, мол, и так – без вести пропал частный предприниматель. В прошлом месяце, такого-то числа, выехал по торговым делам в соседнюю область и не вернулся. По имеющейся информации, похищен неизвестными лицами с целью получения выкупа.

После такой постановки вопроса розыскное дело, естественно, заведут. И даже начнут искать – пером на бумаге, по рапорту в месяц: «Принятыми мерами розыска установить местонахождение безвестно отсутствующего не представилось возможным…» Смех, да и только!..»

Забраковав и это продолжение, я мысленно представил перед собой шахматную доску.

«Оценим позицию. Противник выключил из игры две наших фигуры. Положение угрожающее. Но не безнадёжное. Он ведь не догадывается, что я в игре. Не видит исходящей от меня угрозы. Которая для перехвата инициативы должна быть минимум равноценной: два на два…»

Я сразу вспомнил о стариках взводного. В девяностом гостил у них в Ростове, проездом на Кавказ. Радушные люди. Работяги: матушка-крановщица и батя-шофёр. Сейчас, само собой, пенсионеры. Хода до них через Белгород на «москвичке» часов десять, не больше. И остальное не проблема: друзья сына приехали – никто ничего не заподозрит. Паскудно, конечно, получается, но ничего не попишешь: война. Проблема в другом – протащить через границу стволы. Просочиться с ними через дырку? Серый на сопределе подхватит. Времени в обрез. Успеем, но впритык. Если по дороге российские гаишники не тормознут. Тормознут, по любому: украинские номера. Тогда придётся смываться, что на «Москвиче» нереально. Или принять бой – и конец затее. Но если даже мы каким-то чудом проскочим, не факт, что его стариков уже нет. Выходит, возни много – шансов почти ноль. А надо наверняка. Короче, весь вариант ни к чёрту!..»

Чувствовалось: решение где-то рядом. Однако зафиксировать его не удавалось, и это бесило больше всего. А тут ещё Серёга ужин затеял. Я хотел послать подальше его «жареную картоху бушь?..». Уже и рот открыл, как услышал:

– … попался бы он мне в нашем городе, я б его на винегрет покрошил!..
– Серый, ты гений! – заорал я.
Растревоженная память мигом отозвалась с хрипотцой: «… в институт поступил – строительный; в твоём городе…»

«По идее, где-то рядом должна жить подруга взводного. И его дочь. Это шанс! Напрягись, чемпион батальона! Брошенке с дитём ПМЖ за бугром не светит. Столица – тоже. Безусловно, за эти годы она могла выйти замуж, сменить фамилию; дочь могла выскочить за какого-нибудь еврея-араба, министра-капиталиста. Теоретически возможно всё. Но практически «в твоём городе» – реальная зацепка. Ниточка, потянув за которую, можно связать взводного по рукам и ногам…»

– Гигант мысли! – восхитился Серёга. – Шерлок Холмс. Не Бенедикт Камбербэтч, но красава. Только как их найти?
– Элементарно, Ватсон! Не верю, что комсомолка, активистка и просто красавица, пусть даже бальзаковского возраста, до сих пор не запуталась во Всемирной паутине…

Подруга взводного отыскалась на форуме выпускников института. На оцифрованной фотке середины восьмидесятых, в обнимку с дважды отважным бойфрендом.
После того как мы узнали имя и фамилию, остальное оказалось делом компьютерной техники. Раскопали профили на Фейсбуке: её и дочери («симпотная, в мать; и та ещё вполне»). Нарыли даже внучку: озорную кроху лет пяти с карими («дедовы гены!») глазёнками.

Статус «семейное положение» обеих дам совпадал: «не замужем». Обитали они («оперское счастье!») в паре минут езды от гаража. В шести комнатной, перестроенной из двух в одну («два санузла, две ванны – по богатому!») квартире. В торчащей посреди старинного купеческого квартала горбачёвской многоэтажке. У слияния двух протекающих через город рек. Неподалёку от восхитительного сквера, через который дважды на дню я ходил со своею неуместной войной с трамвая и на трамвай.

В лихие девяностые на его месте мрачнела заросшая бурьяном посадка, где местные бандюки забивали «стрелки» и тёрли «базары». В двухтысячные самый шустрый из этой братвы выбился в меры. И за деньги громады воздвиг ландшафтный памятник павшим в разборках корешам. С образцово обрезанными деревьями, идеально подстриженными газонами, вылизанными с шампунем аллеями, шикарными клумбами, лодочной станцией и монументом смотрящему всея Руси – равноапостольному князю Владимиру. Крестившему Киев, когда в нашем вольном краю ещё не смердело поповским ладаном…

Из многочисленных селфи и пространных комментов мы вытащили не только адрес, но и кучу нужной («каждая мелочь важна!») информации.

Обе фигурантки работали в крупной строительной компании: мать – в бухгалтерии, дочь – в отделе продаж.
Владели вишнёвой «Маздой» CX-9 и новеньким, цвета кофе с молоком, «Мини Купером».

– Это мы удачно зашли! Завидные невесты. С таким приданным на полтинник «зелёных» по любому потянут. А тут всю дорогу баранку крутишь, и только на шкирабанку накрутил! – от раздосадованного пинка злостного дембеля новобранец - «москвичонок» получил лёгкое сотрясение бампера…

Крутить их надо было оперативно. Вчера цыпы на выданье упорхнули в отпуск. А через три дня вместе с малой улетали на отдых в Египет («египетская сила, уже и билеты купили!»).
Но самое главное – подтвердился их тесный контакт с главным фигурантом разработки. В недавней – на фоне городской ёлки-2014 – фотосессии они снялись вчетвером: мама с дочкой – снегурочки; по центру – внучка-снежинка и примкнувший к ним седобородый «Мороз Иванович»: «папа», «дедуля» и просто «он».
После той давней обкурки я больше не слышал от него о подруге. Выходит, все эти годы он тщательно скрывал свою связь. Почему? Докапываться до причин было некогда. «Ничего, копнём поглубже – узнаем…»

– Волчара! – отметил Серый, изучив хищный взгляд из-под косматых – соль с перцем – бровей.
– Бирюк, – уточнил я. – Волк-одиночка. На снимках везде сбоку - припёку. По моим данным, до сих пор холостяк. Но к этому семейству у него, похоже, козырный интерес!

На эту версию меня натолкнули карие («точь-в-точь, как у деда») глазёнки.

– Казак лихой! – одобрительно сверкнул фарами плейбой дальнобоя. – Не то, шо мы с тобой, из реестровой в ЗАГСе сотни. Только и можем, в чужом белье на Фейсбуке копаться… Шучу. А по серьёзному, то не много он потерял. У меня тоже матриархат. Втроём так мозг выносят – мама не горюй! А почему? Бабку-покойницу не слушал. Мудрая была, царство небесное! Говорила по молодости дураку: «Не женись, внучок, погуляй. День до смерти останется – женишься и наживёшься!..»

– Он только войну любит, – обозвался во мне хрипловатый баритон. – Завалить могут. Зачем ему грузить кого-то лишними проблемами…
– Пока его завалят, он конкретных проблем навалит. Груз-200, и не кому-то, а нам!.. – тяжелый вздох прокуренных лёгких. – Стемнело, а ещё квартиру вычислить надо…
– По видному вычислим. С утра пораньше. И будем брать. Всех троих…
– В идеале четверых, вкупе с героическим паханом. Бери вилку. Ну, шо: по пять капель на коня и загрызнём?

От аромата со сковородки («такая закусь пропадает»!) я чуть не повёлся на провокацию. Но сглотнул искушение:

– Отставить подогрев! Сейчас надо быть трезвее стекла.
– Есть, гражданин легавый! – все стаканы на полке остались в строю.

Пометав на сухую обалденную Серёгину «гражданочку», мы разбежались до завтра. Тратить остаток сегодня с пользой для семьи.

***

– Извини, родная, провести не смогу. Аврал в гараже. Дня на два, безвылазно. Дальше к маме: помочь…
– Справимся сами, как всегда! – категорично нахмурившись, моя половина сосредоточенно набивала дорожный баул майками, шортами, плавками, купальниками, кремами для загара.

Завтра они сыном уезжали к морю, в пока ещё нашу Одессу. Поездом, в семнадцать ноль четыре. «К отправке мне однозначно не успеть. Вылет в Шарм-эш-Шейх через три дня, ровно в полдень. Однако к десяти послезавтра заложники должны оклематься от шока, уяснить, что от них требуется и не дёргаться. Тогда, может быть, обмен состоится. Поэтому возьмём их завтра. Не позже вечера, чтобы за ночь выплакали испуг…»
Прикидывая варианты предстоящего захвата, я – для конспирации – принялся «собираться к маме». Смена белья, бритвенный станок, чистые носки: «Словно в тюрягу, блин!..»

Смотреть в глаза жены было совестно. Посвятить её в свои планы – невозможно. Врать – тошно. Ненавижу врать! Однако приходится. Время такое. И оправдание железное: священная война, на которой и ложь святая...
В тот год она стала не только моею правдой – правдой тысяч достойных мужиков. По обе стороны линии фронта. «Я на заработках в Киеве (Москве)», – а сам в добробате (ополчении) где-нибудь под Луганском или в Донецком аэропорту. Не травмировать близких, чтобы добровольно лишиться рук, ног или – святое дело! – сложить голову. За Родину-мать, которая за потерями 2015 – 2017 запамятовала своих лучших сыновей 2014-го…

Битые жизнью, они знали, что так будет. И всё же пошли. Честно солгав на дорогу. Прежде всего – себе.
Каждый из них ответил за свои слова. В том числе – двое моих однополчан, чьи фото и ныне на рабочем столе моего компа: встреча – 2013, «афганский» мемориал, в обнимку, навеселе, умиротворённые…
Через год стало не до объятий. Обдирающие по самую суть ветры майданов – антимайданов разбросали их по разные стороны баррикад.

Первый, дважды орденоносец (за срочную – Звезда и Знамя!), ушёл в ополчение. Дрался, как лев, и в конце июля погиб. На Саур-Могиле, геройски, вызвав на себя огонь российских «градов» по украинской «броне».
Второй через месяц пал смертью храбрых под Иловайском. Израненный прикрывал отход побратимов, а под завязку, расстреляв все патроны, упокоил себя на гранате, вместе с пятком псковских десантников.
Обоих удостоили. Посмертно. Первого – звезды Героя ДНР и мемориальной таблички на школе в родном Донецке. В честь второго назвали улицу в одном из освобождённых городов и приданный его батальону танк. За подвиги, совершённые в нужное время в нужном месте.

Уверен, будь они живы, от души посмеялись бы над этой кавалергардской галиматьёй. Но их больше нет. И не будет; разве что в памяти близких да в моём компе. И в небесном строю, куда, если не врут попы, попадают все павшие за Родину. За ту, которая у них ныне, присно и во веки веков одна…
– Об одном прошу – осторожность! – в спину жене из меня, наконец, вырвалось хоть что-то искреннее. – Там с мая жарко…

– Не переживайте! Я всех одесских сепаров побежу! – звонко успокоил нас наш правосек. – Только дай мне свой ножик…
– Держи, – туристический нож, купленный вместо русско-украинского словаря, перекочевал во влажную от возбуждения ладошку. «Если что, пусть хоть он останется сыну на память…»
– Я их вот так! – неосторожный выпад – и острие пропороло надувной матрас.

На мою непутёвую голову, как когда-то в детстве, с рёвом спикировало звено «штукас». Отстреливаться от извечного «что-за-отец-такой-ребёнку-всякую-ерунду-датит-вместо-того-чтобы-новый-велосипед-купить» было бесполезно. Огрызнувшись миролюбивым: «Пригодится в дороге колбаску порезать», я с матрасом, ремкомплектом, кисетом прочищающего мозги Дюбека и верным Холмсом передислоцировался под фонарь садовой беседки…
Проверяя качество ремонта, я лежал на надутом матрасе, безбожно закусывал горький дым сладкой Крынкой (к ебени матери всех святош с их «есть яблоки до второго Спаса – Боже упаси!») и детально обмозговывал варианты предстоящей операции.

С одной трубки это не удалось. Главная трудность заключалась в ответе на вопрос: если выторговать жизни Толяндера и Конфеты не получится, смогу ли я отплатить. Сполна. Добавятся ли к моей персональной стене плача две фейсбучные снегурки и снежинка с карими («проклятые дедовы гены!») глазёнками.

При этом разной хернёй, вроде толстовщины с достоевщиной, я не заморачивался. Правильный ответ знал наверняка. Однако с окончательным решением медлил. На ум приходили безликие «вынужденная мера» и «симметричные действия». «… Хотя какая, к чёрту, симметрия! Три за двоих. Значит, буду должен взводному ещё одну душу. Свою. Правда, она его вряд ли устроит. Да и где мне её искать после всего? А вот моих, при желании, можно достать. Хоть здесь, хоть в Одессе, хоть на тихой пока окраине полтавского местечка…
Паскудно, конечно, что пришлось втянуть в свою войну маму, жену, малого, извечный, но всё же родной, речитатив. Ничего не поделаешь: если война пришла на твою улицу, глупо надеяться, что она обойдёт стороной твой дом. Впрочем, и на краю света не отсидеться: в гибридную бойню втянут уже весь мир. Всяк сущий в нём язык. Мы же, украинцы – страдательный залог русского языка: убитые и убиваемые...

Случись с ними что, я не побегу по милициям. Возьму автомат и отомщу. Виновному; всем виновным; всем повинным лишь в том, что окажутся на линии моего огня. Не ты, так тебя; «убей и живи»; пока не убьют. Логика жизни, и никаких соплей…»

Впрочем, соплей никогда и не было. Местечковый пацан из частного сектора (единственный в доме мужчина!), в двенадцать я зарубил первую курицу, в четырнадцать – забил кролика, в шестнадцать – заколол кабана.

— Під лопатку. У серце. Плавно, але сильно. Упевнено. Витягуй потихеньку, отакички, інакше кров усе сало попсує, – инструктировал меня местечковый колий: добродушный (за свою жизнь мухи никогда не обидел!) дядька. – Жаль, його, звісно, живого. Та не жалій! Усяка худоба існує, аби її різали. Не нами придумано…– трёхгранный штык от винтовки Мосина, переделанный под нож, выпустил дух из покорившейся плоти; просто, точно воздух из пробитого футбольного мяча. – Молодець! Заробив на холодець. Кровичку зціджу – поп’єш. Смакота!..

Приняв из его окровавленных рук в свои окровавленные руки окровавленную кружку свежей крови, я скривился.

– Не комизуй! Пий, козаче, дівки любитимуть. Стоятиме, як у вепра!..

Тёплое солёноватое пойло напомнило вкус разбитой губы. Видно, не врёт наука: генетически свинья и человек – почитай, кровные братья…
Через два года пришлось прохавать и человеческую кровушку. Она брызнула мне прямо в лицо, вместе с ошмётками чужого мозга.

Своего первого я положил в упор. На исходе декабря, в первом же боевом выходе.
Произошло это в отрогах Альбурза – горного хребта в провинции Балх, душманского укрепрайона. На стоянке нашей рейдовой группы меня назначили в боевое охранение: с ноля до четырёх, на пост у причудливо нависающей – словно козырёк – скалы.

Дослав патрон в патронник, я укрылся под ней от пробирающего до кости «афганца». Чуток согрелся, зевал, но бдил. В башке прокручивались многосерийные страшилки о коварной басмоте, вырезающей – от уха до уха – сонных часовых. Поглядывая на часы, я силился заглушить «стариковские» ужастики мечтами о неизбежной смене, заслуженном месте у ласкового костра, горячей кружке крепчайшего чая и сигарете с фильтром (армейский деликатес).

За десять минут до смены у меня почти вышло, и я успокоился. Вдруг откуда-то сверху мне под ноги посыпались камешки. Через пару секунд, почти на голову, свалилась какая-то труба. За ней – что-то большое и тёмное, словно пантера...

Он был мой ровесник – средневес лет семнадцати, с редким, не знавшим бритвы, пушком на смуглых щеках. Труба оказалась «шайтан-трубой» – ручным противотанковым гранатомётом.

Всё это я рассмотрел позже. Тогда же увидел лишь блеск зубов – оскал, а может, улыбка. На меня пахнуло апельсиновой жвачкой. «Мы делили апельсин, много нас, а он один…» Мама в детстве читала…»

– Мама! – заорал я; ствол повело; с перепуга мой палец высадил меж сверкнувших зубов и ниже весь магазин…

Разбуженные по тревоге «бэхи» сердито откашлялись по притихшим горам, и вновь воцарилась тишина.
С рассветом наша разведка обследовала склон:

– Осыпь. Сорвался. На выгодную позицию пробирался, над постом. По «броне» долбануть. Премию им инженер Башир платит – триста тысяч «афошек» за «коробку». А заработал дырку от бублика. Лихо ты его, паскуду, покрошил! Тридцать патронов – тридцать дыр насчитали. Ещё и трофей взял. Молоток, салажонок! Коли дырочку…
Орден, ясное дело, мне за это не дали.

– Перевод боеприпасов один! С десяток таких джигитов завалишь, короткими очередями, тогда, может быть, представлю. К медали, – пообещал комбат. – А пока… за проявленную бдительность награждаю именным портсигаром. Владей, воин, заслужил!..

Серебряная коробочка с трофейным «Мальборо» и счастливой подковой на крышке из командирского кармана перекочевала в мою руку. Под крышкой я прочёл затейливую гравировку: «Бореньке от Томы. Да хранит тебя любовь моя!..»

Я не Боренька, ни одной Томы у меня и в помине не было, а комбат к тому времени был безнадёжно разведён и дважды ранен. Однако моя рука сунула портсигар в карман «афганки», на котором положено висеть медалям. Протаскал там его всю службу, всяко бывало, и хоть бы раз в грудь царапнуло. Но под дембель наш БТР наскочил на фугас. Рвануло так, что меня впечатало в придорожный валун. Череп треснул, позвоночник всмятку, ключица вылетела и семь рёбер, – грудину аж развернуло – гематомы, осколки. До купы еле собрали. Плюс контузия. Жесточайшая. Двое суток в отключке, пока очухался. Амнезия – целый день фамилию свою вспоминал, потом пробекал с трудом: заика заикой. Но ведь живой остался, живой!..

А счастливая подкова не уцелела. Ушла, с концами. Госпитальные санитары ноги приделали, сто пудов. Крысы тыловые! Жаль, симпатичная вещица была. Амулет не амулет, а всё ж наградной…
Обмывали его в расположении.

– Подъём! – вздрочил меня после отбоя взводный. – Пойдём, шо ли, курнём от батиных щедрот. С меня, чай, тоже причитается…

В своей палатке он плеснул в два стакана спирта. Один протянул мне:
– Давай, разрешаю. Теперь ты – настоящий солдат!..
Осушив свой, не морщась, взводный занюхал сигаретой. Выдохнул: «Табак ништяк! За остальное не парься: война…»

От выкуренного вдогонку «косяка» меня стошнило. Я ломанулся наружу и выдал в грязь всё, что не пошло.

– Эх, ты, кизяк! Хвалился: пращуры Лубенского полка, кабана резал легко… Щенок! Человека проще кончить. Сам, небось, прохавал…Так шо терпи, казак, атаманом будешь. И вкури: настоящий мужик хоч раз, а должен убить. Хату строить, садок растить, сына родить – то для гречкосеев. Бабы хай рожают! А казачье дело – крови хлебнуть. По-волчьи. Иначе загрызут; не чужой, так свой. А сможешь убить – всё у тебя будет: и хата, и сад, и сын, и по охуительной бабе на каждый палец!..

Я вкурил, терпел и вскоре из щенка превратился в сущего волка. После – в матёрого волчару. Стал замкомвзвода: вторым в стае из тридцати хищников, после вожака…

Теперь же мне, ублюдку волка с легавой, предстояло гаркнуть так, чтобы он поджал хвост, разжал клыки и выпустил добычу. Сделать всё от меня зависящее и не зависящее.

«Смогу ли я? Юнкер, наверняка, смог бы. От его грассирующего баритона и не такие хвосты поджали. Нужен он сейчас, до зарезу. Но молчит. И не факт, что отзовётся…»

Час назад на моё «мыло» отозвался Студент: «Дозвониться до №1 не могу. Сбросил Ваши контакты ему в «личку». Требуется моя помощь – всегда готов. За папашу любого порву!..»

«Всегда готов, порву…» Кутёнок! Попади в лапы взводного, он тебе, юному пионеру, как курёнку шею свернёт. И нашим, если не договоримся. В любом случае надо рассчитывать на себя. Сделать всё самому. То, что кроме меня, ни одна собака не сделает…»

Я прислушался к себе. Но вместо окончательного решения услышал лишь промежуточное «пора» да печальное шипение дотлевавшего Холмса. Вслед за ним истлела и ночь. Лай дворняг погнал её за сереющий, цвета трубочного пепла, горизонт.

«Пора!» – бодро испустил дух годный к заплыву матрас. Свернув, я сунул его в дорожный баул. Принял холодный душ. Переменил тельник. Поцеловал своих; в макушки, чтоб не разбудить. Хотел перекрестить. Передумал. Взамен снял с шеи блестевшего, как новая медаль, Иисуса. Спрятал в кармашек для точила на туристических ножнах: «Так спокойнее будет. И им, и мне…» Захватил пару трубок, кисет отборнейшего табака, сумку с конспирацией. Вышел на пустынную, досматривающую мирные сны, улицу. И один как перст первым трамваем по мирным пока ещё рельсам укатил на свою неуместную войну.

Часть четвёртая




Война – это когда совершенно не
знакомые друг другу люди убивают
друг друга во славу и на благо людей,
которые отлично знакомы, но не
убивают друг друга.

Поль Валери

***



Утром нам обоим пришлось воевать с недосыпом.

– Вчера притопал – и сразу в койку. Типа, не кантовать – завтра в рейс, – ворчал Серый, дуя из бездонного шофёрского термоса вторую чашку крепучего кофе. – Думаешь, поспать дали? Чёрта лысого! Вставай, подай, забей, приклей, всё такое. До часу ночи с краном на кухне мозги проебал, пока они плюшками баловались. Здесь подтяни, там ослабь – госприёмка, блин! После трудов праведных нырнул к своей законной под одеяло. Не дала. С бабками, говорит, из рейса придёшь – тогда. Заснёшь тут! Вылез я, в штаны влез, кофеём заправился и двинул в гараж – с дарёным конём трахаться. Такая вот, братан, жизня половая!..

– У меня, брат, не лучше, – на задворках мозга зазвучал извечный речитатив. После живительного глотка я немедленно прихлопнул его, вместе с мухой. – Озверели, заразы, в Спас! Ничего: дело сделаем – весь остаток от рейда твой.
– Пополам! – нахмурился мой подельник. – Тебе ведь тоже надо домашним что-то в клюве нести. Я-то хоть грачевать могу, а ты где копейку намутишь, писатель?..
– Не о том речь! – Тишина. – Самое ценное сейчас – командир и Конфета.
– Да… – вечный спорщик согласно вздохнул. – …Живые души на кону, не монеты! Один вопрос: вдруг не добазаримся – придётся лялек твоего кореша, сам понимаешь… Куда тогда их приданое девать: в Ростов, дедушке? Трофеи, однако…
– Если бы да кабы во рту выросли грибы!.. – огрызнувшись, я вновь прислушался к себе. Знал, однако, опять не мог озвучить правильный ответ. Для этого надо было увидеть в снегурках и снежинке ростовые мишени…
– Надумал стрелять – стреляй! – натаскивал меня по молодости взводный. – Не размышляй: перед тобой человек. Иначе не ты его – он тебя завалит. Запомни: людей на войне не бывает! Есть свой и враг. А врага уничтожают. Беспощадно. Под корень. Вместе с его мамками, няньками, детьми…

… Под отзвуки хрипящего баритона я, наконец, понял, почему медлил с решением. Не из-за абстрактного и прочего гуманизма, который давно выхаркал собственной кровью. Надо будет увидеть в снегурках мишени – увижу. Но как быть со снежинкой и её карими («чёртовы дедовы гены!») глазёнками? Если бы я не успел вовремя снять палец со спускового крючка, как тогда, с грудничком, всё оказалось бы проще. Я бы смог. Пережил потом как-нибудь. Но сейчас, пожалуй…

Вместо правильного ответа из моей чашки вместе с остатками кофе выплеснулось вертевшееся на языке:

– Хули гадать на кофейной гуще! Сориентируемся на месте, по обстановке…
В ответ на моё «заводи – поехали!» испуганный «москвичонок» с левым номером виновато заурчал и вытаращился на новых хозяев немигающими фарами. Широко известный в узких кругах бард заныкал под заднее сидение гитарный чехол с инструментом: АКСом с двумя полными, смотанными воедино изолентой, рожками. Рассовав по карманам своих вместительных – мечта туриста – штанов четыре «лимонки» («в случае чего, такой концерт любой «Альфе» устроим!..»), я сунул за пояс командирский наган. Без одного, потраченного на безымянного капитана, патрона. Уселся возле прикипевшего к баранке Серёги, и семьдесят пять лошадей помчали двоих «металлистов» восьмидесятых навстречу тяжёлому року-2014…

До сих пор я помню не только звуки – все запахи того рокового дня. Густой аромат свежезаваренной арабики (двадцать ложек на литр воды, с горкой, ни грамма сахара), пьянящий дух протёкшего на цементный пол бензина (запасную канистру впопыхах заливали), одуряющие испарения укатанного ночью асфальта (дорожники стелили, по холодку), тёрпкий запах скошенного спорыша (ЖЭК подсуетился). В тот день мой волчий нюх обострился до предела. Следовало разнюхать нужную кошару, вынюхать в ней стадо из двух элитных овец и одного ягнёнка, взять их тёпленькими в свои ещё крепкие клыки и хладнокровно обменять на сибирского медведя с лисой…

Впрочем, долго тянуть ноздрями воздух не пришлось. В половине девятого из подъезда девятиэтажки по-домашнему – в шортиках, топике, шлёпках – выкатилась овца помоложе, с ягнёнком и розовой детской коляской. Озадаченно хмыкнув («для полного счастья нам ещё четвёртой ярочки не хватало!»), я поручил подельнику слежку за входами-выходами. Сам же скрытно проследовал за объектами наблюдения к великолепному скверу: для выяснения обстоятельств.

Не выпуская их из вида, я накинул конспиративный кружок по тенистым аллеям, вышел к детской площадке и «устало» плюхнулся на скамейку рядом с песочницей, в которой, судя по всему, затевалась большая стройка. Достал из кармана трубку-носогрейку и, для отвода глаз, принялся тщательно прочищать её, цепко ловя каждое слово.

– … Скажи: зачем мы притащили сюда твою старую коляску?
– Мамуля, ну как ты не понимаешь!.. – с укоризной сверкнули карие («вылитый дед!») глазёнки. – Это грузовик. Строительный! – маленькие ручки вытащили из коляски красную пластмассовую лопатку, синие пластмассовые грабельки, жёлтое пластмассовое ведёрко и разноцветные формочки для песка. – Сейчас будем строить египетскую пирамиду…

«Хорошо, всё-таки, что их трое. От крика грудничка у меня крышу сорвало бы, – напрягшись, мой живот прочувствовал сталь револьвера. – Грудные дети орут, как резаные, кишки выматывают. Тоненько так, противно, точно раненые в живот: «Добей, добей, добей!..» Однажды пришлось: подстреленного «духа», ножом, из милосердия. Когда малой родился, боялся – не сдержусь. Год уши ватой затыкал, врал про воспаление…»

Мой вздох облегчения заглушил сокрушительный вздох («не дал маленький ребёнок большому в Фейсбуке посидеть!»). Снегурка нехотя сунула айфон в задний карман шортиков, к соблазнительной попке. В четыре руки дочки-матери принялись священнодействовать над уменьшенной копией последнего пристанища Тутанхамона.
Я же, тем временем, прочистил носогрейку от табачной смолы: редкая гадость, похлеще пресловутой капли никотина, убивающей лошадь. В трубке её оказалось на добрую упряжку. Но не она скопытила мои скачущие в нужном направлении мысли, а поистине ангельский голосок:

– Какая замечательная могилка!..
– Ради Бога, не говори так!
– Мамуля, ты как маленькая! Пирамиды – это могилы. Я на «Дискавери» смотрела. Их много-много людей строило. Долго-предолго. Для египетского царя: фараона. Когда он умирал, его натирали пахучими маслами, как вы с бабулей себя после ванны. Одевали, как куколку, укладывали в золотой гробик и торжественно поклонялись… – карие («как у старого дьявола!») глазёнки восхищённо блеснули. – Правильная смерть, мамочка – шикарная штука! Так дедуля говорит…

– Не повторяй глупости. При посторонних… – голубые глаза-озёра («в таких и утонуть недолго») сконфуженно намекнули на меня.
– Трубка? – бесцеремонно заинтересовался мной карий взгляд.
– Крокодила Гены. – Я закусил мундштук. – Похож?
– Ни капельки!..
– Не приставай к дяде! – Ко мне. – Извините…
– Не за что. Как говорится, устами младенца… – из меня попёр интерес. – И на кого же я похож, маленькая фея?
– Большая! Мне завтра пять! – перед моим ошарашенным носом решительно растопырилась крохотная пятерня. – Я уже все циферки знаю, до ста! Сейчас всех посчитаю. Мамуле – двадцать семь, бабуле – сорок шесть, дедуле – сорок девять. («Как в аптеке!») Только он не с нами живёт. Он на войне живёт…
– Прекрати! – умоляюще; вода в озёрах заволновалась. – Извините: рот не закрывается…
– У самого такой… внук растёт! – соврал я на голубом глазу. Карие глазёнки насторожились; пришлось изворачиваться. – Так на кого я похож?
– На волка! Из «Ну, погоди!» С трубкой и в тельняшке. Только он волк добрый, а ты – злой. Как тот, что Красную Шапочку съел и её бабушку…
– Извинись, пожалуйста!..

В этот момент мою старушку «Моторолу» залихоманило от виброзвонка. Серый прислал конспиративную СМС: «Бабушка отъехала. Жду её и тебя. Будем знакомиться».

– Труба зовёт. Загоняли деда! – я привстал со скамейки; гранаты в карманах сдержанно цокнули. – Приятно было познакомиться, большая фея!
– Внука приводи. Если он у тебя есть. («И к гадалке не ходи – гены!») После Африки. Я туда послезавтра еду. С мамулей и бабулей…

Возвращаться на исходную пришлось в темпе, спинным мозгом чувствуя на себе разоблачительный взгляд карих глазёнок. Кому скажи – не поверят: пятилетняя пигалица расколола старого опера! На раз, со всеми потрохами, вплоть до забытого: Злой.

Этим погонялом, по современному – позывным, наградил меня её дедуля: мой самый злостный армейский «дед». Именно он сделал меня таким. До него я тоже был не подарком – заводным и шебутным, но точно не злым. Однако и не тихоней, как друг моего детства Виталик…

Хотя, когда после школы мой дружок тихо – мирно поступил в военное училище, я не удивился. Он, гвардии Жорка и ещё добрый взвод наших ровесников мечтали вырваться из местечковой скукотищи (кино-вино-домино) в настоящую, полную мужской романтики, жизнь. Здоровые сельские пацаны, которым лейтенантские звёздочки казались гарантией благополучия. Правда, после развала СССР, большинство из них сняли погоны и вернулись домой. Дескать, так оно и лучше, и спокойнее, и сытнее. На «гражданочке», где одни подались в менты, другие – в бандюки, на тёрки-разборки…

К исходу девяностых из упомянутого взвода в строю остались лишь двое: Герой России гвардии Жорка и Виталик. Ротный мирного времени, чья боевая задача – тихо отслужить, мирно выйти в отставку и тихо – мирно ковыряться на приусадебной грядке, приторговывая по базарным дням собственноручно выращенным лучком-чесночком. Поэтому в двухтысячные я искренне удивился, узнав о переводе Виталика в спецназ. И кто его взял туда, такого тихого – мирного?..

Меж тем на новом поприще мой тихий – мирный дружок сделал блестящую карьеру. Побывал в миротворческой миссии, с отличием окончил Академию Генштаба, дослужился до полковника…

Нынче же он воюет. На Донбассе. Где именно – без понятия. Знаю одно: генеральские лампасы ему не светят. Не потому, что тихий и мирный. При необходимости такие люди могут быть крепче стали. Бывают колючими, как отточенный штык. Но жестокими и злыми по-взрослому не бывают никогда. Железный аргумент – алюминиевая пулька детского резинострела. Единственная изо всех, пролетевшая мимо меня. Мой взводный наверняка всадил бы её туда, где больнее. Да и я ствол не отворачивал. Ни на одной войнушке. Потому и Злой…

– … Это мы удачно зайдём! – усмехнулся Серёга.– Дедуля именинницы сговорчивей будет. – Хотя… – приценился к моей хмурой роже. – … Может, дадим задний ход?
– Мне наши дороже!
– Мне тоже. И вообще: пока я тут бдю, он, видите ли, в песочнице ковыряется. Зла на тебя не хватает, всё на это чёртово корыто ушло!.. – «москвичонок» тряхнуло от хлопка дверью. – Докладываю: отъехала по пляжному. Но не на пляж, в сторону центра. На «Мазде». С дамской сумочкой. Я её до первого светофора проводил и вернулся. С таким кроссовером нашему антиквариату не тягаться. И без толку. Зуб даю: по бутикам рванула, за купальниками, манда! Поэтому вернулся в засаду. После удачного шопа взять тётю за попу. На хате. И девок её там же…

– Великолепно, дорогой Ватсон!.. – я одобрил идею, и мы занялись планом захвата…

Соображать пришлось на ходу. Через минуту во двор вкатилась «спелая вишня» с «бабой-ягодкой опять». В самом соку, голливудский стандарт: усовершенствованная копия Кайли Миноуг масштаба XL, в пятом росте. С затейливым, цвета жёлтой черешни, мелированием, нежной, персикового оттенка кожей, чувственным, почти аристократическим носиком, сочными, без капли ботэкса, губами. С ясно-голубыми глазами и упругим (родным, не силиконовым, в 45+!) бюстом. Короче, вся при всём. И вся в белом: короткая маечка в обтяжку, облегающие шортики, модные кроссы, белоснежные носочки, из которых к соблазнительным коленкам и выше, к оголённому пупку, тянулись такие ножки, что моя нестроевая кровь мигом подняла моего инвалида половых фронтов по стойке смирно.

– Бери инструмент. Играем! – усилие воли вернуло перебежчиков-эритроцитов из нижней в верхнюю голову. – На объект не пялиться – спугнём. Заходим на плечах. Танцевать её буду я. Прикроешь тыл…
– Понял. Лабаем! – и два престарелых рокера с гитарным футляром поспешили к подъезду.

***



Мы галантно пропустили даму вперёд: мимо кодового замка. Затем – в лифт.

– Вам какой?
– Седьмой. – Усовершенствованная копия Кайли Миноуг XL не удостоила и полвзгляда двух неказистых, совкового вида, мужичков. Её внимание поглотил входящий звонок: «… Болтает? Смотри, перевозбуждение… Нам только приступа в дорогу не хватало!.. Пройдитесь по парку, на качелях покатайтесь. Лодку напрокат возьмите – вода успокаивает… Нагуляйте аппетит. Я пока окрошку сделаю…»

После «купила всем, а тебе, котёнок, как заказывала – тигровый» манящий запах «Жадор» – шикарный аромат роскошной женщины, могущей позволить себе любой каприз – улетучил три фирменных пакета, шестой айфон, вишнёвую (под цвет «Мазды» и маникюра) сумочку и белоснежную маечку. На лестничную площадку, к бронированной двери, за которой начиналась неприступная крепость…

Ключ в замке и взведённый курок щёлкнули одновременно. В этот момент я и взял её. Сзади, совершенно беспомощную.

Без глупостей! – от прикосновения револьверного дула голливудская талия остолбенела. – Иначе пиф-паф, ой-ой-ой. Открываем дверь. Аккуратно. Заходим…

На хладнокровном стволе блеснула капелька испарины. Вдвоём они плавно переместились в прихожую, на виду у прощёлкавшего непрошеных гостей замка. Тот растерянно лязгнул под сноровистой, провонявшей бензином рукой. Брякнула кандалами дверная цепочка – и приватизированная крепость превратилась в домашнюю тюрьму…
Шестой айфон и связку ключей реквизировал Серый. Я подтолкнул пленницу в гостиную и скомандовал:

– Лицом ко мне! Живо!..
Страха не наблюдалось – минутный испуг. Когда он прошёл, намётанный ясно-голубой глаз мигом обсчитал мою стоимость: от линялой банданы до стоптанных «мартенсов». И посерел от злости. До взгляда обозлённой волчицы на бродячего пса, осмелившегося посягнуть на её логово.
– Кэш в сумочке: четыреста долларов и две тысячи гривен. Остальное на карте. Песцовая шуба в шкафу… – с оттенком насмешки – …носите на здоровье!.. Драгоценностей нет. Перед отъездом в банк положила, на хранение. Научена горьким опытом: второй раз квартиру выносят. Машину берите – застрахована. И айфон. Только «симки» оставьте...
– Да, дёшево вы нас оценили, мадемуазель бухгалтер!..
«Строптивая сука! Ничего, сейчас я нагну твою породистую холку. Вставишь свою нежную шейку в мой строгий ошейник. Как миленькая!..»
– … Горячий вам привет от незабвенного… – в прихожей взорвалось имя взводного. – Напакостил он. Крепко. Наших людей в заложники взял. Выкуп требует…
– Я за чужие дела не ответчик! – хищный оскал ровных, отбеленных элитной стоматологией, зубов.
– Ошибаетесь! Муж и жена – одна сатана. Даже если вместо брачных уз их связало пузо. После комсомольской оргии… – блеснули осведомлённостью мои прокуренные клыки. – Поэтому придётся рассчитаться, мадемуазель комсорг. И не барахлом…

Моим голосом заговорил сам дьявол:

– … Оно интересно лишь гопникам. Мы же пришли конкретно за вами…
Вперёд меня выперся Серёгин «калаш»; его воронёный глаз беспардонно вылупился на сексуальный пупок.
Синева в женских озёрах сгущалась до тёмных вод отчаяния. Меж тем волчица с выводком упрямо рвалась за флажки:

– Вижу, вы – люди конкретные. Давайте договоримся…

«Чёртова баба! Языком чешет похлеще покойного капитана. Надо обламывать. Жёстко…»

– …Забирайте и вторую тачку. Вот ключи; второй от подъезда гараж. В спальне, за картиной, сейф. Там – сорок тысяч евро и колье с брюликами. Из квартиры берите всё, что утащите. И разбегаемся. Мирно…
От озвученной суммы «калаш» малость потупился. Но старый наган не дрогнул – предвидел подобный расклад. Отступных хватало с лихвой: тысяч на сто у.е. Однако я упорно гнул свою линию: «Выменять Толяндера с Конфетой можно только на живой товар. Иначе осатаневший взводный взвинтит ставки, и торг обречён…»

– Торг здесь неуместен, мадемуазель! Мы и так, считай, отжали ваше движимое – недвижимое…
Смятенный «калаш» воспрял духом. И снова уставился на сексуальный пупок.
– Поэтому «мирно» не разбежимся!.. – вздохнул я. – Расчёт по бартеру. Натурой. Вами, вашей единственной доченькой и горячо любимой внученькой. Которые в данное время нагуливают аппетит – я посмотрел за окно: на великолепный, видный, как на ладони, сквер, – на расстоянии выстрела…
Её глаза стали однозначно волчьими. Матёрая хищница, чьи отбеленные клыки жаждали впиться мне в глотку.
– Даже не думай! Дёрнешься – положу…
Револьверный ствол бесцеремонно ткнулся в сексуальный пупок. Пощупал упругий от фитнеса животик. По короткой маечке пополз вверх, к третьему (время не властно!) размеру. Пощекотал тугой сосок.
– Не дури! Помни о детях. Для обмена баш на баш и двоих хватит. Но тогда ты больше не сможешь их защитить…

Сосок набух, и казалось, вот-вот рванёт. Персиковые нотки «Жадор» смешались с адреналином. Из пленительной впадины меж взволнованных грудей пахло так, что мой инвалид половых фронтов вздрочился, как новобранец. Впервые в жизни мне захотелось взять женщину силой. По праву воина, овладевшего поверженной – три дня на разграбление – крепостью. Мне, ненавидящему насильников оперу; верному законной «половине» мужу; воспитанному мамой и бабушкой мальчику, который и в страшном сне не поднимал руку на слабый пол. А наяву лишь однажды – на своей первой по счёту войне…

Помню даже дату, когда это произошло: двадцать третьего января восемьдесят девятого года. В первый день операции «Тайфун» – последней крупномасштабной операции советских войск в Афганистане.

Дело было в кишлаке Калатак, провинция Парван. На южных подступах к пробитому в перевале Саланг тоннелю. Через него, будто сквозь игольное ушко, тянулась нитка стратегической трассы Кабул – Хайратон.
С ноября восемьдесят восьмого по ней в сторону Союза ползли нескончаемые колонны. Без единого выстрела со стороны «духов». В ответ на невмешательство в их разборки с властями главарь местных моджахедов – Ахмад Шах Масуд гарантировал нашим генералам: «Вы не потеряете ни одного солдата!..»

«Человек слова!» – высказался о нём комбат. Действительно: потерь в батальоне не было. За пару месяцев мы даже подружились с противником. Простуженные бородачи регулярно спускались из своих засад над трассой к сторожевым заставам: тихо – мирно обменять блок пакистанских сигарет и прочую мелочёвку на стрептоцид с аспирином. Что ж, такой мутный мир лучше той мутной войны, которая давно осточертела всем…

Однако подобный расклад страшил кабульскую власть. Захватив после ухода «шурави» перевал, Ахмад Шах получал полный контроль над крупнейшей магистралью страны. Поэтому официальный Кабул придавил на Москву, и кремлёвские «ястребы» решили устроить Масуду очередную грандиозную порку. Силами двух мотострелковых дивизий и парашютно-десантного полка, с привлечением стратегической авиации и пусками оперативно-тактических ракет. А по существу, как всегда, солдатскими руками…

К предстоящей операции готовились с нескрываемым отвращением.

«Прикажете стрелять – приказ выполню. Но себя после этого прокляну!..» – рявкнул Батя по телефону в штаб армии. Его слова пересказал вернувшийся с КП взводный: «Пять тридцать, братва, полная боеготовность. Бошки без нужды не высовывать: через три недели домой…»

К означенному времени батальону довели ориентиры и сектор стрельбы. И в 6.30 скомандовали: «Огонь!..»
В зоне ответственности нашего взвода находился небольшой дукан и несколько каменных лачуг. По данным штаба, в них засели боевики полевого командира Карима – те, что всю зиму снабжали нас куревом. Едва наши БМП открыли огонь, мирные выбросили из окон белые флаги. Однако от дукана по трассе заработал вражеский пулемёт.

Выглянув между его очередями из-за «брони», я чуть не получил пулю в лоб.

– Гады!.. – мои ноги метнулись к развёрнутому за придорожным валуном АГСу. Руки оттолкнули медлившего в нерешительности гранатомётчика и засадили по дукану, по ближайшей из лачуг, по белой тряпке: «Получай, сволота!..»
– Товарищ прапорщик!..
Обернувшись на чей-то отчаянный крик, я увидел взводного. С сигаретой в зубах, он поливал из ПК склон, по которому к дороге спускались фигурки мирных. Вырвавшись из-под артобстрела, они спешили к нам, в надежде спастись. И падали будто подкошенные. Бабы, детвора, старики – десятка полтора, пока патроны не кончились…

К половине первого дня Калатак покрошили на щебёнку: за майора-десантника, павшего у стен кишлака. Отряд Карима – сто двадцать стволов – уничтожили полностью. Уцелевших местных отправили на юг, в палаточный лагерь близ Чаугани. За погибшими из Чарикарской долины пригнали «барбухайки».

Нашей роте приказали эвакуировать убитых. Устало матерясь («нашли, ёб тить, похоронную команду!..»), два взвода таскали трупы мирных к дороге и укладывали на обочине: штабелями. Третий взвод грузил их в автобусы. До темноты шесть набитых битком ПАЗиков с оптимистическим «Бара бухайр!» над лобовыми стёклами отчалили в последний путь…

Можно было, конечно, туда не соваться – послать кого-нибудь из бойцов. Однако ноги сами понесли меня к ближайшей из лачуг.

С порога я едва не споткнулся о задубелую ступню. Хозяин жилища – мужик под тридцать с посеченной осколками спиной, лежал, как упал: на полу, ничком, пряча под собой малыша – года два, не больше. Единственный кусочек шального металла угодил ребёнку чётко в висок…

Присев рядом, я перевернул трупы на спину. Осмотрел огромные, как грабли, ладони дехканина. Мозоли одни, без намёка на оружейную смазку...

В этот миг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Следом послышался слабый стон. В дальнем от окна закутке корчилась хозяйка лачуги – беременная пуштунка, моя ровесница. Срикошетив от стены, залётный ВОГ нашпиговал смертью её огромный живот.

Кровищи под ней натекло – жуть. Хотя, может быть, раненую ещё можно было спасти. Но только я собрался приподнять её, она зашипела, как гюрза. И змеиными зубками впилась в мою левую ладонь…
Я добил её ребром правой, в затылок. Не со зла – от боли, автоматически.

– Ранен? – подоспел на мой крик взводный.
Пришлось показать ему прокушенную руку.
– Она? – разгорячённое дуло ткнуло остывавшее тело.
Я молча кивнул.

– Ты её?
Ещё один кивок.

– Кроличий удар. Молоток, насобачился. Терпи, казак, до свадьбы заживёт! – его стальные пальцы туго забинтовали мою окровавленную ладонь. – Главное гепатит не подхватить, или какой-нибудь сифилис. Дойдём до Термеза – проверься. А за этими не убивайся. Смерть им такая выпала. А нам – жизнь. Я ведь тоже на боевых душу отвёл. Особист уже интересовался: зачем столько мирных завалил. Я ему: «У них, шо – на лбу написано, хто мирный, товарищ майор? Может, басмота переодетая! Подобрались бы поближе, и хана взводу. А так – все в строю…» Отстал пока. Конец связи. Та и хуй с ним! Айда лучше позырим, шо от дукана осталось. Десантура, поди, ужё всё растащила…

От дукана, ясен пень, не осталось камня на камне. Как и от двух десятков окрестных кишлаков. Хотя, как ни странно, после трёх суток массированного обстрела в них ещё теплилась жизнь. Когда мы уходили, к трассе сползались смертельно усталые люди. Их сил не осталось ни на проклятья, ни даже на бабий вой. Афганские матери молча бросали под гусеницы боевой техники своих мёртвых, убитых нами, двадцатилетними стариками, детей. Втыкали детские трупики в придорожный снег. По всему Салангу. Верстовые столбы на нашей дороге к родному порогу…

За ту операцию весь батальон представили к наградам. Меня – к ордену. Впрочем, его я так и не получил. А если бы получил, то не носил. Как и медаль «Воину-интернационалисту. От благодарного афганского народа», которую никогда не одеваю. Прав был покойный комбат: за кой хер нас благодарить. «Если бы ко мне домой явились такие интернационалисты, я бы тоже взял автомат и в горы ушёл», – говаривал он…

… Она же и не рыпнулась из-под моего ствола. Однако до беспредела не дошло. Сосок обмяк, и старый наган деликатно опустился. Персиковая кожа заалела от стыда. Вместе с мандарином и мускусом мой нос уловил запах кошки: «Надо же! Есть ещё ягоды в ягодицах ягодки опять – кончила со страха. Пора заканчивать базар…»
– Доказаковался!.. – запричитала она, и мне окончательно перехотелось эту несчастную, в сущности, бабу с морщинами в уголках зарёванных глаз. – Человек войны… Герой!.. Сколько раз просила его: «Оставь нас в покое». Что уж теперь…

Помутневшие, от слёз, голубые озёра умоляюще выплеснулись на меня:

– Берите всё, мужики!.. Хотите – сама отдамся. Только ребёнка не трогайте! У вас ведь, наверное, тоже дети есть... – затейливое мелирование поникло. – Тяжело нам малая далась. Дочка с зятем в аварию попали, на восьмом месяце. Он сразу отмучился; она в «скорой» рожала, поломанная вся. Еле выходили. А у внучки – целый букет: родовая травма, неврология, порок сердца. Врачи говорят, только положительные эмоции. Никаких стрессов. Иначе каждый приступ может стать последним… Короче, лучше сразу меня убейте, чтоб не видеть!..

– Мы с женщинами и детьми не воюем, уважаемая!
Голубые озёра наполнялись надеждой.
– Поможешь нам – пальцем твоих не тронем!
Затейливое мелирование согласно закивало.
– Сделаем дело – отпустим. Всех. Честное мужское!
Крайняя реплика была совершенно лишней: «И без того видно – первый пошёл». Подойдя к окну, я выглянул на улицу: розовая коляска резво катилась на полпути к дому. «Надо что-то срочно придумать. Но что?..»

***


Ответа на этот вопрос не знал даже старый наган, растерянно молчавший в моей потной ладони.
Неожиданно раздался резкий щелчок. Став на предохранитель, беспардонный «калаш» решительно убрался в футляр, а его владелец зашпарил, как из пулемёта:

– Спрячь пушку, старик – ребёнка испугаешь! Ездить по ушам буду я. Водительского стажа на это у меня хватит. И хозяйка подсобит, раз обещала. Врать почти не придётся. Скажешь, что мы – однополчане вашего героического батьки, – на ходу втолковывал мой подельник недоумённым озёрам. – Типа, по его просьбе прикатили: проследить, шобы к вам, курортницам, никакая зараза не пристала. И креатива побольше, дяди и тёти! Не дадим дитю заскучать. Дети могут простить взрослым всё… почти всё, кроме скуки. От неё, проклятой, все огорчения. Эх, гитару бы сейчас!.. – израсходовав слова, вздохнул наш партизанский акын.

– Есть. В кладовке. Правда, расстроенная...
– Мухой сюда! И марш на кухню. Оба. Окрошку готовить. Все мы тут с утра аппетит нагуляли…

Я сразу узнал шестиструнную «Кремону» с грудастой немкой на деке: переводкой, присланной взводному в письме зёмой из ГСВГ. Весной восемьдесят девятого она навещала меня в госпитале, где хрипела под Высоцкого: «Идёт охота на волков, идёт охота, на серых хищников матёрых и щенков...» «Аллах его знает, что запоёт мне завтра этот хрипловатый баритон…»

На кухне я повязал поверх своих пропотелых штанов чистейший передник, выхватил из палисандровой подставки нож Victorinox, положил на стол разделочную, цвета красного дерева, доску Krauff и принялся крошить в блестящую кастрюлю BerHOFF загодя отваренные яйца и картошку.

– Порежь огурцы!
Она подчинилась мне, точно зомби. Однако у самого хвостика острая сталь соскочила со свежевымытого «Паркера» и распорола подушечку указательного пальца. Из-под вишнёвого маникюра на красное дерево закапала алая кровь.

Из голубых озёр вынырнуло что-то испуганно-детское. Точь-в-точь мой малой. На днях он порезался, пытаясь выстрогать приклад для самопала. Пока его рёв не сменился извечным речитативом, я сунул окровавленный пальчик в свой рот, отсосал из ранки грязь, уменьшил кровотечение вязкой слюной. Сплюнул, сорвал подорожник, смахнул с листка пыль и приложил к ранке: «Учись, сынок!» – пацанский способ экстренной медпомощи из моего детства на местечковой окраине…

Инстинктивно я сделал то же самое. Правда, без подорожника. Ну не растут подорожники в навороченных – сплошь хай-тэк – кухнях. Да и сплюнуть на образцово убранный пол было бы свинством. Поэтому пришлось глотнуть её кровь. На вкус она оказалась терпко-сладкой, как аромат «Жадор» – вкусная кровь аппетитной женщины. «Пять минут назад был готов растерзать эту холёную самку. Теперь лижу ей руку, как комнатная собачонка. Причём, с удовольствием…»

Испуганный палец рванулся наружу; хищный коготок отполированного маникюра царапнул мою губу. Рот наполнился солёным – две чайные ложки на стакан – томатным соком. «Получай, псих контуженный! Теперь ты с ней одной крови…»

От такого «Маугли» меня пробило на нервный смешок.

– Пардон, мадемуазель! Перед вами не вампир – глубоко семейный человек. СПИДом, гепатитом и прочим сифилисом не страдаю. Могу и справку показать…
– Семейные люди по чужим квартирам не шастают и кровь чужим жёнам не портят! Держите, – целой рукой она приложила к моей царапине смоченную ватку. И лишь потом обработала свой палец.
Перекись водорода прижгла её страх и мой стыд. Однако дежурное «до свадьбы заживёт» не успело сорваться с моего языка. В прихожей защебетал соловей дверного звонка, и она вновь напряглась, как под револьверным стволом.
– Без нервов. Доверьтесь нашему заводиле. Он за свои слова отвечает…
В тот день широко известный в узких кругах бард отыграл, несомненно, свой лучший «квартирник».

С «Кремоной» наперевес он ринулся в атаку прямо с порога:

Гостинец от зайца! – из кармана бездонного жилета возник дежурный «Сникерс». – Сколько тебе годиков? Завтра
пять? Большая! Хотя я больше: твою маму в такой колясочке помню. Тебя как зовут? А меня – дедушка Серый. Старинный друг твоего дедули. По его просьбе мы с ещё одним дедушкой к вам заехали. На день варенья. Сюрприз…

Пропахшая бензином рука играючи взяла первый аккорд:

«Мы к вам заехали на час,
Бонжур, привет, хэллоу!
А вы скорей любите нас,
Вам крупно повезло.
Ну-ка, все вместе…»
Задорный притоп по идеальному паркету.
«… Уши развесьте,
Лучше по-хорошему
Хлопайте в ладоши, а – а!..»

– «Бременские музыканты»! – полыхнули на кураже карие глазёнки. – Как трубадур поёшь…
– Чего-чего, а трубы нет. Зато дури хоть отбавляй. Твой дедуля сказал, шоб мы с вами в Бармалея поиграли. Вы ведь в Африку едете?
– На самолёте. Послезавтра. В Египет…
– Правильно! А Египет и есть самая настоящая Африка…

По квартире поплыл очередной озорной аккорд:

«Маленькие дети,
Ни за что на свете,
Не ходите в Африку,
В Африку гулять!
В Африке – акулы,
В Африке – гориллы,
В Африке большие злые крокодилы…»

– Мам, что здесь происходит? Кто эти люди?..

Пока старый зубоскал завораживал карие глазёнки Чуковским, я тихонько подтолкнул снегурку помоложе на кухню и прикрыл дверь.

– У нас проблемы. Из-за отца. Заложников взял. Поэтому эти люди пока побудут здесь. Делай всё, что тебе скажут. Так надо! И, ради всего святого, без истерик. Ради малой…
– Мы теперь что: тоже заложники?!.. – озёра помоложе наливались ужасом;
гитара за дверью зазвучала громче.
– Т-с-с!.. – зашипел я. – Ради малой. Вы же разумная женщина, мадам менеджер. Послушайте нас с матерью и попытайтесь понять...

Во-первых, вы не «что», а «кто». Свободные граждане, которых никто и пальцем не тронет. Без крайней нужды. До неё, надеюсь, дело не дойдёт. Обменяем вас на наших – и ступайте хоть к пингвинам в Антарктиду.
Во-вторых, мы не звери. Не собираемся портить день рождения болезненному ребёнку. Гуляйте на свежем воздухе. На здоровье, сколько влезет, но под нашим присмотром. Главное, сами не проговоритесь…
И ещё одно временное неудобство, – моя рука деликатно конфисковала айфон из кармана на соблазнительной попке. – Послезавтра верну. А пока – конец связи…

Ужас в озёрах помоложе сменился детской обидой.

– Придётся потерпеть. Раньше ведь обходились без гаджетов. Как? У мамы спросите. Она вам многое расскажет…

Кстати, мадемуазель бухгалтер, – я вовремя вспомнил о немаловажной детали. – В прихожей футляр с нашим инструментом. Надо оприходовать. Надёжно. Пока малая до него не добралась.

– В кладовку, под замок, – спокойно так, по-хозяйски.
– Годится. Ключ мне. И без глупостей, милые дамы! Не доводите до греха, – из-за пояса демонстративно выглянул наган, из кармана – граната. – У нас таких фруктов полные карманы. В окрошку не годятся, но покрошить могут. На винегрет…

По сковавшему озёра страху стало понятно: обе будут вести себя тише воды.
Однако тут в ледяное безмолвие ворвался бурлящий поток:

– Бабуля! Срочно нужен ящик с инструментами! Мы с дедушкой Серым – айболиты. Поломанные игрушки будем лечить. А Бармалеем назначается… – карие глазёнки остановились на мне – …дедушка Злой! За то, что утром за нами шпионил…

– За это лишаем его банана на обед! – перевёл стрелки изворотливый остряк. – А нам перед работой надо как следует подкрепиться, – «Кремона» в разыгравшихся руках напела тему из «Винни-Пуха». – Иначе у младшего Айболита животик разболится…

– Чур, я буду старшим!
– Осилишь тарелку окрошки – будешь. Но для начала мы её доделаем…

Взяв в оборот «мамулю», айболиты завозились между кастрюлей и холодильником. Под этот шумок мы с «бабулей» смылись в кладовку, – «за инструментами» – где упрятали футляр с «калашом» в отживший своё ковёр.

– Первая ценная вещь в этой квартире. Выбросить рука не поднимается: девчата из бригады на новоселье подарили. Дочке тогда всего годик исполнился… – нахлынувшие воспоминания заштукатурили морщинки в уголках потеплевших («лёд тронулся!») глаз. – Обещаю: глупостей с нашей стороны не будет. Но и вы своё слово сдержите!..

В ответ мой желудок предательски заурчал.

– … На том и договорились. Пойдёмте, покормлю вас, глубоко семейный злой дедушка. Авось подобреете…
Трёхлитровую кастрюлю запоздалой окрошки опустошили за один присест. В пять голодных ртов, в четыре пары взрослых глаз, сошедшихся в молчаливой перестрелке два на два. Хотя классического «когда я ем, я глух и нем» не получилось. От карих («никуда не деться: дедовы») глазёнок досталось всем. Но больше всего – мне.
– Дедушка Злой, а твоему внуку тоже пять? А почему ты не взял его в Бармалея играть? В следующий раз обязательно бери. Только, чур, я главная! Я когда совсем вырасту, буду главной-преглавной. Как бабуля. Ей три тысячи мущин подчиняются! Она – главный... – маленький лобик наморщился по-взрослому – … бюстгальтер строительного треста, вот!..

Кухня взорвалась дружным смехом.

– Бухгалтер, котёнок, бухгалтер!..
От улыбки её сочные губы стали ещё сочнее.
– Какая разница! Главное, все они у тебя в ногах валяются, эти мущины! Штабелями…
– Прекрати! Извините, пожалуйста… – персиковые щёки полыхнули румянцем.
«Сконфузилась, комсомолка! Лет на двадцать помолодела…»
– Отчего же, мадемуазель! – Мой друг-подельник картинно преклонил колено. – Сражён наповал идеальным балансом между вашим дебетом и кредитом!..
– Вставай, дедушка Серый! Настоящий мущина становится на колени только перед трупом друга и чтобы попить воды из ручья. Так мой дедуля говорит…
При мысли о Толяндере меня передёрнуло: «Он там… под смертью, а мы здесь в детский сад играемся!..» Серёгу – тоже. Вскочив на ноги, он сграбастал кареглазую болтунью на руки. Две пары сочных губ и охнуть не успели.
– Так-то оно так… да не совсем. Чую, придётся сегодня полазить на коленках за больными пружинками – детальками. Ну, шо: игрушки лечить идём?
– Да!
– Тогда, большой Айболит, полный вперед! Курс – детская. Мамулю по делу возьмём?
– И назначим её главной айболитской санитаркой!..

Импровизированная Чукоккала продолжалась. В половине шестого вечера у меня зазвонил телефон.

– Привет, папа! Все нормально, поехали! – отрапортовал мой Гагарин.
– Маму береги. И себя. Ты у неё сейчас главный защитник!..

От сказанного я вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным. Оказался в шкуре одинокой волчицы, в чьём логове нагло хозяйничали охотничьи псы. Беспечно отпустил самых близких мне людей в кишащую засланными казачками Одессу, откуда до сепаратистского Приднестровья рукой подать. Туда, куда способен дотянуться матёрый волчара. «Который, если они попадут к нему в лапы, цацкаться не станет. За свой выводок в пять секунд разорвёт!..»

– … Счастливого вам пути! – попытка приободриться.
– Маму дать? – осведомился сын.
– Мама очень занята, как и папа!..
«Что ж, поделом тебе, старый враль!» Я был готов казнить себя. Особенно за терпко-сладкий привкус во рту. «Дурацкое ощущение! Будто изменил. В таком настроении разговаривать с женой бесполезно. Совестно, вдвойне…»
– Не надо. Когда доберётесь, перезвоните. Привет морю!.. –
В предательски покрасневшее ухо запищали короткие гудки. Я сунул трубу в карман, как можно равнодушнее. Достал трубку («из дому не дымил!») и глянул в полную любопытства лазурь:
– Где здесь вагон для курящих?
– На кухне. Откройте окно и закройте дверь…

Для полной дегазации продезинфицированный палец щёлкнул кухонной вытяжкой (««Siemens», Германия, целое состояние»).

– При вас прикажете состоять, или как? А не то возьму и сбегу!
– Или как, мадемуазель, – табачный дым погнал мою печаль в небеса. – От себя не сбежишь…
Глубокий вздох. Вполне искренне:
– Пахнет вкусно. Дайте попробовать. Когда дочь оперировали, пачку «Кэптэн Блэк» выкурила. Позже бросила: внучке дурной пример…
– Вирджиния Голд, Берли, Гавана, Кубинский и Ксанти. Плюс мёд, коньяк и вишнёвый сироп. Made in сам. Пробуйте, – и моя верная носогрейка впервые изменила мне с женскими губами.
Деликатная затяжка:
– Не знаю, насколько вы злой, но сладкое любите. А сладкоежки злыми не бывают...
– Ещё как бывают. Некурящий Гитлер, например.
Осторожная затяжка:
– На отдых уехали?
– Поближе вашего, но тоже на юга.

Любопытная затяжка:

– Женаты давно?
– Полжизни.
– А ребёнок поздний.
– Война…

Откровенная затяжка:

– Мой тоже всю дорогу воюет. Только раз отстрелялся, со мной. То сбегаемся, то разбегаемся без конца. Уживаемся по привычке. Жаль его…
– Солдата не надо жалеть, его надо беречь. Наш комбат говорил, вечная память. Правильный мужик был!..

Поняв, что сболтнул лишнее, я прикусил мундштук: «Осторожнее с этой лисой, дружок! Иначе по словечку она вытащит из тебя всю душу. И опять превратится в волчицу – чтобы по уму вцепиться в твою наивную плешь…»

– Бабуля, ты курила?!.. – от осуждающего взгляда карих («копиенный дед!») глазёнок вздрогнул и я.
– Это часть игры в Бармалея! – бросился на выручку массовик-затейник. – Для взрослых. Называется «моя бабушка курит трубку, трубку курит бабушка моя!..» – на пару с «Кремоной» он завёлся почище Гарика Сукачёва. – … Да будет вам известно, большой Айболит, настоящие колдуны говорят: если курить из одной трубки с человеком, можно его мысли узнать.
– Молоток, бабуля! – одобрительные глазёнки восторженно загорелись. – Теперь мы узнаем все бармалейские мысли дедушки Злого!..

***


При желании из главбуха стройтреста вышел бы толковый сыщик. Она действительно разоблачила меня. Однако не подала виду, отложив момент истины до допроса с пристрастием.

Её время наступило за полночь. Вслед за большим Айболитом и главной айболитской санитаркой сон сморил и ведущего хирурга игрушечной педиатрии. «Аккумулятор подсел! – честно признался он, виновато помигивая тухнущими фарами. – Подзаряжусь минут двести. Но потом буди, по любому!..»

В кладовке нашлась старая раскладушка, и мой подельник увалился на посту №1 – возле входной двери. Я же, понюхивая не раскуренного Холмса («дымить неудобно: ребёнок») засел в коридоре, откуда просматривались двери детской и хозяйской спальни. «Точно цепная шавка, только привязи не хватает…»

– И долго так бдить намерены, глубоко семейный Бармалей? Малая в туалет проснётся – испугается. Что тогда прикажете делать? («А ведь она, чёрт возьми, права!») Перебирайтесь-ка лучше в кухню. Мимо неё из квартиры не выйти. Заодно и покурите. А я вам чая покрепче сварю, раз в заложницы-наложницы взяли… – лукавый вздох; мне не почудилось. – Душ только принять разрешите!..

Из ванной она вернулась благоуханной. Свежевымытый, в самом соку, персик, налитый упругой мякотью, с капельками воды на бархатной кожице. В коротком – до соблазнительных коленок – халатике.
Под розовым шёлком не было ничего. И всё, что нужно для «медовой» ловушки.

В этот раз мой инвалид половых фронтов хоть и напрягся, но не озаботился зрелыми прелестями. Сознательно, по команде сверху, которую я нарочито отдал ему хрипловатым, под Высоцкого, баритоном: «Держись, сержант! Не поддавайся на провокацию. Противник надеется зажать тебя на дне своего кисловато-терпкого ущёлья, меж коварных губ и третьего размера холмов. Втянуть в себя по самые яйца. И уничтожить. Всего, до резинки от трусов…»

«Проходили: не первый день замужем. Дудки, мадемуазель главный бюстгальтер! Усыпить мою бдительность не получится», – согласился с баритоном мой внутренний голос. И приказал инвалиду: «Отбой! Хоть я и однолюб, – люблю только женщин, однако сплю исключительно со своею женой…»

Можете не верить, но это сущая правда. Жене и Родине не изменял никогда. Не по-мужски это; хоть убейте, не по-мужски.

Надеюсь, первая мне тоже не изменяла. Зато вторая – постоянно. С пустобрёхами вроде Горбачёва, Кравчука, Кучмы, Ющенко, Януковича. Теперь с Порошенко. Обидно до слёз, но до развода меж нами пока не дошло. Я всегда прощал мою бедную наивную Украину. Понимал: она – не гулящая. Просто ей, как и всякой нормальной женщине, хочется жить краше, богаче, стабильней. А что могу дать ей я, рядовой налогоплательщик, кроме подоходного налога…

Потянувшись в шкаф, за мелко листовым «Хэйлисом», она ловко продемонстрировала идеально ровную спину и тугие, как у заправской теннисистки, икры. Ставя банку на стол, слегка оголила модельную грудь. Оценивающе взглянула на меня и нарвалась на умеренный цинизм:

– Не бойтесь, мадемуазель, не изнасилую! У меня и на жену-то стоит через раз…
– Десять чайных ложек на литр тёплой воды. После закипания варить до готовности на слабом огне, – медовый, полный осиного яда, голос. – Пить вприкуску, – на столе появилась фарфоровая сахарница с редчайшим ныне угощением: колотым сахаром. – Если не ошибаюсь, так вы с моим чифирили, Злой?..
С деланным безразличием мои глаза скользнули по её лицу и втупились в саксонский фарфор. «Прокол, опер! Впрочем, неудивительно. С её IQ несложно связать воедино комсомол, войну, комбата и моё прозвище, которое она наверняка слышала не только от внучки...»

Под бульканье термоядерного варева на кухонном хай-тэк столе появился старый фотоальбом, из которого вишнёвые коготки выцепили пожелтелую карточку. Термез, февраль-1989, двое в обнимку: лихой, вся грудь в орденах, прапорщик и бравый – четыре медали – сержант. Я.

«И у меня такая была. После вывода в фотоателье рванули. При полном параде, на долгую память. Которая оказалась мучительно долгая. После хотелось всё забыть. Не удалось. Однажды, когда синдромил, хотел порвать. Не смог. Тогда подарил её безотказной бляди. Перед самым разрывом. В надежде, что та выбросит фотку отставного ёбыря, вместе с использованным гандоном. Выбросила, сто пудов. Эта же сохранила. Запасливая: а вдруг пригодится. И пригодилась, блин! Для опознания…»

– Прислал. Вместо письма. Никому не писал. Даже матери. Не любит. Пару строк на обороте фотографии чиркнёт, и всё.
Коготки перевернули снимок: «Я и Злой. Роднее братьев. Пока живы. Конец связи».

– По глазам узнала. Добрые. Удивилась. Запомнила. Думала, почему «злой». Что должно стрястись, чтобы этот культурного вида мальчик озлился по-взрослому…
– И что надумала?
– Война…
– Может, на «ты» перейдём? – неожиданно для себя предложил я. – Ровесники. На брудершафт покурили. И вообще, считай, кровные родственники…
– Давай! – оживились сочные губы; но её отбеленные клыки чётко помнили моё «дёрнешься – положу». – Давай чаёвничать…

Вычислив меня, ясно-голубые глаза озаботились новой задачей: просчитать меня, до конца. Для решения вопроса, однозначный ответ на который я не мог дать даже себе.

К счастью, и ей, и мне хватило ума похерить эту гиблую затею. Ради очевидного – наши главные интересы совпадают. Однако притираться друг к другу следовало деликатно: иначе сегодня что-то пойдёт не так. Поэтому она не лезла ко мне пониже души. Я тоже не желал ковыряться в её шёлковом гардеробе.

Нам не хотелось ни трахаться, ни просто спать. Накануне решающего дня нас задолбала бессонница. В ожидании неизбежного утра мы полировали беспросветную ночь дёгтем горького чифиря, подслащённого кусочками сахарной головы. Курили в её фирменную вытяжку мой фирменный табак. Перебрасывались словами, как картами, приберегая козыри на потом. Болтали в переводного дурака. Обо всём, кроме ставок на кону, которым предстояло сыграть через девять, восемь, семь, шесть часов…

Хотя кое-что из своего прикупа она вскрыла раньше положенного. Добровольно. Сочные губы сами рассказали мне о себе, под диктовку вишнёвого маникюра на раненом, листающем старый альбом, пальце.
Усовершенствованная копия Кайли Миноуг масштаба XL родилась в один год с оригиналом. Не в шикарном Мельбурне – в слобожанской глубинке, куда и поныне не дотянулись газ с Интернетом. На затерянном посреди леса хуторе, от которого до ближайшего села почти пять километров тропинок и просек.

Фото сессия из роддома – счастливые родители с пищащим свёртком – не состоялась. Мать-доярка, голубоглазая бурёнка девятнадцати лет, нагуляла её от блондинистого шабашника, прикатившего в их колхоз строить новый коровник. То ли с Волыни, а может, с Карпат; то ли от Вячеслава, а может, от Станислава: «Она и сама без понятия. Говорила, Славиком звали. Раз только ему и дала: перед отъездом. Жениться пообещал…»

Отчество новорожденной записали по деду-фронтовику – косматому леснику: «После смерти бабушки (рак) только сосны свои любил, леший! На руки ни разу не взял. Бурчал: «Такой же шалавой вырастет, как и её мать!..»»

Тем не менее, малышка получилась замечательная: румяные щёчки, русая коса, голубые глазищи. В четыре годика её повезли в райцентр, усадили в затейливое кресло, всунули в крохотную ручку три воздушных шарика (красный, жёлтый, зелёный) и, показав на непонятный, словно на ножках цапли, ящик, пообещали: «Смотри, сейчас отсюда вылетит птичка!..» Сфотографировали. Впервые. А заодно обманули: «Никто ниоткуда, естественно, не вылетел. Зато глянь, как я в объектив вытаращилась!..»

Следующий снимок назывался «первый раз в первый класс». Белый передник, голубой бант, испуганный взгляд. «Единственный фотопортрет за всю школу. Здравствуй, детство золотое! И прощай…»

К тому времени, когда маленькая Кайли, обзаведясь собственным портфолио, пробовалась на кастингах детских телешоу, будущая Кайли XL, обзаведясь хворостиной, пасла гусей. Вживалась в роль Золушки: «Янину Жеймо обожаю! Фильм с ней наизусть выучила. В клубе смотрела. Дома телек сгорел, а новый купить не на что…»
Она доила корову, таскала из колодца воду, стирала бельё, рубила дрова: «Дед на хозяйство забил. Пил по-чёрному. Оттого до пенсии не дожил. Зимой вертался из села, готовый. Свалился в сугроб и замёрз... Так что я с десяти лет и баба, и мужик. У матери вечная дойка: то утренняя, то вечерняя. А мне топор в руки и наряд – чурбаки колоть. Больше некому!..»

С таким фитнесом к пятнадцати годам Кайли XL безвозвратно превзошла эталон оригинала (152 см, 48 кг, 81,5 – 53,3 – 79): «Кроме дома на ферме приходилось вкалывать. За мать. После тридцати загуляла баба! Бывало, навоза вилами накидаюсь – ни рук, ни ног не чувствую. Спину разогну, минуту передохну – и к доильному аппарату. Десять-пятнадцать коров выдою, пока её, вечно пьяную, в подсобке во все дыры кто попало… Дома тоже притон: дверь не закрывалась. Нажрутся – и давай, честную давалку, всем колхозом!.. Лезли и ко мне, но у меня к тому времени ручка уже тяжёлая была. Отбивалась…»

К концу восьмилетки она поняла: ото всех не отобьёшься. Собрала манатки и смылась в райцентр. В ПТУ – профессионально-техническое училище. По-народному, в бурсу: «На маляра-штукатура поступила. Их потом в городе оставляли...»

С первой стипендии (двадцать рублей в месяц, не шутка!) она сфоткалась. «Ещё не городская, но уже не деревня. Карточку матери отослала. Правда, на каникулы домой не поехала. Твёрдо решила: сдохну, а туда больше не вернусь! Выучусь, заработаю денег, построю свой дом. И ни одну сволочь в него не пущу, даже на порог!..»

Учиться ей понравилось: трёхразовое питание, форма, койко-место в общаге, в комнате на четверых, душ в конце коридора: «Плитка, кафель – культурно! Мойся хоть каждый день…»

Пока её однокашницы бухали и блядовали, напористая хуторянка вступила в комсомол и продвинулась по общественной линии: «На втором курсе выбрали комсоргом курса, на третьем – группы. А вместе с красным дипломом райком вручил комсомольскую путёвку. В институт…»

На дворе стоял восемьдесят шестой год. Юная просто Кайли зазвездилась на всю Австралию в телесериале «Соседи». Меж тем о её славе Кайли XL и не догадывалась. Советские голубые экраны транслировали преимущественно Чернобыль и перестройку, на волне которой активистка, отличница, спортсменка-волейболистка и просто красавица играючи поступила в строительный.

Там её и накрыла любовь. На первом курсе. Нежданно. Бешеная: «Группой снялись, первого сентября. Рядом стал, приобнял – мурашки по коже: красавец, «афганец», герой! Две медали – у моего деда (всю Отечественную прошёл) только одна такая…

Короче, увидала я его – и пропала! Пальцем поманил – отдалась. Видно, прав был старый лешак: блядские мамкины гены. А ведь до восемнадцати целку, как знамя полка берегла!..»

Поняв, что залетела, она испугалась: «Страшно стало, капец! Побежала на аборт. Спасибо, врачиха старая попалась. Отсоветовала: «Рожай, детка! В этом твоё бабье счастье…» Мудрая тётка! Как в воду смотрела…
Переплакала я, значит, и решилась. Обрадовалась даже: «Ведь не котёнок – ребёнок! От любимого…»
Она втюрилась в него, как кошка. Ещё бы! По сравнению с ним первый бойфренд крошки Кайли, Джейсон Донован – партнёр по «Соседям», смазливый актёришка, будущий поп-идол и нынешний наркоша – выглядел зелёным салагой. В девяностые он блеснул в австралийской военной драме «Последняя пуля», однако до роли рокового мужчины в жизни мисс Миноуг не дотянул. Тихо – мирно поматросил и бросил. Без шекспировских страстей и ощутимых последствий в области сексуального животика.

Ну а дважды отважный герой-любовник Кайли XL под натиском превосходящих, грозящих браком, проблем отступил на заранее подготовленную холостяцкую позицию. В итоге жертва его поспешного маневра угодила в полную засаду…

Я не зубоскалю. И не ради красного словца. Здоровый солдатский цинизм и шутка армейского юмора нужны для того чтобы сопливая тургеневщина из меня не попёрла. Либо идиотская достоевщина. «Мармеладная мармеладовщина», как говаривала безотказная блядь. Неизменно добавляя: «Я бы перед Достоевским и за сто баксов ноги не раздвинула! Даже в жопу бухая. Обручалку беременной жены проиграл, пиздострадалец хуев! Изо всей великой русской литературы только Куприну бы дала. С удовольствием: душевный мужчина!..»

Что ж, я тоже глубоко уважаю автора «Ямы». Однако живописать в его стиле свои страсти – мордасти не намерен. Речь ведь не о литературных персонажах – о реальных, не чужих мне людях. Пусть о заклятом, но друге. О матери его ребёнка, которую я нагло захомутал, едва не изнасиловал и, если бы сюжет закрутился по-иному, уже кончил…

В ту душную ночь я сам себе опротивел. В лихие девяностые завалил бы такого отморозка при задержании, без суда и следствия. Но в августе 2014-го мне пришлось себя вытерпеть. Ради козырной дамы, которая раскладывала перед заскучавшим до смерти палачом немудрёный пасьянс – шестёрок, валетов, королей и тузов из своей житейской колоды – в надежде, что тот сойдётся…

Поэтому прошу простить за казарменные остроты. Отдельно извиняюсь перед госпожой Кайли Миноуг, которая не знает (да и вряд ли узнает), что на другом конце географии какой-то безвестный пошляк на непонятном языке перемывает её эталонные косточки, ровняя по ним непонятных людей – украинцев и русских – с их непонятной всему миру гибридной войной…

Итак, когда животик бедной Кайли XL вырос до размера XXL, у неё начались XXXL-проблемы: «Сначала выперли из комсоргов. С треском, за аморалку. Потом из института хотели, по-тихому. Декан отстоял. На фотке нашего курса он в центре. До обкома партии дошёл: «Сироту отчислить не дам – сам детдомовский! Успеваемость хорошая, и время не то – гласность!..» Обнял меня при всех, по-отцовски: «Ничего не бойся, дочка! Рожай на здоровье!..» Мировой дядька!..»

В июне восемьдесят седьмого она благополучно разрешилась: «На следующий день после сессии. Бирку, само собой, сохранила. Вот: девочка, вес – три двести, рост – пятьдесят два. Доношенная, здоровая, аппетит нормальный.

Через трое суток выписали нас, а возвращаться некуда. Я на приём к директору студгородка. Тот руками разводит: «Ничем помочь не могу – придётся освободить жилплощадь! Студенческие общежития для бездетных. Есть, правда, комнаты для семейных. Но тебе для начала хотя бы мужчина нужен. Надёжный!..» И в моей пазухе своими глазёнками так и шарит, козёл!

Вышла я от него, села в коридоре, реву. На душе паскудно. Ещё пару минут поревела бы и смирилась: легла под этого козляру. Но тут, слава Богу, наш декан: «Чего плачешь? Радоваться надо – такую красавицу родила! Сейчас домой поедем – обмоем». Усадил в свой четыреста восьмой «Москвич» и повёз куда-то…»

Декан действительно оказался мировым дядькой. Привёз бедную студентку с приплодом домой. К себе, в трёхкомнатную квартиру, на шею шокированной жене, взрослому сыну, ревнивой невестке и брюзгливой тёще: «Здесь пока поживут. И это не обсуждается!..». Оформил академку: «На год. Вой уляжется – восстановлю». Помог с жильём и не только: «В стройтрест пойдёшь, по специальности. Комнатку в рабочей общаге дадут, место в яслях – саду: круглосуточная группа. С директором договорился. Только не подводи меня, дочка! Живи честно, работай на совесть. Так, чтоб у всех, кто тебя осуждал, совесть, как их комсомольский билет, покраснела!..»

В восемьдесят восьмом они сфотографировались: «Первого мая, встретились после демонстрации. Ходила-ездила, с красной коляской вместо транспаранта. В колоне треста… Гуртом, як то кажуть, і батька легше бити!..»
Любительский объектив выхватил из толпы юную хохотушку и представительного – костюм-тройка, галстук, значок с Лениным – мужчину. Правда: со стороны, будто дочь с отцом: «А матери на Рождество не стало. Сгорела, бухая в хлам, вместе с хатой…»

Через месяц ушёл и он: «В пятьдесят пять. Обширный инфаркт. Всё своё сердце людям роздал… Пухом земля!..»

В память о нём она доучилась в институте. Не на стационаре: «Смысл за одной партой с сосунками сидеть. Перевелась на вечерний экономфак – выгоднее и перспективнее. К тому времени меня в бригадиры выдвинули. Вот они, мои золотые девчата, мой трудовой коллектив! И начальство ценило: с неоконченным высшим в бухгалтерию перебросили. Там и квартиру выхватила. В девяносто первом, перед самым развалом…»

На первоочередное улучшение жилплощади у матери-одиночки, круглой сироты и ударницы соцтруда имелись все законные внеочередные основания. Но сколько таких «три в одном» и поныне мыкаются в трущобах – малосемейках, с постаревшими детьми и повзрослевшими внуками…

Для получения ордера требовалось дать сколько надо кому надо. «Денег у меня не было, но мне предложили другой вариант: просто дать. Парторгу треста, отставному замполиту. При моём появлении этот престарелый козлище из штанов выпрыгивал…»

Помянув «живи честно», она всплакнула, всё обмозговала и согласилась: «Чувствовала себя блядюгой конченной. Зато моему ребёнку нужна собственная комната – и точка!..»

В тот год просто Кайли сменила имидж. Круто: из девчонки-тинэйджера на секси-гёрл. Однако заматеревшая Кайли XL её перещеголяла.

Заботливая мамочка раскрутила клиента не хуже прожжённой стервы. Юбчонка покороче, блузка попрозрачнее, лосины поярче, распущенная коса, губки бантиком и глазки – сама невинность. Завела, довела и отрезала: интим – стопроцентная предоплата!

Она легла под него лишь тогда, когда положила в свою дамскую сумочку вожделенный ордер на двухкомнатную (с детской) квартиру. Получила струю оргазма от клочка бумаги: от запаха свежих чернил, от лиловой печати, от подписи-закорючки. Остальное было не важно. Даже прикольно, хоть и напряжно: «Провозилась я с ним до седьмого пота, но поднять не смогла. Бобик сдох, а старый козлина аж слюной брызжет. Достаёт из пиджака лейкопластырь и красный карандаш. Толстый такой, «Офицерский». И мне суёт: приматывай, мол. Примотала, оседлала, выдавила из него положительную резолюцию и снова в пиджак поскакала – за валидолом…»

Чертовка-вечерница оказалась способной ученицей. В шальные девяностые на лету приспособилась брать от жизни своё. Пусть не всё, зато жива, здорова, сыта, упакована, свободна и сногсшибательна, как всегда…
Мужики действительно валились к её ногам штабелями. Однако ни одному не нашлось места ни в сердце, ни даже в альбоме. Все фотки в нём были на букву «Д»: дочь, дом, дача – двухэтажный чудо-терем на месте родительского пепелища. И, естественно, деньги: «Кирпичи в фундамент благополучия. Никогда не молилась на бабки, но цену им знаю. Без них никакой храм не построишь…»

Со временем она выкупила соседскую квартиру, сделала евроремонт, обзавелась собственным автопарком. Перестала крутиться белкой в колесе. По должности нагуляла лишний жирок; правда, не раскоровела. Трижды в неделю фитнес-центр плюс бассейн, сауна и регулярный массаж. В том числе матки: толковые мальчики для этого давно не проблема…

Впрочем, в 35+ кроме целлюлита и климакса у деловых женщин хватает конкретных проблем. Иконы стиля – не исключение. В 2005-м сиятельную Кайли огорошил диагноз: рак груди. И мега-звезда пропала с небосвода мирового шоу-биза…

Потухнуть ей не дал Оливье Мартинес: красавец-актёр, французский мачо, за пять лет в постели без пяти минут муж. Вжившись в роль, он заботливо выхаживал крошку Кайли в лучших парижских онкологиях. За два года выходил. Однако под венец не повёл – ушёл. К голливудской «женщине-кошке» Хэлли Берри, которой за пару лет законного брака заклепал котёнка-наследника.

А сиятельная Кайли вернулась на сцену. С новыми хитами и рвущимся сквозь них криком души. Оказывается, химиотерапия поставила крест на её планах о материнстве…

Над планами Кайли XL тоже мог стоять крест. Настоящий, могильный. В 2009-м ей позвонили из ГАИ: «Казённо так, равнодушно: «Ваша дочь попала в ДТП». А у меня пол под ногами поплыл…

Моя выкарабкалась. Чудом. Зять – нет. Красивый парень был, породистый. Из приличной семьи, перспективный юрист. С моря возвращались. Гнал ночью по трассе сто тридцать, чтобы к утру домой успеть. В кювет слетел. На похоронах сваху – Дюймовочка – от гроба трое здоровенных мужиков отрывали. У свата инсульт: единственный сын. На сороковой день и его поминали. Через год – сваху. Боже упаси пережить собственного ребёнка!.. Словом, была семья – и не стало, такие дела. Я бы тоже весь этот кошмар не пережила, если б не он…»
Увидев, как я напрягся, она замолчала. После конкретной затяжки Холмс вернулся ко мне, с остатками помады на мундштуке. В словах уже не было смысла. Но она заговорила, избавив меня от необходимости угадывать крайнюю из недостающих карт:

«В первый раз я указала ему на дверь. Приехал, килограмм долларов на стол вывалил и молчит, на меня зыркает.

Цента от него не взяла, демонстративно: «Шуруй, милый, откуда явился! Перебьёмся!..»
Сколько раз я эту сцену репетировала! Мысленно, монолог назубок вытвердила. Гордая была. И злая. На самом же деле боялась. За дочь. Она тогда в третий класс перешла. Страшно было пускать его в нашу семью…
Выслушал он, достал пистолет, в мою руку вложил. «Признаю – виноват перед вами. Смертельно. Хошь, – говорит, – пристрели. Только сначала прости!..»

Струхнула я. Мороз по коже. Онемела. Глянул он, усмехнулся: «Не получился промеж нас разговор. Мне баба живая нужна, тёплая, не говорящая кукла!..» Пистолет забрал, развернулся и пошуровал в свою Чечню. Надолго…

Когда горе по хребту ударило, гордости поубавилось. Сговорчивей стала. На жизнь проще посмотрела. И на смерть. Думала, она во всём виновата. Пожалела. Ведь кроме нас у него ни души: родители десять лет как отмучились…

Приняла, короче. Правда, страх остался. Непредсказуемый он. Вроде простой; примитивный даже, как кирзовый сапог. Изучила его до мельчайшей родинки, а ощутить до конца не могу. Понять не могу, когда обнимает: приласкать хочет или шею свернуть. Череп за собой возит. Человеческий. Чей, откуда – и подумать боюсь. Бывает, ночью замкнётся на кухне, курит в него вместо пепельницы, чокается, как с живым, бормочет что-то, словно молится. Ужас!..

Поэтому вскоре опять прогнала: жутко. Плюс, жалость – не любовь... Хотя перед этой войной сошлись. Снова. Из-за внучки: «Когда дедуля приедет?» Любит она его. Больше всех. А он её. Так и живём с ним наездами, по привычке…»

Привычным движением я выбил Холмса в пепельницу и сунул в карман. Почувствовал, как устал. Дьявольски устал. Однако спать не хотелось. Её пасьянс сложился, мой нет, хотя теперь я знал весь расклад. И всё же чего определённо не хватало…

Подойдя к окну, я посмотрел на юго-восток, на алевшую свежей кровью полоску зари: «Где-то там мой старый друг, что, как известно, лучше новых двух. Готовит к продаже этих самых двух, которые для меня роднее него. И продавать их он будет мне, вот в чём абсурд…»

– Анальгин дать?
– Лучше цианистого калия в рафинаде…
– О, сахарок, колотый, давно не едал! А вы шо, не ложились? – просканировав розовый халатик, дальномер дальнобоя обследовал пустой заварник. – Безобразие! Литр чифиря на ночь глядя выдуть. Без меня…
– У тебя Кайли Миноуг есть?
«Чего-то определённо не хватает...»
– В айфоне альбом. «Афродита»…
– Ай-ай-ай, чем мается половозрелый дядя! После ночи наедине интересоваться у такой Афродиты за какую-то хромоножку… Держи, – шалая рука поделилась со мной реквизированным «яблоком». – И марш на пост, извращенец!

Чуковского в памяти освежи, врио Бармалея. Бо я двое суток соло не вытяну…

Раскладушка при входе оказалась чуть влажной и попахивала бензином: «Старый кардан чистым девяносто пятым потеет!» Включив айфон, я вставил наушники, врубил музон, закрыл глаза. И под возбудительный ритм Get Outta My Way, чьё название мой каличный English ретранслировал как «Вон с дороги», заскользил к «be or not to be, what is a question».

– Что самое худшее может случиться с тобой?..
«Испорченное яблоко» налилось райским голоском искусительницы Кайли:
– … Ты становишься скучным, ты так скучен,
И я не признаю зомби, в которого ты превратился…

***


– Сдобного всем утра!..

Я всё же вырубился, на два с половиной часа. А врубился от благословенного запаха домашней выпечки.
Оказывается, пока я втыкал, Кайли XL так и не ложилась. Приняв холодный душ, она сменила розовый шёлк на белоснежный, махровый, ниже колен, халат, спрятала затейливое мелирование под пёстрой косынкой и на скорую руку испекла листовой пирог: «С яблоками. Именинница обожает. Да и Яблочный Спас завтра…»

– Нет, нет, мы хотим сегодня,
Нет, нет, мы хотим сейчас!.. –
продолжал зубоскалить под чужую гитару обживавший чужую кухню рот.
– Обсолишься! – буркнул я, сглатывая слюну. – Трескать яблоки до Яблочного Спаса грех. Попы так гундят. Иначе мёртвым детям на том свете райских яблочек не видать…
Вишнёвый маникюр брязнул противнем. Я прикусил язык: «Херню сморозил, филолух!..»
– Чья бы мычала! – огрызнулся рот - проглот. – Припёрся со своим уставом в чужой монастырь… кровавый пастор, блин!
– Заткнулись, оба! – Стало слышно дыхание закипающего чайника. – Берите по кусочку. За царство Небесное: зятя пять лет, как нет... Только не болтайте!.. – нервные коготки прикрыли дверь. – Не хотелось говорить, но придётся: после аварии дочка в веру ударилась. В монастырь уходила – еле удержали… Сложно у неё с этим, до сих пор…
– Извини, понятия не имел…

«Эх ты, понятливый! За соблазнительной попкой и ясно-голубыми озёрами прощёлкал «ради Бога» в песочнице и золотой крестик во впадине меж высоких грудей. А впрочем, так суесловят миллионы безбожников, вроде меня, таскающие крест на шее вместо спины. На матери, кстати, я его не заметил: ни вчера, ни сегодня, ни на фотках. Внучка вообще кареглазый чертёнок. Дед – форменный сатана…

Эта же, получается, верующая. Мог бы и догадаться, опер! Слишком уж покорная, неживая какая-то, её красота. Впрочем, на то оно и горе…

Значит, надо с ней деликатнее. Аллах его знает, на что способна убитая горем баба…»

– Развеяться ей надо, от шо! – врулил своё словцо массовик-затейник. – Пока тараканы церковные вконец мозги не загадили. Там, где они навоняли ладаном, Бога нет! Он весь здесь… – кусок пирога целиком заехал в ненасытную утробу. – Божественно!..

Под безбожницу «Кремону» три атеиста еле приговорили маленького чертёнка на овсянку с яблочком.
Бойкий ротик не закрывался:

– Доем и с мамулей поеду! К папуле. На работу. Когда я ещё в животике жила, он юристом работал. На земле. Теперь работает на небе. Ангелом. Над ним только Бог командир. Бабуля говорит, он папулю вечно в командировки посылает. Высоко-превысоко. Поэтому его даже по Скайпу не видно, как дедулю. И звонки до папули не доходят. Я пробовала. С мамулиного телефона и с бабулиного. Вечно до этого Бога не дозвонишься! «Ви набрали неіснуючий номер», – какая-то тётя вместо него говорит. Но мы с мамулей знаем: папуля нас всех слышит, видит, любит и хранит. Всегда. Правда, мамуля?
– Правда!..

В строгом чёрном платье и в чёрном платке она выглядела старше матери. Однако при этом ошеломила своей красотой. С первого взгляда я утонул в озёрах её печали. Покорно захлебнулся их синевой и беззвучно опустился на самое дно…

«Достойно и просто. Хочу, чтобы так выглядела моя смерть. Вернее, хочу такую смерть. Которая поражает внезапно, как и любовь. Сейчас выведу её в подъезд, дам наган – и пусть кончает. В упор. Так, чтоб мозги из
меня вон на исписанную хулиганьём стенку. Последней точкой. Пока не поздно. Во искупление. За всё содеянное…

Только она на спуск не нажмёт. Побрезгует. И поделом. На чужом греху в рай захотелось? Не надейся! Шикарную смерть надо заслужить. Не заслужил ты, дружок, такую убийственную красоту! Ни ныне, ни присно, ни во веки веков. Аминь…»

Почувствовав, что задыхаюсь от безнадёжной достоевщины, я разозлился и вынырнул из печальных озёр. Вовремя.

– За руль не садись! – озёра постарше умоляюще выплеснулись на готовый к скорбному пути траур.
– Спокойно, сестра! – старый кардан первым решил всё за всех. – Собирай, дочка, внучку, и малый вперед на моей колымаге. Куда-куда, а туда всегда успеем.

– Корзинку захватите в церковь. Я там яблоки собрала и мёд…

На «почему бабуля не едет?» нашлась отмазка:

– Тесто вот-вот подойдёт, котёнок! На твои любимые пирожки.
– И дедушка Злой здесь остаётся?
– Куда ж его деть!
– Тогда возьми скалку! Захочет тебя съесть, как волк Красную Шапочку, – бей! Как меня дедуля учил. А ты, дедушка Злой, не кушай бабулю! Лучше съешь пирожок. От сдобы добреют, мы с мамулей читали…
– Слушаю и повинуюсь! – пришлось изобразить Хоттабыча.
– Смотри, не балуй! («чётко дедовы глазёнки!») Ох, не верю я этим мущинам!..

К девяти наш «москвичонок» благополучно завёлся и укатил к храму, вместе с двумя пассажирками, корзинкой и приглядывающим за ними наганом. Я же вооружился Серёгиным мобильником. И, пыхтя носогрейкой, прихлёбывал утренний кофе, в ожидании звонка от «Братана Толяна».

– Будешь? – на кухонном столе появился хрустальный графин.
– По утрам не пью. Иначе весь день псу под хвост…
– Он и так псу под хвост!.. – аристократический носик по-простецки занюхал рюмку водки пахучей корочкой; вишнёвый маникюр накрыл куском пирога налитый по ризку стакан. – Зятю, хоть он и трезвенник был. Пухом земля, все там будем...
Взяв у меня трубку, она нервно затянулась, прокашлялась и спросила:
– Тоска?
– Волком выть хочется.
– Самой тошно. Когда позвонит?
– В десять обещал.
– Мне что делать?
– Оставаться собой. Остальное – мой головняк…
– Эх, мужики-мужики!.. – в её альте засквозила осенняя слякоть. – Пока вы «роднее братьев». Но после десяти станете совершенно другими. Навсегда… Я же должна «оставаться собой». Как переходящее красное знамя, за обладание которым вы будете уничтожать друг друга…
– Не надо!..

Я снова прикоснулся к ней голой рукой. Безоружной рукой, к пахнущим яблочной выпечкой пальцам. Их запах пьянил круче «Жадор». Секунда – две, и я бы не знаю, что сделал: бросился их целовать или сломал. Но она вдруг расплакалась – и моя рука убралась в карман, за спичками.

Раскурив потухшую носогрейку, я отошёл к окну и уставился на восхитительный сквер. Спору нет: как говаривал мой «роднее брата», «бабий плач дешевле чиха». Однако бабьи слёзы из-за меня терпеть не могу! С детства. Взращённый мамой и бабушкой, каждый раз чувствовал себя гадом. Позже, во взрослой жизни, случалось всякое. Но чтобы из-за меня рыдала железная леди с новеньким кроссовером и брюликами в тайнике!.. Такое моему контуженному черепку и не снилось. И самое паскудное: слезы эти не для отвода глаз – искренние. Значит, ни одному мужику не угадать, чего в них намешано. Чего захочется выплакавшей их женщине…

– А что надо? Что вам надо от моей жизни?.. Хотите… бодаться – идите… в степь донецкую! И меряйтесь там… стволами. У кого длиннее и толще. Меня-то за что?!..

Вместо ответа я сверился со своими «Командирами». До десяти оставалось полчаса. Её истерика в мои планы не входила: «Придётся опять поработать жилеткой. Но для начала – пульверизатором…»
После струи «Моршинской» из моего рта поток слёз иссяк. Мы оба стали вменяемы для дальнейшего разговора.

– Ходил я в ту степь... – на Серёгино «сестра» мой язык не решился. – Ни хера путного. Война, как всегда…
– «Как всегда!..» – перекривили меня сочные губы. – Тот чокнулся совсем, и этот туда же... В солдатики не наигрались? До седины дожили, а ума не нажили! – зло сверкнули отбеленные клыки. – Никакой войны: бандитский беспредел. Разборки винницких и днепропетровских с донецкими и луганскими. С привлечением вооружённых сил и обоюдной интервенцией…
– Тебе бы не трестом – страной командовать, мадемуазель главный бюстгальтер…
Меж сочных губ проскочила гримаса улыбки. «Вот и ладушки, секси – бабушка! Поиграем, спортсменка-разрядница, в волейбол. Словами. Встряхнёмся до нормального пульса».
– Легко! – принял подачу острый язычок.
– Хотелось бы знать, как…
– Каком кверху! – её хамство легко парировало мою иронию и подкрутило обратку. – Собрала бы всех, до единого, придурков: кому охота повоевать. С обеих сторон. Где-нибудь на нейтральной территории, подальше от нормальных людей. Огородила по периметру колючей проволокой, дала бы каждому по автомату – и пусть воюют! До последнего дурака, которого пристрелила бы. Лично, без оглядки, даже если бы им оказался ты. Или он. Сейчас я бы в него выстрелила, поверь…

– Насчёт себя не сомневаюсь. Насчёт тебя – всё может быть. Надо ещё разобраться, кто из нас злее: ты или я, – отправил я через виртуальную сетку ощутимый сарказм. – Ну а что прикажешь делать с Путиным? Ведь именно он, а не дураки с Банковой, затеяли текущую войну…
– Если бы эти мудаки хоть через раз думали о стране, а не о своих золотых батонах – ни один Путин на нас не рыпнулся! – парировала она. И разыграла мяч на своей половине поля: «И мой Победоносец не вылез бы. А так – на старости лет пуляет в братьев-славян. За веру, царя и Отечество, в свой карман… Поэзия, блин! А проза – за паршивые бабки семью подставил, козёл! Под твой ствол…»

Ответный аргумент едва не выбил меня за пределы площадки:

– Кто тебе российский президент, что сегодня ты готов убить меня, такую же гражданку Украины, как и сам? Ведь до вчера мы даже знакомы не были. А если бы позавчера познакомились, ты бы мне место в трамвае уступил, однозначно. Теперь же однозначно убьёшь. Не в честном бою, а за двести кэмэ от фронта, в собственной квартире, вместе с моими несчастными девочками!..

Сердце ёкнуло, но мой рассудок стойко выдержал сокрушительный удар:

– Сказал: не трону – значит не трону!..
– Тронешь! Он вынудит. Он всегда вынуждает других делать так, как надо ему. Даже когда ты этого не хочешь – всё равно делаешь, как покорная скотина… Страшный он человек! Хотя порой мне кажется, что это вовсе не человек…
– Не страдай ерундой!
– Не первый год замужем, пусть и невенчанная!..

Из лопнувшего мяча выходила обида:

– Конечно, вы «роднее братьев». Но всё равно: ты не знаешь его так, как я! Берёт, когда хочет, привыкла уже… Крайний раз тоже; будто ноги об меня вытер. Молча. А напоследок высказался: «Тоскливо с тобой, корова волоокая! И дочку такой же бурёнкой вырастила. Зато внучку я вам не отдам. Моя кровь! После войны уведу из вашего стада. При мне человеком станет!..» И ведь уведёт, паразит! Малая, слышал, как чешет. Даже взгляд его!..

Помутневшие озёра снова налились слёзами. Полный аут! Меж тем до десяти оставалось пять минут, а в мокрой от бабьих слёз жилетке много не навоюешь. Да и где гарантия, что весь этот концерт – не часть коварного психологического террора: с целью долбануть меня по ахиллесовой пяте, которую она, кажется, нащупала.
Гадать на кофейной гуще было некогда. Поэтому чашка с остатками кофе передислоцировалась в мойку. Указательным пальцем правой руки я настойчиво постучал по измазанному потёкшей тушью вишнёвому маникюру. Сцепился с раненым пальцем, словно со спусковым крючком:

– Миру-миру навсегда, кто поссорится – свинья!


***




Ничего умнее мой битый котелок не сварил. Однако к десяти слёзы исчезли, вместе с размазанной тушью. Голубые озёра прояснели. Лишь едва заметная краснота да небольшая припухлость их персиковых берегов выдавали пережитую только что душевную бурю.

В означенное время телефон не ожил. Правда, оснований для паники не было. Начатая партия развивалась чётко по плану: его и моему. Медля со звонком, он рассчитывал помотать «Брату-1» кишки до требуемой суммы. А одновременно – изматывался сам. Айфоны подруги и дочери я предусмотрительно отключил: «Пусть в день варенья обожаемой внучки заботливый дедуля помучится неопределённостью! Она должна выбить его из равновесия. Небольшое, но преимущество в мою пользу, которое надо закрепить и приумножить, отыграв утраченный материал. Впрочем, после размена-обмена наш поединок не закончится вничью – вспыхнет с новой силой. В отличие от шахмат, не до голых королей, гарантирующих мирный исход. До окончательного истребления. По шабашу на доске под названием Жизнь останется один король: белый или чёрный, без разницы. Растерявший не только свои, но и все чужие фигуры; а вместе с ними – и выигрыш: пустой доске мат не поставишь. Жалкий, как единственная уцелевшая «в Чапаева» шашка, которую перед началом новой партии неизбежно снимут с доски…»

Покончив, таким образом, со стратегией, я втупился в потолок и озаботился тактикой. Просчитывая цепочку выигрышных ходов, прикидывал ответные варианты. С учётом силы намеченных к обмену фигур: «Толяндер, несомненно, ферзь. Конфета – тёмная, хоть и рыжая, лошадка. С нашей стороны. С его – белоснежно-персиковая королева, фигуристая печальная кобылка и шустрая кареглазая пешечка. На первый взгляд, у меня преимущество в одну пешку. На самом же деле, пешки в этой комбинации совершенно другие…»

Украдкой я зыркнул на белоснежно-персиковую королеву, чей вишнёвый маникюр сосредоточенно заворачивал в раскатанное тесто яблочную начинку: «Пока мух зевалом ловил, могла и скалкой огреть, по дедулиному рецепту. Не огрела. Не захотела. Испугалась или пожалела? Не важно. Важно, что теперь я нужен ей не меньше, чем она мне. Стокгольмский синдром, когда жертва привыкает к своему палачу? Отнюдь. Я ведь к ней тоже привык. За сутки мы привыкли друг к другу больше, чем иные брат с сестрой за всю жизнь. Сроднились, как муж с женой, хотя ничего интимнее порезанного пальца между нами не было и не предвидится. Почему? Потому что мы пешки. Я, она, её дочь – обычные пешки в чьей-то чужой, дьявольски хитрой, не поддающейся здравой логике, игре. Впрочем, как и вражий король, и его кареглазая принцесса – истинная королева нашей с ним партии. Как все, с кем и против кого мне суждено сыграть. Как и Юнкер…»

Его кавалергардский баритон пока не отозвался. Крайний раз он пробился в Сеть из пока сепарского Антрацита. Опять просил подмоги у России: иначе город не удержать. Встык появился фейк о тяжёлом ранении, сразу же опровергнутый. Затем прошла информация об отставке, со штатской, расплывчатой (типично гэбэшной) формулировкой: «в связи с переводом на другую работу». Наверное, кадрами ДыРы – Луганды потомки Андропова заведуют. Или полковника то ли ГРУ, а может, ФСБ срочно отзывают в Центр. Хотя, что гадать: поживём – увидим. Если, конечно, доживём…

По большому счёту, я на него и не рассчитывал. Но втайне всё же надеялся: «Ведь звонил за Студента? Звонил. Бесспорно, свой – не чужой. Не враг. Однако есть в нём что-то такое, обязательное. Педантизм, а может быть, честь. «Душевный мужчина», как говаривала безотказная блядь об отставном царском офицере Куприне. И он отставной, правда, не царский. Но офицер. Настоящий – из тех, что бывшими не бывают. Не зря его слову кроме перебежчиков из украинской десантуры поверило немало интеллигентных «пиджаков». Образованные, культурные, невоенные, они сбежались к нему со всего «русского мира». Сражаться, а если надо – погибнуть за его Новороссию. Вместе с ним. А он – с ними. Без обмана.

В этом плане Юнкер куда честнее меня, морочащего головы двум несчастным бабам и одному больному дитю. Честнее бессовестного лгуна, обнадёжившего: «пальцем не трону». Самонадеянного второразрядника, возомнившего себя гроссмейстером. Откровенного труса, не решающегося сказать всю, до конца, правду даже себе. Какие, к чёрту, пешки, кони, ферзи, короли? На кону, дружок, пять живых человеческих жизней! Пять, каждая из которых дороже никчёмной твоей. И не факт, что до завтра к ним не добавятся ещё две…»

Я нервно зашарил в карманах, но вспомнил: верная «Моторола» сейчас у Серого. «Позвонят мои – успокоит «авралом в гараже». Так что без психов! Соображай, опер. Взял в руки карты – играй. Сегодня ты должен перекатать шулера, в чьей колоде восемь тузов. Перекатать чисто, без крови. А иначе грош цена всей твоей героической биографии!..»

Приговорив угрызения совести, я сверился со своими «Командирами»: десять ноль пять. Серёгин телефон молчал. Ещё не обозвавшись, хрипловатый, под Высоцкого, баритон уже мотал кишки. По полной; не мне – ей. Когда в десять ноль шесть пикнуло СМС от оператора, на вишнёвый маникюр вместе с тестом налип страх. «Будь она на моём месте, безропотно отдала бы не пятьдесят – сто пятьдесят тысяч баксов. Отдала бы всё за обычное: «Договорились…»

Нет, бача, со мной такой номер не пройдёт! Я не гордый – обожду, сколько нужно; хоть меня это и бесит. Но потом взбесишься ты!..»

Хрипловатый баритон выстрелил в десять-десять:

– Ну, шо, «Брат-1», собрал гроши?
– Собрал. Рубль десятками…

Я специально выставил режим громкой связи: чтобы она слышала всю канонаду нашей с ним словесной перепалки.
По моему уху сразу шарахнуло недовольное:

– Не понял!
– Сейчас поймёшь, – пристрелочные выстрелы. – «Брат-2» с тобой говорит. Салам, взводный!
– Жив, курилка! Кого-кого, а тебя не думал услыхать. Шо, тоже в хунту записался? – зазвенела металлом пулемётная лента.
– Записался. И жив пока, – прицельная очередь. – Так что услыхать придётся…
– Говори, – где-то там его карие с прищуром стволы ощетинились в ожидании моей атаки.
– Ты, бача, по беспределу пошёл. Брата-афганца взял. И сестру, афганскую вдову…
– Кончился Афган, проехали! Сами виноваты: не хрен бандерлогов кормить!
– Ты себя слышишь? Не о том речь…
– Не еби вола, сержант! Давай конкретно.
– Добро, – мой голос звучал дьявольски спокойно. – Предлагаю обмен. Конкретный: «Мазду», «Мини Купер», шести комнатную хату с двумя толчками, брюлики, валюту. А в придачу – двух классных тёлок и одну маленькую тёлочку…
– Сука! – шарахнул крупный калибр. – Вынюхал-таки, пёс легавый!
«Мимо. Зато я, по ходу, в точку попал!..»
– От суки слышу! – огрызнуться мой огнемёт. – Не я первым ссучился, бача…
– Кончай базар! Где они?
– Две – в надёжном месте. А одна дома, при мне. Убедись, – моя рука протянула мобилу ожившему маникюру.
– Доигрался!.. – пальнул бронебойным сочный альт.
– Заткнись, дура! С малыми порядок? – скупая расчётливая очередь.
– Да. Слава Богу, люди душевные попались…
– Ну и ебись с ними в рот! Слышь, сержант: можешь эту трынду сколько хошь пялить. Я разрешаю: отлюбил. Но насчёт моих девочек… Волосок с их голов упадёт – зубами загрызу! Тебя и всех твоих…
Перепалка перешла врукопашную. Окажись он тогда рядом – точно порвал бы мне глотку своими отточенными клыками.

– Моих тебе не достать – руки коротки!
«Как там они, в Одессе?..»
– Оборзел, шакал! Хочешь, твоего братку с сеструхой закопаю? Прямо сейчас, живьём!..

Хрипловатый баритон стремительно терял самообладание, и я решил дожать его:

– Будь мужиком, бача! – удар ниже пояса. – И учти. Если завтра к десяти ноль-ноль мои брат и сестра не появятся в городе, по известному тебе адресу, – живые и здоровые – то… Сына Самада помнишь? Так вот: я сделаю это! Легко, как тогда. Понял? Всё, время пошло. Конец связи!..
Сразу после звонка я посмотрел ей в глаза. Кроме ужаса, ненависти и обречённости в них мелькнул какой-то аномально-ненормальный интерес.

Неожиданно вместо предсказуемого «будьте вы прокляты!» она спросила:

– Кто такой сын Самада? Расскажи…

Мне было неохота вспоминать тот давний эпизод. Однако пришлось рассказать ей всё, как на духу. То, чего не нарыл кагэбэшник – профессорская бородка. То, о чём я не сознался бы ни под пытками, ни на исповеди. «Аллах с ним! Исповедаюсь этой чертовке. Пусть знает. Имеет право. Ведь это теперь касается и её…»


***



Наш батальон покинул Афган с последней колонной, прикрыв крайнюю задницу командарма Громова, героически озвучившего для зрителей Центрального телевидения: «За мной ни одного советского солдата… нет».
После остывшего в ожидании нас плова переслуживших два месяца дембелей отправили по домам. Остальной личный состав перебросили на усиление советско-афганской границы – в связи с обострением обстановки. После вывода войск пограничники оказались один на один с «духами», которые полезли в Союз: минировать дозорные тропы, обстреливать пограннаряды, смущать Джихадом советских таджиков. Встык первой начиналась вторая афганская война, такая же необъявленная, тщательно замалчиваемая и кровопролитная…

В апреле нашим взводом усилили одну из погранзастав на Памире. Медвежий угол – добраться туда можно исключительно вертолётом, да и то в лётную погоду. За всю войну на этом участке не было ни одного нарушения: сопредел контролировала пограничная мангруппа. Но когда она вышла из Афгана, выходы к рубежу захватили головорезы Самада: полевого командира из непримиримой оппозиции, потомственного басмача, чьего деда загнали за речку ещё при Дзержинском.

Летели мы туда из живописной – вся в красках весны – долины. Часть пути я провтыкал в иллюминатор. Раннее утро, под брюхом вертушки раскинулся салатный ковер трав с затейливыми узорами из жёлтых и синих полевых цветов. И маки, алые маки до самого горизонта… Потрясающий пейзаж! Настоящий художник полжизни отдал бы за возможность его запечатлеть. Я же отдал бы ещё больше, чтобы сдёрнуть отсюда, где мне всё остохренело до зелёных чертей. На исходе марта вышел мой дембельский приказ, а значит, летом, если повезёт, я вернусь домой. На сонную окраину тихого местечка; в город; в универ. Но кому ты там нужен, помороженный войной? Кто тебя ждёт в той, прошлой, жизни кроме матери? «Извини, афганцы вышли из моды» – такое мы с Сашком, вечная ему память, вычитали. Из письма его бывшей зазнобы. По совету взводного отослали ей рубль с отпечатком кирзача и автографом: «Большего не стоишь». Да и хер с ними, с модными подругами! Просто обидно. Однокашницы третий курс заканчивают, крутят любовь с деловыми, замуж повыскакивали. Откосившие однокашники фарцуют вовсю, благо нынче это не криминал – коммерция. Так что придётся протирать штаны за одной партой со вчерашними школярами, под прицелом их начитанных глаз. Безжалостный убийца, цепной пёс милитаризма, душитель демократии – в Термезе дорвался до демократической прессы: по-всякому нас, «афганцев», клеймят. В лучшем случае меня станут бояться, в худшем – презирать. А если повезёт, и найдётся добрая душа, то лишь разбередит пустыми словами мою выгорелую дотла, как Сашкова «братская могила», душу…

Всё это я прочувствовал без Ремарка с Хемингуэем. До войны не читал, на ней не до них было. Открыл лишь по дембелю. Толково написано. Правда, не всё. Ни слова о своей тоске не нашёл. Смертной тоске, с которой вынужден жить пусть поневоле, но душегуб. Тоске отставного, лишённого работы палача, которому некого больше казнить именем державы, вложившей в его руку топор…

Впервые она накатила на меня именно тогда. Обдала ледяным холодом. Наш борт набирал высоту. Горы, только горы и ничего кроме гор. Памир, «крыша мира», дивный край, чья суровая красота вкупе с целебными дикоросами, по утверждению аборигенов, лечит всё кроме смерти. Хищные, словно хребты диковинных рептилий, перевалы; ослепительные клыки вершин; саваны вечных снегов. Белое безмолвие. Вечное. Впрочем, это у Джека Лондона и не о том…

На этой мысли меня, укутавшегося в бушлат, сморил сон, и я закемарил. К чёрту любую философию кроме «солдат спит – служба идёт». Особенно когда без понятия, доведётся тебе поспать в ближайшие сутки или нет. Есть возможность – дави массу впрок; взводный учил. Аллах его знает, что тебя впереди ожидает…

По прилёту оказалось: я как в воду глядел. Обратным рейсом вертушка вывезла в погранотряд двух «двухсотых». Перед нашим прилётом был обстрелян дозор заставских. Вернее, расстрелян. С той стороны. Душманский стрелок устроил настоящий снайперский террор. Грамотно выбрал огневую позицию в нависающих над водами пограничного Пянджа скалах. И положил дозорных как в тире – сверху, метров с двухсот, на ровном, без складок местности, участке нашего берега. Первым выстрелом снял замыкающего: старшего наряда, опытного сержанта. В голову. Наповал. Вторым – перебил бедренную артерию шедшему в середине бойцу с радиостанцией. Быстро, за пару секунд. После чего прицельными выстрелами уткнул вперёдсмотрящего первогодка носом в речную гальку. Но не убил, а раздолбав на прощанье рацию, безнаказанно ушёл в свой тыл.

Звуки выстрелов докатились до стыка с соседней заставой, где карацупил такой же дозор. Он-то и доложил о стрельбе. К месту обстрела выдвинулись тревожная группа и мы на МИ-восьмом. Увы, раненый скончался ещё до нашего подхода, от острой кровопотери. Уцелевший молодой тыкал дрожащим пальцем в отвесные скалы: «Оттуда стреляли. Нет, кажись, оттуда…» Давать обратку в никуда не имело смысла.

К вечеру через кагэбэшную агентуру выяснилось: стрелял сын Самада. Единственный наследник (четыре духтар от трёх ханум не катят). В тринадцатую весну заботливый падар подарил дорогому писару снайперскую винтовку. Но вместо пулять по архарам резвый архаровец устроил охоту на шурави…

Два месяца назад вопрос по нему закрыли бы элементарно: посадили на стрёмных участках пару-тройку засад – и писец котёнку. Год назад проблему возмездия решили ещё проще: окружили Самада в родовом кишлаке, вызвали авиацию и стёрли бы душманского батьку с лица земли, вместе со всем его скопом. Теперь, после доклада в округ и дальше – в Москву, работать по сопределу запретили. Категорически, дабы не спровоцировать международный скандал. Дескать, в банде Самада восемьсот стволов. За смерть сына он будет мстить, и двумя «двухсотыми» его бадал хистал – кровная месть – не обойдётся. В придачу «голоса Америки» раструбят на весь мир, что СССР похерил Женевские соглашения, убивая из-за границы афганских детей. Поэтому без крайней нужды огонь не открывать! Погибших представить к орденам, и вечная память; уцелевшего – к медали и в отпуск. А Самаду по своим каналам передать «последнее китайское предупреждение» о недопустимости впредь подобных инцидентов…

– Детский сад! Пущай они этого папаню ещё в школу вызовут, – кипятился взводный на сеансе связи со штабом батальона. – Двойку за поведение его мальцу поставят, пида… гоги призвезденные! Как опосля такого мне своих «карандашей» на «ленточку» затачивать?..

Настроение у всех и впрямь было паскудное. Необстрелянные салаги из молодого пополнения откровенно трусили. Впрочем, как и ходившие на войну «старики». В том числе и я. Жить-то всем хочется!..

После приказа об увольнении в запас я, как все дембеля, стал крайне осторожным. Маскировал, правда, свой страх под напускной бравадой, хоть и знал: от неё до гибели – один шаг. Ведь пройти Афган, и погибнуть на своей территории было бы чертовски несправедливо. Закатают тебя вместо дембельской в цинковую «парадку». Отошлют домой, со стандартной формулировкой: погиб при исполнении воинского долга. И снова ни слова о войне – то ли казённым сухарём солдатик подавился, то ли антифризом по пьяни траванулся.

На сей счёт взводный собрал «джиргу» из сержантов и злостных «дедов».

– Шо делать будем, братва? – спросил он, когда фляга спиртяги вернулась к нему по кругу после первой, «за ушедших». – Самадовского сучёнка надо кончать! По любому. Иначе этот сагбача нас как курят перекокает…
Мнения «старейшин» оказались разными. От устроить на той стороне засаду и удавить гниду по тихому («Не катит – вштопаемся; его, сто пудов, прикрывают»), до стрёмного – спровоцировать огонь на себя и завалить: самооборона («Рисковать зазря своей башкой не намерен! Вашими – тоже. Вдобавок этот щенок пороху нюхнул. По одиночной цели не раскроется: засаду учует»).

– Шакалья порода! – фляга пошла по второму кругу, «за живых». – Хитёр. Но шалишь!.. – решительный глоток. – Сделаю его. Лично. Хотя, без второго номера никак… Ну, хто со мной?..

– Я! – вырвалось из меня.

Мне действительно хотелось кончить этого сопляка. Жаждал отомстить. За всё: за своего первого, за молодку с грудничком, за Сашка, за посаженного на кол рыбачка из соседней роты, за пленного бородача, за посеченную из гранатомёта семью… И за себя. Может тогда моя душа, пусть ненадолго, обретёт какой-никакой мир…
Ради этого я должен был убить человека. Не впервой, но всё ж. Прежде я убивал в горячке боя, отговариваясь от своей совести испытанным: «Не ты, значит тебя». Убивал, потому что так надо. Без соплей, мастеровито, как на «гражданке» заколачивал гвозди. По возможности, аккуратно: чтоб не мучить. Теперь же мне захотелось убить. Бешено, с особой жестокостью. Если бы дорвался тогда до кровавого мальчика, для начала прострелил бы ему пах: пускай помучится, захлёбываясь дерьмом. А потом собственноручно сделал бы из него «красный тюльпан». Излюбленная казнь Самада для наших пленных: подвесить живого человека за руки, содрать ему кожу на животе-спине и завязать её узлом на голове…

– В тебе не сомневался!

В карем прищуре читалось одобрительное: «Шо, волчара, истосковался по живой крови?» – «Естественно!» – вторили ему мои глаза.

Мы действительно сроднились крепче братьев. Понимали друг друга не с полуслова – с полвзгляда, полуоборота. Пламя Афгана спаяло нас, совершенно разных, воедино. Выплавило из нашей плоти и крови почти идеальную боевую машину, с синхронно работающими движками сердец и двумя безбашенными башнями. Будь мы девками, у нас бы и критические дни совпадали, как у соседок по койко-местам из филфаковской общаги. Но в те сутки у нас совпало абсолютно всё, без чего мужик – не мужик: половая тряпка. На пару мы должны были сделать то, что кроме нас в данном месте, в данное время и в данной ситуации не мог сделать никто. А иначе, как потом жить?..

К полуночи мы определились с местом будущей засады. Я с жаром доказывал, что отпрыск Самада, если он, конечно, в отца, вряд ли вернётся на прежнюю огневую позицию: «Не камикадзе же он, в самом деле!..»

– Вернётся! – упрямо хрипел характерный, под Высоцкого, баритон. – Знает, шо вертушка ушла. После вывода на той стороне каждый чих на заставе известен. «Броня» туда не дойдёт – только пеший дозор. А на верхотуре этот гадёныш как в крепости, из РПГ не достанешь.

Так шо вернётся, вот увидишь. Не зря салажонка в живых оставил. Думаешь, оплошал, пожалел? Хера с два! Куражится. Типа, он здесь царь и бог: хочет – казнит, хочет – милует. В «Аллах акбар» играется, кери хар! Чужими жизнями. И своей, хоть не камикадзе. Это ты правильно просёк. Шахид он. А по Корану все шахиды попадают в рай. Потому и помереть не ссыт…

Но нихуя, отправим этого писюна к Аллаху! Выходим через пять минут. Оружие – СВД. Патроны – бронебойные, экспериментальные, из моего загашника. В Термезе у спецов на трофейный «Шарп» сменял. Моща! С двухсот метров броник, как консервную банку, дырявят…

Оставив за себя командиров первого и второго отделений, мы по-змеиному выскользнули из расположения. На свой страх и риск, вместо сна, налегке, без рации. Никто ничего не должен знать. Тем паче – заставские, с их призвезденным командованием и его «огня не открывать».

– До рассвета – четыре часа. До исходной – три пятнадцать хода. Душманское солнце не светит, – карие с прищуром стволы пальнули по затянувшим молодой Месяц тучам. – Короче, пока выяснят, шо к чему, управимся, – равномерные хрипы в темпе марш-броска. – Слухай сюды. Когда салабон пальцем тыкал, я прикинул, откуда бы сам работал. Срисовал подходящую позицию, на месте сориентирую. Расщелина в скале, за ней площадка. Оттуда бил, сто пудов. Разглядел в бинокль: идеальное место – весь участок внизу простреливается. Одно херово – подход. По тёмному загреметь можно; по видному засекут. Карнизом метра три. Пять шагов. С нашей стороны как на ладони. На рассвете лучше всего прошмыгнуть. Для пацанёнка секунда делов. Но камни там ненадёжные, усёк?..

От его плана перехватило дух – и открылось второе дыхание. Воистину, всё гениальное просто, даже если это – гениальное злодеяние. А хрестоматийное «гений и злодейство – две вещи несовместные» университетские Сальери с кафедры русской литературы пусть засунут в свои, не знающие настоящей жизни, задницы: вместо свечей от академического геморроя. Ибо по части маленьких трагедий продувной ростовский пацан перемудрил не Пушкина – самого Шайтана…

Итак, под покровом темноты мы занимаем позиции и ждём. Когда объект ступит на карниз – бьём. Одновременно, с двух точек в одну, под ноги, в камень, наверняка…

– Запомни: пять шагов. Работаем на третьем. И отходим, бегом. Смотри, вылупка Самадовского не чиркни! Чиркнешь – лучше сразу застрелись. Всё, пошёл, я прикрою. Ни пуха, ни пера!..
По-кошачьи бесшумно мои «кимры» скользнули на указанную позицию. Вжавшись в прибрежную гальку, я изготовился для стрельбы. Замер, стал чутким, как рысь. Приклад превратился в продолженье плеча, цевьё – руки, окуляр – глаза.

«Главное – дожить до рассвета. Слыхал, даже книга с таким названием есть. Про войну. Правдивая, наверное. Доживу – обязательно прочту. Если этот щусёнок меня первым не ухлопает. Вот-вот рассветёт, а его и в помине нет. Стоп! Кажись, накаркал…»

С верхотуры воровато сорвался махонький камушек. В прицельную сетку попались серая куртка, худенькая спина, заброшенный за неё ствол, серый паколь и крысиная мордочка: «Натуральный щусёнок!..» Мой четырёхкратно увеличенный, со встроенной подсветкой, глаз обследовал белые кроссовки под голубыми джинсами: « «Адики» и «левисы». Фирменный мальчик! Какого ж ты хера в таком прикиде по горам шастаешь? Дуй в Кабул, выучись, человеком стань, а не басмачом!..»

Ростовая мишень медлила. На миг мне почудилось: он, в самом деле, услышал и передумал. Тогда я мысленно начал приговаривать его по-другому: «Смелей, бача! Ты же моджахед. Воин Аллаха. Такой же, как твой правоверный падар, люто ненавидящий кафиров вроде меня. Ты пришёл по мою душу, так ступай за ней на тропу в рай. На свой мост Сират, тонкий, как волос, и острый, как меч. В конце пути дворец из рубина, где пышногрудые гурии и кубок полный. Семьдесят две сисястые тёлки, тебе одному, прикинь! Мне, неверному, за всю жизнь стольких не переебать. А ты осилишь, когда женилка вырастет…»

Решившись, он ступил на карниз. «Моими молитвами…» Шаг; за ним второй; третий…

«Не вырастет…» – я остановил сердце, чтобы мой палец приголубил спуск.

«… Никогда!» – отдалось в мозгу, и сердце опять зло затикало…

Если бы в мире проводился чемпионат по синхронной стрельбе на точность, мы стали бы абсолютными чемпионами. На заре, расстояние двести, с удаления триста друг от друга, миллисекунда в миллисекунду, в камень размером с головку сыра. Моща экспериментальных пуль СНБ вышибла его из-под детской ступни. Маленькая рука испуганно махнула и сорвалась вниз, увлекая за собой худенькую спину, заброшенный за неё ствол и крысиную мордочку в бурные воды горной реки…

Доныне тот выстрел – самый меткий в моей жизни. Расскажи мне сейчас о чём-нибудь подобном, счёл бы за враньё. Если честно, самому не верится. Однако всё это было, было, было…

С отходом нам подфартило: в спину никто не ударил. Оказалось, архаровец работал один, без прикрытия.

– Из дому удрал, наверняка. От папки с мамками…
– Вредный возраст! Сам такой был. Помню, ночью на кладбище бегал: на смелость проверяться. Зубами от страха клацал – всех ростовских чертей разогнал…
– А круто мы этого смелого клацнули, командир!..

Двое великовозрастных – двадцать и двадцать три года – пацанов радовались как дети тому, что убили тринадцатилетнего мальчонку. Подумать только! Война проклятая. Одна польза: с тех пор я знаю, сколько дерьма во мне, как глубоко оно засело и когда полезет…

На обратном пути мы тряхнули стариной. Благополучно заныкались от протарахтевшего мимо нас наряда, под самым носом у обдриставшейся жидкой «шрапнелью» служебной собачки. При помощи перемычек из обычной проволоки легко преодолели систему сигнализации. Проскользнули незамеченными на заставу, где наши отделённые проводили строевой смотр перед боевым выходом. И, поставив взводу задачу, отчалили за баню: пыхнуть по порядочному косяку. Под косые взгляды заставских. Дескать, погнали молодняк службу тащить, а сами наркоманят, отцы-командиры, герои – рембовики!

По-хорошему надо было поспать, хотя бы чуток. Однако сна, ясное дело, не наблюдалось ни в одном глазу. Покончив со смертью, мы говорили за жизнь. Разматывали друг перед другом души, как портянки на привале: бесхитростно, до стёртой в кровь сути.

Недосып аукнулся позже. Нами усилили тревожную группу. Пришлось побегать: в полдень заставу вздрочили в ружьё. Прошляпивший нас наряд обнаружил труп мальчонки. Вернее, то, что он него осталось после падения со скалы. Подхватив изувеченное тело, норовистый Пяндж прибил его к нашему берегу.

– Следов насильственной смерти не обнаружено, – доложил ответственному по заставе – замполиту – старший наряда, инструктор обдриставшейся собачки. – С карниза, видать, загремел…

Мы со взводным ещё раз тщательно осмотрели щусёнка: от размозжённой о камни черепушки до обутых в настоящие (глаз – алмаз!) «адики» пяток.

– Ни огнестрела, ни ножевых. Чисто.
– Слава Богу! – с облегчением выдохнул замполит. – Одним засранцем меньше стало. Как говорится, собаке собачья смерть!..

Он покрутил в руках разбитую СВД.

– Из неё, скорее всего, ребят положил. Экспертиза покажет… – вздрочил инструктора. – Старшина, связь! «Чинара», «Чинара», я «Кипарис-два». Обнаружен утопленник. Сын Самада. Поднимай афганского погранкомиссара: для опознания и передачи тела. Скажи, пусть пошевеливается. Иначе Самад будет очень недоволен!..

Передача состоялась в тот же день, согласно мусульманским традициям – чтобы похоронить покойного до захода солнца. По протоколу: на шатком, как пресловутый Сират, мосту, посерёдке которого проходила граница
Вместе с погранкомиссаром прибыл лично Самад – колоритный, перепоясанный пулемётными лентами, «дух». Серая, с размотанным концом, чалма; густая – соль с перцем – борода; волчий оскал крепких зубов; огромные мохнатые ручищи, по локоть в крови шурави.

Явился он, естественно не один. С прикрытием: полусотней отборнейших головорезов на той стороне, против нашего взвода на этой.

Носилки с трупом на сопредел относили я и взводный. Сами вызвались: «Охота этой твари в глаза поглядеть!..»

Склонившись над сыном, он дотошно выискивал на мёртвом теле следы от пуль. Не найдя, уменьшился, сник; стал не грозным – жалким. Забормотал молитву, от чего во мне полыхнуло злорадное: «Что, херово? Шурави, которых ты живьём резал, херовее было! Попрощайся со своим засранцем. На веки вечные. Не пустят его в ваш душманский рай! Он – не павший за веру шахид. Просто кошта. Жертва. Несчастного случая. Оступился нечаянно на шатких камнях. Бывает. За это рай не положен. По Корану, которому ты слепо веришь. Можешь не сомневаться: истинную правду о его смерти не откроет тебе даже Аллах!..»

Самад почувствовал меня спинным мозгом. Резко обернулся, и моя сонная рожа не успела дипломатично отморозиться. Он зыркнул в неё ненавидящими глазищами, что-то отрывисто зашипел. Напоследок плюнул нам под ноги, забросил труп на плечо и зашагал прочь…

На ватных ногах я перешёл мост.

– Ты понял, чего этот падел вякнул? – спросил я у взводного, ломая спички, чтоб прикурить.
– Аллах дал – Аллах взял. Потом ещё фигню, типа: «волк берёт, но и волка возьмут».
– Посмотрим, кто кого, волк тряпочный!.. – лихорадочно прикидывая, что торчать нам здесь по майские, я для блезира презрительно плюнул в мутную воду…
– Намутили делов, черти полосатые! – прилетевший на заставу комбат остался доволен нашим чистосердечным признанием. – Не наследили?
– Обижаешь, Батя! Всё чики-пики. Начальник заставы – и тот не в курсах…
– Лихо вы Самаду вставили! Не подкопаешься. Весь Бадахшан уже наслышан о благородстве шурави, которые вернули безутешному отцу тело его несчастного сына. Теперь гадить ему нам не с руки. Знатная работа! По прошлогодним меркам на Звезду тянет, однозначно. Только сейчас за ордена забудьте: для Москвы никакой войны тут нет. Правда, грудь вам прикрыть не мешает. Пока за жопу не взяли. Победителей ведь не судят…
Выслушав комбата, начальник погранотряда без разговоров представил нас к медали, в чьё название полностью вписалось содеянное: «За отличие в охране государственной границы СССР».

А для порядку Батя нас наказал. Улетая, забрал меня с собой: «В другую роту. До самого дембеля. Мне так спокойнее будет. На твой взвод, прапорщик, и одного Рембо достаточно!..»
Когда прощались, я думал, завою. Однако в глубине души радовался. Таки подфартило убраться до срока из этого гиблого места, с его самадами – засадами!

Однако распрощаться с войной малой кровью не удалось. На участке заставы, куда меня перевели, шныряла басмота. Через неделю на дозорной тропе наш БТР наскочил на мину. Яркая вспышка – и белый свет в моих глазах померк…

Оклемался я в госпитале: с пробитой башкой, загипсованный, весь в бинтах. Четыре месяца провалялся, пока дембельнулся. Хорошо, на своих двоих.

– Терпи, казак! Бывает и хуже. – После замены взводный навестил меня, лежачего, вместе с «Кремоной». – Башню, правда, помяло. Но не сорвало же! Так шо соображай. Захотят комиссовать – залупись. Негоден к строевой, инвалидность – то для калек. А у тебя руки-ноги на месте. Поэтому, мой совет: с наукой завязывай. Какой от тебя ей прок, кроме анализов? В строй просись! В школу прапорщиков. Повоюем ещё. Отомстим…
– Спёкся! – я вспомнил опалённого танкиста из Термезского госпиталя. – Домой хочу…
И я по первой хотел, а ты как думал? На срочной мечтал: забегу отсюда к ебени матери! Забуду всё это, как страшный сон… Них…я! Пришлось назад вертаться. На войну. Люба она мне, зараза! Пуще любой бабы. На ней только мужиком себя и чувствуешь!..

Вздохнув, характерный, под Высоцкого, баритон приласкал «Кремону» и захрипел:

– Идёт охота на волков, идёт охота
На серых хищников матёрых и щенков.
Кричат загонщики, и лают псы до рвоты,
Кровь на снегу и пятна алые флажков…

А Самада, братан, я один хер завалю! И не за орден. Не ему, шакалью, чистокровных волков брать!..
На моей памяти это единственное обещание, которое он не выполнил. Исключительно потому что, выражаясь языком рапорта, не представилось возможным. Перед развалом Союза перевёлся ближе к дому, на Кавказ. Потом Чечня…

Хотя Самада всё же вальнули. Свои. Такие же, как и он, непримиримые – талибы. В душманских разборках.
Я же сдержал данное себе слово. Когда снова смог читать о войне, осилил «Дожить до рассвета». Повесть. Василь Быков написал. Фронтовик. Чистую правду. Кое-что из неё врезалось в мою контуженную память дословно:

«Война беспощадна ко всякому, но первым на фронте погибает трус, – именно тот, кто больше всего дорожит своей жизнью».

Однако прежде трусов гибнут герои. Тот, кто первым бросается под вражеский танк со связкой гранат или грудью на амбразуру. Таких война забирает сразу. Без них она не лучше бандитской разборки.
Что касается меня, то я пока жив. То есть, ни тот, ни другой. Ни то, ни сё; ни рыба, ни мясо. В текущую войну даже на пушечное мясо не гожусь. Тем не менее, она сорвала меня с дивана и ткнула в руки ствол, требуя продолжения перед кончиной…


***




– Значит, ты и нас убьёшь…

Она подытожила меня настолько спокойно, что стало не по себе.
Ответ завис в воздухе. Врать не хотелось. Да и зачем врать человеку, понимающему твоё угрюмое молчание лучше любых сказанных тобой слов. В случае если взводный кончит Толяндера и Конфету, мне придётся кончить всех троих. По закону войны. Ведь я взял их в заложники ради дела, которое должен довести до конца. Иначе и затевать этот цирк не стоило. Как бы там ни было, главное – довести начатое до логического конца. А логика у любой войны железная: «Убей и живи…»

От лишней лжи меня избавил соловей дверного замка.

– Вернулись? Замечательно. Мойте руки – и за стол! Именинный пирог готов, печёные яблоки поспели…

Прежде в моей щедрой на застолья биографии не случалось столь странных посиделок. Отмечать годовщину смерти одного близкого человека и день рождения другого. Одновременно, за одним столом. Не сладко, должно быть приходится бедным бабам! Хочется выть, а надо улыбаться, смеяться, шутить – имениннице прописаны положительные эмоции. Праздник со слезами на глазах. День не Победы – беды. Не всеобщая радость и боль, а глубоко семейное, личное, интимное…

Понимаю их – сам такой. На день моего рождения пришёлся мой афганский исход. Много лет, в угоду родным и близким, я пытался как-то совместить эти даты внутри себя. И поняв, что ничего путного не выйдет, решил похерить именины. Стал отсчитывать своё рождение от апрельского дня, когда очухался после подрыва. Заодно помолодел, безо всякой пластики. Скучно, знаете ли, осознавать, что старею.

По этому поводу мои домашние давно махнули рукой на причуды контуженного. Поэтому в феврале празднует лишь мама: единственный человек, для которого день моего появления на свет – действительно праздник…

– Дедушка Злой, одного тебя ждём!..

Пока все мыли руки, вишнёвый маникюр собрал выпить-закусить («и когда только наготовила столько!»). Из духовки появился восхитительный пирог с выпеченной посерёдке цифрой 5, торжественно водруженный на центр кухонного стола. Такой когда-то пекла моя бабуся…

От запаха детства я зажмурился, сглотнув воспоминания. Вспышка, щелчок – глаза открылись. Из хозяйского «Никона» Серёга прицелился в зажжённые на пироге свечи:

– Снято. Ну-ка, большой Айболит, дуй!.. Ай, молодца! А теперь – подарок в студию!..
Массовик-затейник по-прежнему хорохорился. Однако после поездки мой оперской, даже с +3, глаз просёк в нём измену.

Жадный до всего военно-технического, старый кардан подозрительно охотно вернул мне наган. Перед застольем мы улучили минуту для координации действий. Услышав, что операция движется по плану, мой соратник облегчённо вздохнул: «Слава Богу!..» Чего-чего, но такого выражения от заядлого матерщинника я, честно говоря, не ожидал. Можно, естественно, списать упомянутого «бога» на мандраж, на творческую натуру, в конце концов. Но извилины филолуха квалифицировали оговорку по Фрейду: «У кого что болит… Размяк бача в бабьих гаремах… Хуй с ним! Главное, чтоб не дрогнул, если ситуация выйдет из-под контроля…»

По правде сказать, я и сам малость обабился в этом женском царстве. «Поэтому будь мужиком, сержант! Помни о братке с сеструхой. О домашних (малой, паразит, не звонит!). Дашь слабину – и все они трупы. Дед-Мороз разбойничья борода не простит тебе двух шикарных Снегурочек и одну кареглазую Снежинку. Даже если ты их пальцем не тронешь. Тронул его – этого достаточно. В отместку он готов вычеркнуть из жизни не только тебя, «роднее брата », а и мать своего ребёнка. Прижмёт – обеих Снегурок вычеркнет, а заодно – Толяндера с Конфетой. Доведёт счёт безвозвратных потерь до две за двоих. Дабы доказать: ты не сделаешь это с кареглазой Снежинкой. Она – не кровавый мальчик, лупивший по таким, как ты, пацанам. Не сражённый нечаянно грудничок. Её надо убирать сознательно. И ты, отравленная изящной словесностью душа, не пойдёшь на это. А если пойдёшь – приговоришь жену, сына, маму, извечный речитатив. Хотя, он по любому кончит их. К последнему раунду вашего поединка счёт будет 6:3 в его пользу. Потом покончит с тобой: ничтожным, никому не нужным. И будет жить дальше. Ибо, в отличие от тебя, сможет жить с этим…»

– Бабуля, я не это хотела!.. – Пронзительная сирена детской обиды спасла меня от бредятины по Достоевскому. «Впрочем, в одном этот хуев пиздострадалец прав: все богатства мира не стоят слезы одного ребёнка!..»

Вишнёвый маникюр виновато застыл с красочной коробкой, откуда таращился шикарный пупс. Кудрявый голубоглазый блондин, с набором игрушечных одёжек, памперсов, горшков и настоящих кашек. Истинный ариец made in Germany, которого можно одевать, купать, кормить и, надавив на фирменный пупок, опорожнить.

– Что же хотел большой Айболит? – включился мой голос. Ситуацию надо было срочно спасать. Иначе огорчение, слёзы и приступ.

– Автомат! С пульками! Как настоящий!..
Немая сцена. Обалдел даже Серый.
– Зачем?
«Спокойствие, только спокойствие, налётчик – залётчик, отлетавшийся Карсон! Уводи разговор подальше от всхлипов…»
– Мамулю с бабулей защитю! Больше некому. Мущин в доме нет! А время ненадёжное, дедуля говорит. Он стреляет сейчас. Бандерлогов. Это не обезьянки из «Маугли» – так фашистов зовут. А когда всех постреляет, автомат обещал подарить. Настоящий!..
– Зачем большой фее большой автомат? Его ни в одну дамскую сумочку не засунешь…
– Спорим, засуну! – заартачились дедовы, будь он неладен, гены. – Есть такой. Дамский. Складывается, как зонтик…
– Спорим, – моя правая поймала строптивую ладошку. – Разбей!
Клешня старого кардана утвердила пари чертёнка с чёртом. А заодно под столом получила из моей левой ключ от кладовки.
– Послушай. Если я… – ювелирно («смотри, не сломай!») мой голос гнул её упрямство в нужную сторону – …дам тебе… дамский автомат, и он не влезет ни в мамулину, ни в бабулину сумку, что с ним сделаешь?
– Где ты его возьмёшь? Наколдуешь? – недоверчиво шарахнул по мне карий дуплет.
– Представь. («Играть, так играть!») Мне все колдуны в Африке колдуют. Я ж Бармалей, разбойник и злодей – без автомата нельзя!..
Маленький лобик наморщился, как тогда, с «бюстгальтером».
– Если наколдуешь, и он не влезет, тогда… припрячу. В кладовке. В хозяйстве пригодится!
– Честно-пречестно?
– Честное айболитское!..

Серёга явился во всеоружии.

– Вот чехол пустой,
Он – предмет простой,
Он никуда не денется… – забренчала «Кремона».

Под её треньканье я театрально воздел руки.

«Комедия! С ружьём из первого акта. Сейчас как жахнет!..»
– Сим-салабим, абра-кадабра!

Эффект от фокуса превзошел штучки любого Акопяна:

– Наколдовал! Дамский! Дедушка Злой, ты, правда – волшебник! Хоть и Бармалей…
– Что, большой Айболит: давай засовывать?..

Не спеша, мы перемерили все женские сумки в доме, до вишнёвой включительно. Ни в одну из них АКС с откинутым прикладом и предусмотрительно разряженным магазином, естественно, не вошёл. Карие глазёнки заскучали:

– Поцарапанный. Не модный. Старый. Как ты. Без пуль. Бесполезная вещь!..
Приговор обжалованию не подлежал. Охладев к тяжёлой железке, именинница согласилась на шикарного пупса и ускакала в туалет: делать истинному арийцу «пи-пи» в унитаз. Сыгравшее свою роль ружьё благополучно отправилось под замок, до финала.
– Спасибо! Что бы я без вас делала…
– Яблоки ела и жизни радовалась! – вечный зубоскал, на полном серьёзе.
– Склероз у бабы! Пирог стынет. Давайте к столу, мужики…

Странные тогда выдались посиделки. Со стороны – почти по-домашнему: мать, дочь, внучка, друг семьи Серёга и примкнувший к ним я. Гибридная тризна-пирушка гибридной родни времён гибридной войны.
Пока малая возилась с пупсом, мы помянули покойного зятя. Полтишок рижской «Столичной» мягко лёг на растревоженную утренним кофе язву.

– Закуси, – вишнёвый маникюр пододвинул ко мне кузнецовский фарфор с печёным, нафаршированным мёдом, яблоком. – Сорт Яблочный Спас. В меру сладкий, в меру кислый. Вкусный, хоть и российский. Зять его обожал. Он вообще толк знал: и в еде, и в жизни. Толковый был парень…
– Мама! – летний день обдало холодом ледяного сопрано. – Прекрати! Зачем ты чужим людям…
– Успокойся, дочка, – деликатно, на холостом ходу, подкатил к ледяной Снегурке старый кардан. – Да, чужие. Однако горе твоё понимаем. Большое горе. Но жить надо, слышь! Ради вашей любви, которая ’он в куклы играет. Ради неё можно перетерпеть всё, даже смерть… Раз Бог дал вам её в такой день, значит, испытывает. Тебя и его. Ради вечной любви. Вашей любви! Потому шо вы встретитесь. По любому; на небесах; всему своё время… Жизнь земная, она как миг. Оглянуться не успеешь – внуки пойдут…
Осенний вздох сочного альта.
– … Поэтому живи, дочка! Долго и счастливо. На полную, за двоих: шоб он оттуда радовался за тебя…
Клешня на все руки мастера приголубила «Кремону»:
– Всё это, конешно, говоренное – переговоренное. Проза. Спел бы, та по-французски ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Короче, не Азнавур. Сыграю молча. Для тебя…

В гитарных переливах зазвучала мелодия «Вечной любви» из кинофильма «Тегеран-43». Озёра Снегурки постарше налились слезами. Снегурка помоложе оттаивала. Проняло даже меня: «Душевно загнул, шельма! Знает, чем баб взять. Только что делать станет, когда придётся меж этих озёр, свинцом?..»

Мои мысли, как кусачие мухи, слетались на запах печёных яблок, именинного пирога, «Жадор»: «… Придётся тогда самому… всех… быстро отмучить. Из револьвера: «калаш» полбашки снесёт. В сердце – входные аккуратные, как у покойного танкиста-тракториста, вечная ему память…»

Беспристрастная сталь старого нагана под тельником холодила живот и рассудок: «Кого первого? Мать? Логично. Чтоб не видела, как детей… Зато увидят они. Не годится. Дочь? Тот же расклад. Из-за: «Мамуля!..», за которое меня и в ад не пустят. Внучку? «Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой…» Резко, внезапно; затем мамку с бабкой… Главное – не смотреть в лицо. Правда, посмотреть придётся. Глаза-то закрыть надо; иначе совсем не по-людски… Хотя, не заикайся о человеческом, отморозок! Сидишь сейчас с людьми, поздравляешь-поминаешь-соболезнуешь, водку их пьёшь, пирогом закусываешь. А завтра, после десяти ноль-ноль по Киеву, рассчитаешься с ними за гостеприимство. Ещё и брюлики с валютой прихватишь, чтобы сбить со следа бывших коллег: на умышленное убийство с целью ограбления. Напоследок тщательно вымоешь за собой посуду, сотрёшь отпечатки пальцев и разбежишься с подельником. И через четыре часа со своей долей на «Автолюксе» домчишься до тихой окраины сонного местечка. К радостному маминому: «В мене сьогодні велика радість – син приїхав. Аж на три дні!..» Чем ты, в таком случае, лучше агрессора, прущегося на твою землю. И кто тебе Путин…»

– Я назвала его Вовкой! – в кухне будто пробка стрельнула, из шампанского пятилетней выдержки. – Как мальчика со звёздочки, которую мне дедуля подарил. Такой, весь в кудряшках. Только из него почему-то вырос не мущина – Ленин дедушка с пятого этажа. Лысый, с бородой: вылитый козёл!..
Рты за столом чуть животы не надорвали. Даже моя, укороченная до эспаньолки, ленинская растительность:

– Не переживай, я его уже съел. Я ж Бармалей.
– Выплюнь! Он пьяница. Каку разную пьёт. Теперь тебя надо лечить!..

За следующим заходом большой Айболит притарахтел с игрушечным стетоскопом:

– Дыши – не дыши. Покажи язык!.. – пришлось подыграть. – Фу, какой больной! Куришь гадкий табак. Отдавай крокодилову трубку!..

Моя носогрейка покорно отправилась в кладовку, под арест. Консилиум Айболитов прописал мне волшебную пилюлю с чудесной микстурой, – кусок пирога с травяным чаем – и посиделки продолжились. По настоянию главврача шести комнатной палаты №6, «без водочки».

– Можно и под чайковского. Правда, и после него бывает, чудят так, шо мама не горюй! – завёлся, наконец, массовик-затейник. – Помню, однажды… Ну-ка, большой Айболит, неси Вовку баиньки. Сказку ему расскажи…
Сплавив лишнюю пару ушей в детскую, широко известный в узких кругах бард прикрыл дверь, окинул озорным глазом публику и поехал:
– Дело было в августе восемьдесят девятого, как раз на Яблочный Спас. Я тогда баранку крутил на «Москвиче» – пирожке. В швейном кооперативе, который отстрачивал под фирму ходовой ширпотреб.
Ох, и помотало меня в то лето! По всей европейской части Союза. Мы с «пирожком» заруливали в такие дыры, куда и нынче Китай не добрался. Туда, где автолавка – хлеб, спички, соль – раз в неделю за счастье, а кооператорские «левайсы» по цене настоящих «левисов» с руками рвут.

В тот рейс я окучивал пскобских. Псковскую глубинку; до областного центра триста с гаком вёрст. Голозадую глухомань с говорящими названиями – Хмелище, Хлевище, Зеваки, Заголодье, Бизюки – с её вечной модой на ватники и кирзу.

В пяти деревнях не продалось ни одной шмотки. С досады на обратном пути я решил срезать через лесок. И заглох. На просёлке, километров за двадцать до асфальта, движок стуканул. Сам, ясный пень, не починишь. А кругом, по закону подлости, ни души; ёлки-палки одни…

Делать нечего. Пришлось свериться с тогдашним навигатором – атласом автодорог – замаскировать «пирожок» и топать в ближайшую деревуху. Думал, раз на карте обозначена – значит, колхоз есть, а в нём – трактор. За пару бутылок до шоссе дотянут, за тройку – до Великих Лук. За мамку-водку тогда, кто помнит, любой вопрос решали. В ту пору с ней конкретный напряг обозначился, по всей стране. С двух часов давали, по две в одни руки, очереди зверские, всем не хватало. А у меня в загашнике – четыре харьковских «Украинских с перцем». Жидкая валюта!..

Рассовал я, значит, выпивон по карманам, выбрался на опушку и помаслал через заросшую молодой сосной пашню. Дальше три часа по оврагам-болотам. Добрался, а с тяглом облом. Вместо трактора гужевая повозка и две паршивые клячи. Та и деревня – громко сказано. Улица на склоне, между сосняком и речушкой. Дюжины две изб, бурьян выше окон. У половины крыши провалены: сгнили, вместе с заборами. В остальных обитали десяток баб и старуха древняя. Отделение колхоза, полеводческая бригада: картоха с капустой, в основном. Сад ещё был одичавший, с доживающими яблонями, склад химикатов в разрушенной часовне, погост с покосившимися крестами, две козы на околице и ни одной коровы.

Командовала всем этим бригадирша Варвара – дебелая кацапка лет сорока. Бой-баба! Кувалдометры, как у Кличко – старшего, коня на скаку скопытит. Однако, не крокодил. Ладная, хоть габариты зашкаливают.
Проверила она мои документы, выслушала и к себе повела. В свою избу. В светёлку вся бригада набилась: девять баб, от тридцати и опытней. Некоторые ещё вполне, если отмыть-расчесать.
Двоих Варвара сразу к «пирожку» отослала:

– Санькя-Танькя! Взялши ружья, харчи, мотайте сторожить. Я вам опосля премию выпишу…
Вздохнули Санькя-Танькя нехотя – и молча за дверь: выполнять. Дисциплинка!
Остальные на меня глазеют, как измученные Великим Постом на скоромное. Неудобно, аж покраснел. Бригадирша наоборот – светится, шо звезда Вифлеемская. И говорит:

– Уважим тебя, хохол! Доставим, куда скажешь. Но и ты нас уважь. Откушай с нами чяйка, мядка, яблочек. Спас, как-никак, не побрезгуй!..
– Не вопрос! Моя доля, – выкатил я на стол свои «перцы». Варвара побагровела: чистый тебе стручок «Огонька».

Как гаркнет:

– Валюха-Надюха, убрать!..

В секунду те подмели все бутылки. У меня оторопь. У бригадирши голос слезой налился. Жалобно так:

– Не сярчай! Бяда у нас из-за этой заразы! Ты хоть одного м’жика в деревне видал? Зна’шь, где они все? На погосте! Санькин, Танькин, Валюхин, Надюхин… Водка проклятая! Своего в ежовых рукавицах держала… не удержала: в позапрошлом году с пьяных глаз утоп, паразит!..
Так и вдовствуем, всей бригадой: кто три года, кто пять, кто десять… Перевелись м’жики!.. Так что уважь, мил человек, бедных баб! В ножки поклонимся. Накормим, напоим, спать уложим. Только учти: крепоше чая не нальём!..

Накормили меня действительно до отвала. Оладьи, пироги, варенье – всё яблочное. Мёд в бригадирскую избу снесли, всей деревней. Последней куре Валюхиной Надюха бошку скрутила и в печи запекла. Самовар притащили откуда-то двухведёрный; в медалях, царский. Достали из сундуков моду невесть какого-то года, умылись, расчесались, брови древесным угольком подвели – любо-дорого посмотреть. А мне тем временем баньку знатную истопили, с берёзовым веничком.

Попарился я, бельишко сменил, воспрял духом и телом. Гитару семиструнную в светёлке надыбал («моего… пропить не успел»). Со стены снял и загулял: «Пора-пора-порадуемся на своём веку…» Д’Артаньян недоделанный!..
Знал бы я тогда, чем для меня их чаёк отольется!.. Хотя догадывался, не маленький.

Разговевшись, вдовушки принялись гадать, точно девки на выданье. Приговаривая: «Что загадано – то надумано! Что надумано – то сбудется! Что сбудется – не минуется!..» И меня плотоядными глазищами пожирают. А я и перья распустил, павлин городской! Потоптаться захотелось по непаханой пашне, жеребцу в яблоках! Куда конь хочет, туда и скочет – так в тех краях принято. Варвару решил пожалеть, заодно свой вопрос решить. На халяву…

И вот стемнело. Провели мы с хозяйкой за порог закат и гостей. Стелит она мне перину царскую. Разделся, юркнул под одеяло, жду. Из баньки пришла, накрыла всего, словно в печку сунула. Кровь кипит, жаром пышет – огонь! Мощная баба! Прёт, как танк в лобовую, на мой фаустпатрон. Наедет, крутится на нём раскалёнными гусеницами, с утробным рёвом и скрежетом зубовным; не продохнуть!..

Трижды она в атаку ходила. Думал, капут. Чудом выжил. Когда продохнул, курить приспичило и до ветру. Сунулся в сени. А оттуда четыре ствола в четыре руки. В разомлевшую грудь взведёнными курками клац! Назад в дом затолкнули, без разговора. И дверь снаружи на засов…

Обломался, стою посреди спальни, ни фига не вкурю. А с перины спокойно так, расчётливо, словно гаишник:

– Не пугайся, гол’бь ты наш! То Валюха с Надюхой тебя караулят. Чтоб не ’порхнул. За ними ещё пятеро, под окнами. Нарошно ставни не закрыла: пущай твоим богатырём намилуются. Оторвали бы. Оголодали бабы! Невтярпёж. Однако снасильничать не дам! Очередь на тебя установила. Сначала передовицы…

Я чуть кипятком не отлил. Доскакался, рысак в яблоках! Расплачивайся своим перчиной за халявный чаёк-медок. Вспахал бригадирскую целину и остальные залежи осилишь. Иначе гнить твоему богатырю во сырой земле. Кончат, загребут на пскобском погосте и помянут недозрелой Грушовкой московской под «Украинскую с перцем»…
Так мне тогда вмазать захотелось! Махнул бы стакан – и пусть кончают к монахам. Тоска на меня накатила; смертная. Встык – тупое равнодушие. И моя непутёвая головушка поникла под хомут...

Прижала Варвара её к своей жаркой груди, волосы голубит, горлицей в моё ухо воркует:

– Не боись, хохолок, мы полюбовно! Задяржись на нядельку. П’жалей всех, без обид. Я на тебя сразу глаз п’ложила. М’лодой, холостой, твярёзый; шофер, знать, не алкаш. А от доброго дерева и плод добрый. Нам ведь не только побаловаться… может, кто и понесёт. На десять баб двое детишков всего. Да и те во Пскове, в дурдоме, по пьяни прижитые… Срамно сказать: зам’ж ходили, вдовые стали, а всё одно в девках! А года-то тикают, точно ходики в светёлке. Тошно!.. Был бы мой м’жик вроде тебя, я б ему ноги мыла и юшку пила. Да, видать, не судьба!..

Холод замогильного вздоха, и опять жара:

– Не робей, алиментов не стребуем! Наоборот: с носа по четвертному с’берём. Яблочками наделим. Не лишние будут. По телику п’казывают, сейчас и у хохлов шаром п’кати…

От упоминания о пскобских яблочках я скривился. Мелкие они, кислятина и портятся враз. А двести пятьдесят рублей… По иронии судьбы, именно столько стоил комплект моего товара для отдалённых районов Нечерноземья: пара «левайсов» и футболка с наляпанным, и оттого похожим на меня, Ван Даммом. На дворе мир-дружба-жвачка-перестройка, а за несколько сот кэмэ от Москвы полный матриархат. Чокнуться можно! Пещерный век какой-то, в котором меня, козака с деда-прадеда, какая-то чудь занюханная назначила племенным производителем. И оценила в кило голимого тряпья!..

Короче, раздрочила она своей кацапской простотой моего украинского перца. Конкретно. Взыграли во мне протест, гормон и «гусары денег не берут»:

– Бабки оставьте себе: на пелёнки! А утром веди-ка всех строем по одному, правое плечо вперёд, прямо к баньке…

И процесс «иди оно всё в баню», как говорится, пошёл. Показал я им такой «Плейбой»!..
Перво-наперво стребовал три литра сметаны, два кэгэ сливочного масла домашнего, полсотни яиц: «Хоть доитесь, хоть снеситесь, а без натурального белка дело не пойдёт!..» Шо вы думаете? Достали! За молочкой Валюха ускакала – в соседний колхоз, где коровы имелись и председатель хохол. За полдня обернулась, коза! Километров сорок по пересечённой местности. По-царски я её марафонские ножки отлюбил. И ушлую Надюху. Эта по всей деревне яиц надрала и двух соседских наседок из мужниной берданки кокнула, пока те до леса не добежали. Попарил всласть косточки сменённым с поста Саньке-Таньке. И остальных пожалел. Никого не обидел.
Распалились бабы, глаза горят. В благодарность презенты тащат. «Брегет» антикварный: «Без одной стрелки, но идут», обрез без патронов: «В Гражданскую ко двору приблудился…», кожан эсэсовский: «Сносу нет. Батя с войны привёз. С убитого фрица снял, не побрезгуй!..»

Старуха древняя – и та с печи слезла. К баньке приковыляла. Страшная, как Яга! Полено сухое притащила. Беззубым ртом шевелит, не разобрать.

– Тебе чего, мать: тоже Буратино сострогать?
– Господь с тобой!

На полено села, из ватника пачку махры достала, «козью ножку» свернула и мне тычет: дескать, кури, хохол.

Пришлось уважить. Дым коромыслом.

– Слава Богу, м’жского духа дождалась! Тяперь и на тот свет пора…
Вкалывал я ударно, а потому вместо недельки справился за три дня. Приголубил напоследок зарёванную Варвару, принял от неё в дар семиструнку, получил назад непочатую «перцовку» и отбыл.

Провожали меня, как Гагарина в космос. За оглобли бампер зацепили и поехали. Паршивые клячи вот-вот упадут, бабы «пирожок» толкают и песни орут. Я за рулём, с гитарой, Папировки с Коробовкой полный фургон. Кино! Картина маслом, как сепар Машков говорит.

Таким макаром дотащились мы до шоссе. Там и расстались. Выдал я каждой, на память о себе, по футболке с наляпанным Ван Даммом. Поймал попутный ЗИЛ и за бутылку на буксире докатился до Великих Лук.
Ребятки на СТО оказались хваткими. За остаток «перцев», пару «левайсов» и двух Ван Даммов по-быстрому скоммуниздили «москвичок» на ходу. Вкинули его движок в мой «пирожок» и номер агрегата перебили.
Вывалил я им на закуску всю фрукту. И налегке рванул по московской трассе на питерскую. Оттуда до Киева. И домой…

В кооперативе прокрутился до развала Союза. После ушёл в дальнобой. Много где побывал, однако в те края не совался. Стрёмно, если честно. Хотя на алименты не пришло ни от Варвары, ни от Саньки-Таньки, ни от Валюхи с Надюхой. И остальные молчок. Адресок мой знали, но даже через «Жди меня» не искали. Зато я любопытствовал. В Сети. Оказывается, в деревне той давно ни души. И колхоз сдох. Жив лишь тот, в котором коровы имеются и председатель хохол. Думал ему написать. Собрался было, а тут война…

Перемололось, короче, всё; будто не со мной было. Чудится, правда, порой: может, и родилось от меня шо-то путное. Вряд ли. Нормальные дети рождаются по обоюдной любви…

Шо же до неё, то после «яблочного» рейса долго я к женщинам не подъезжал. Месяца два, пока с будущей супругой не разминулся. Авария всей моей жизни!.. Шучу. Серебряная свадьба скоро, бабуля уже, меня как облупленного знает. Однако об этой истории – нет. Не говорил; никому никогда…

И яблоки мне долго в глотку не лезли. Теперь всё ж трескаю. Они-то уж точно ни в чьих грехах не виноваты. Но кто виноват, шо вокруг меня вечно только бабы и «Москвичи»? Не иначе, древняя Яга пошептала…


***


– «Бабы и «Москвичи»…» Ну ты, братан, присочинил!
Толком поговорить удалось лишь вечером. После шофёрских баек точь-в-точь семейные посиделки плавно перетекли в дорожные сборы. Не бегемота из болота тащить, как у Чуковского, но в исполнении женских ручек – работёнка невыносимая для змеек и замков рюкзаков, сумок и чемоданов.

Поэтому рукастый младший Айболит засел за ремонт. Я же занялся заметанием следов: «Жаль рисковать кузнецовским фарфором в посудомоечной машине…»

– Жаль… – вишнёвый маникюр согласно скользнул по моей ощетиненной скуле. – Сразу видно: домашний. А его к мойке калачом не заманишь. После чифиря чашку от заварки ополоснёт – и справился. Налёт потом ни одним чистящим не отдерёшь…
– Дедушка Злой, а когда ты нас съешь? Меня, мамулю, бабулю… – под руку; тарелка чудом не выскочила из мокрой пятерни. – Ты же Бармалей! Быстрее надо, как в «Красной шапочке». Чтобы охотники успели вытащить нас из твоего брюха. А то мы в Африку опоздаем!..
– Вытащат. Успеете, большой Айболит!
– Только Вовку не ешь! Он невкусный. От него ещё больше живот испортишь!
– Не буду! Честное бармалейское…

Карие глазёнки успокоились. Золотая рыбка в голубых озёрах ударила хвостом по воде и затаилась на дне.

– Вовку тоже везём?
– Да, бабуля! Он же моя детка! Я из него воспитаю мущину!
– Тогда пойдём, котёнок. Приданое его укладывать…

Когда упаковали багаж, пробил час Мойдодыра:

– Моем уши трубочисту,
Чисто-чисто, чисто-чисто…
– И Вовке попу!..

Пока озёра хлюпали Красную шапочку и её арийского засранца в ванной, мы с Серым заныкали в шкаф-купе на посту №1 АКС – на случай «охотников». И, наконец, переговорили.

– Прибрехал, не без того, – чистосердечно сознался волк дальнобоя. – С середины на половину. Хотя фак имел место быть. И ты б на моём месте соврал круче Генштаба, если бы с ней сегодня поездил…
Сначала к собору прикатили. Московского патриархата. Народу туда налезло – не меряно. Разговляются. Она же про корзину забыла. Денежку за Царство Небесное раздала, свечки купила, зашла с малой. Я следом – куда денешься – хотя поповского ладана на дух не выношу.

Подошла она к распятию, перекрестилась, поставила за упокой; чин чинарём. Губами шо-то бормочет, не разобрать. Думал, молитву. Малую в сторону отвёл, шоб мамку не беспокоила. А та из сумочки фото покойного мужа тащит. Приткнула её к распятию, слезы из глаз хлынули. Заголосила: «Забери меня, любимый, к себе! Жить без тебя не могу!» – и всё такое…

Ситуация! Зеваки пялятся – цирк бесплатный. Тётки богомольные косятся, из-под платков. Шушукаются, осуждают: «Бесстыжая!..» Кое-как ее увел оттуда, на кладбище поехали.

Памятник у него шикарный. Гранитный, во весь рост. Подошла, обняла, вслед за цветами на могилку легла, глаза закрыла. Ни всхлипов, ни стонов, будто с креста снятая. У меня мороз по коже. Почудилось – умерла. Отодрал её, безжизненную, от надгробья и в машину унёс…

Видно, крутая любовь у них была. Настоящая. Аж завидно. Я на своей тоже по любви женился и в любви прожил, но вряд ли моя будет так убиваться. Правда, может, оно и к лучшему. Иначе и на том свете себе не прощу! Пускай не ставит на моей могиле ни памятников, ни крестов. Табличку маленькую, с эпитафией: «Жил грешно и умер смешно». И замуж пусть быстрее выходит. За кого-нибудь порядочного. Хоть поживёт на старости лет…
Впервые наш партизанский правдоруб ходил вокруг да около, не решаясь признаться в том, что просёк мой оперской, даже с +3, глаз.

– Говори, Серый, не тяни резину!..
– Не готов я с бабами воевать!.. – наконец из него попёрла самая суть. – Хотя, сам знаешь, не трус. Не разведка, не «рембовик», но тоже повидал. Прошлую войну на «наливайке» отъездил. Горел. Моя голова согласно кивнула. – Понимаю: Сибиряк, боевое братство, не мы сепаров, значит они нас… Всё понимаю. Но не принимаю! В данном конкретном случае. Так шо извини, бача, не смогу…
– Не парься! – вышло из меня на едином духу. – Если что, всё сделаю я. Потом – себя. Возьмёшь брюлики, валюту, подчистишь тут за собой – и хода. Мой труп оставь мусорам. Заметут – вали всё на меня: не в обиде. Короче, живи. Должен ведь кто-то за нас за всех отомстить…
– Не гони беса! – растревожено замигали аварийные огни. – На хера тогда жить? Ради вечного забей-достань-принеси-заработай? Та пошло оно всё!.. Лучше пулю себе в лоб пустить – за компанию…

Его загорелое дочерна лицо потемнело ещё больше. И всё ж, после высказанного, Серёге полегчало. Аварийные огни погасли. Вместо них включился светофор:

– Может, до мочилова и не дойдёт… Вылезем из этой жопы, брат – ты как знаешь, а я с партизанкой подвязываю! Свалю в добробат. Там, по крайней мере, ясно: в кого и за шо лупить…
– Надеюсь, не дойдёт, – удобный момент закруглиться с упадническими настроениями. – А пока наша задача – не допустить на объект… так сказать, охотников. Дежурим посменно. Заступаешь с двух до шести. Гони мобилу, вдруг противник обозначится. Вопросы есть?
– Вопросов нет! – подмигнул зелёным повеселевший светофор. – Придавлю по массе. Бо сегодня вымотался круче, чем на Варваре…

Две всенощные вымотали и меня. Глаза слипались, но я держался: благодаря расшалившейся язве. Воистину не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. По заверениям лечащего гастроэнтеролога, я должен благодарить Афган за испорченный желудок. С ним мне не грозят ни ожирение, ни ишемия. Впрочем, прободение в моей башке образуется раньше, чем в кишке.

Поэтому, пока сочный альт и траурное сопрано приговаривали ко сну карие глазёнки и арийского пупса, я сварил крепчайший кофе, набил вместо арестованной носогрейки верного Холмса, прикрыл дверь на кухню, врубил вытяжку – и понеслась душа в рай. «Пусть кайфонёт напоследок. Через несколько часов её и в ад не пустят. Хотя, мне от этого уже не будет ни холодно, ни жарко. Отмучусь, отмучив себя и других. Правда, не всех сразу…»

Первым делом подумалось о жене и сыне. Перегажу им не только отдых. Затаскают, несчастных, по допросам, под визжание извечной циркулярки: что-же-он-натворил-паразит-окаянный-мы-его-пригрели-одели-кормили-поили-а-он-тварь-неблагодарная-лучшие-годы-моей-дочери-загубил-и-своему-сыну-жизнь-испоганил!..

От такого расклада на душе загорчило. Подставлю я бедную жену, и круто. Не только под ментов. Серёга, само собой, прикроет. Но куда ему против взводного!..

Однако если вдруг повезёт, моя переживёт. Она – женщина умная и цепкая. Словно кошка, которая, как не швыряет её бабья доля, всегда приземляется на лапы. Возненавидит меня, конечно, без вариантов. Не за то, что пошёл ко дну и их за собой чуть не утащил – за две пары голубых озёр. Выслушает горькую правду от моего побратима, но не поверит ни слову. Имеет на то полное право, с таким мутным мужем, как я…
Ну а малой тем более переживёт. Бедовый стал! Года через три-четыре, наверное, и не вспомнит о покойном папашке. Он и сегодня-то вспоминает меня через раз. Час назад удосужился звякнуть: «Привет, па! Доехали нормально. Устроились. Ели какую-то одесскую рыбу. Почикал её твоим ножиком. Острый! Сейчас занят: на пляже. Завтра перезвоню…»

«Занят…» Деловая колбаса! Не будет у тебя завтра папки, пацан! Испорчу я тебе, парень, анкету: на случай, если надумаешь стать рошеновской пастилкой-подстилкой. Впрочем, вряд ли – порода не та. Так беги от этих шакалов, волчонок! Стань волком, и узнаешь от дяди Серого всю правду. Тогда, может быть, поймёшь своего непутёвого отца. И, надеюсь, простишь…

Встык за «твоим ножиком» я помянул моего Христа; его сияющий новой медалью лик в кармашке для точила. «На него вся надежда», – пришло на ум. Будь на мне крест, ей богу, перекрестился бы. Вспомнил бы даже девяностый псалом. За речкой один чудак из нашей роты накалякал его шариковой ручкой на своём подворотничке. Таскал, не снимая, до черноты. Не погиб, но после войны чокнулся. Конкретно, как и все мы. И никакой Бог не помог…
Поэтому в молитвы и прочее поповское пустословие не верю. Верю земному Иисусу, вышедшему из праха и ушедшему в прах. Оттого и прошибает меня порой осенить свой безбожный лоб троеперстием. Особенно, когда вспоминаю о маме. Как она там, одна, на тихой окраине сонного местечка? Единственный человек, которого моя смерть действительно убьёт. Причём, сразу…

Всю жизнь я берёг мать. Помню, в десять лет меня укусила гадюка. На речке, за щиколотку; наступил на неё, раззява, в прибрежных камышах.

Страх был, паники – нет. Вытащил из кармана неразлучный ножик, полоснул крест-накрест по укусу, выпустил из ранки побольше крови, натёр чистотелом, обложил подорожниками, забинтовал майкой – всё, как старшие пацаны учили. И на деревенеющей ноге доковылял домой, до пузырька с йодом и дежурного вливания за «купался-порезался».

К ночи щиколотка опухла; температура подскочила до сорока. «Перекупався!..» – под женские охи-вздохи пришлось запить аспирин липой с малиной. Захнычь я тогда, признайся – и «скорая» умчала бы меня в областную больницу. Но… «Мама, як взнає – не переживе! У неї ж інфаркт був. І бабуня старенька…»

От осознания того, что могу остаться совсем один, мне, впервые в жизни, стало страшно по-взрослому. «Ні, краще вже самому померти! Лежатиму в домовині: поважний, мов справжній дядько. У новесенькому костюмі, який мені нещодавно купили. Вовняний, чорний, наче у капітана далекого плавання. Щоправда, завеликий, бо брали на виріст. Та тепер все ’дно… Жаль, капітанських галунів на ньому нема. Проте ґудзики бабуня обіцяла переставити: справжні, морські, з якорями. Мама казала, придбає, коли до Полтави поїде. У воєнторзі. Але чи працює він завтра? Та і не до того їм буде, бідолахам!.. Не стане вже їхній син і внук моряком. Ніколи. Не побуває в отих чудернацьких краях, про які щонеділі так цікаво показують по телику, в «Клубе кинопутешественников».

Отож, ґудзики нехай у сусіда попрохають; того, що на флоті служив. Із його бушлата…»
Я собрался озвучить своё последнее желание. Но вместо этого меня на волнах сна понесло из знойной Африки в ледяную Антарктиду…

Спал я будто убитый, четырнадцать часов. Проснулся мокрый как мышь, зато здоровый: с тридцать шесть и шесть, волчьим аппетитом и затянувшейся ранкой, правду о которой домашние так и не узнали…
А пуговицы на костюм мне таки переставили. Из военторга, с якорями. Правда, с дальними плаваниями не срослось. Из экзотических краёв довелось побывать только в Афганистане, который усугубил мою ложь, смешав к чёрту грешное с праведным. Бабушки не стало в девяносто четвёртом. Ушла она со спокойной душой, не ведая, каково пришлось её внуку за речкой...

Когда же лгать во спасение становилось невмоготу, оставалось молчать. О вылете из универа, Приднестровье, ментовских подставах, судебных исках против злого на перо репортёра, семейных дрязгах в далёком городе и прочей ежедневной убийственной ерунде.

С годами жизнь между миром и войной окончательно исковеркала мою правду до полуправды. Но извратить её до откровенного вранья я не дам! Никому. И себе. Лучше унесу её в могилу, пока она никого не убила. Главное – уйти вовремя, пусть и до срока. Достойная смерть настоящего мужика…

Достав наган, я сосчитал патроны. Без израсходованного на безымянного капитана – полный комплект. «В гусарскую рулетку, что ли, сыграть?..»

Крутанув барабан, моя рука приставила равнодушный ствол к пульсирующему виску. Щёлкнул взведённый курок. «Прав Серый: катись оно всё!.. Один к шести – по справедливости: трое заложников плюс родные против меня. Выстрел – знать, не судьба. Уцелею – поживу до следующей пули, своей или чужой…»
Никто не мешал мне нажать на спуск. Помешало что. Безотказная «Моторола». Импульсы виброзвонка убрали наган за пояс. На экране высветился неизвестный, с началом на 7, номер. «Россия. Взводный обозначился? Наклёвывается обмен или…? Хотя, толку гадать. Отвечу. Даже худая новость лучше полной неопределённости…»

– Здравия желаю! – зазвучал кавалергардский баритон.
– И вам не хворать, – чёртову достоевщину как рукой сняло.
– Ближе к делу. Время. Проблему с папашей решили?
– Нет. Решаем пока.
– У кого он в гостях?
Я дал краткий расклад по взводному.
– Наслышан. Серьёзный мужчина.
– Более чем. Мой комвзвода на срочной…
– Даже так? – без удивления, деловито. – Ответные меры?
– Симметричные. Его жена у нас гостит, дочка и внучка.
– Ого! – живой интерес. – И как?
– Безрезультатно. По нулям.
– Тяжёлый случай… – секундная пауза тянулась вечность. – Не в моей зоне ответственности… – проклятая язва забодала. – Но попробую. Ради папаши вашего. Время сейчас сложное. Ничего не гарантирую. Сделаю всё, что могу.
– Благодарю, – вырвалось от души.
– Не за что. – Сухо. – Человек он достойный, папаша ваш. Вы – тоже. Жаль, сейчас по разные стороны…
«… Но мы ещё повоюем вместе за наше общее дело», – вспомнился кагэбэшный генерал. Однако полковник ФСБ, а может быть, ГРУ озадачил круче:
– Мясорубка наметилась конкретная. И то ли ещё будет… – не послышалось: он вздохнул. – Ты, главное, уцелей. Надеюсь, и я смогу. Тогда поквитаемся. Мы, солдаты, разберёмся между собой быстрее любых штатских. Честь имею!..

После звонка я втупился в сумерки за окном. Испытывать судьбу расхотелось. Не потому что слабак. Предстояло пережить самую тёмную ночь моей жизни…


***


Вторая наша с ней ночь наступила в половине первого. Как только вездесущий сон сморил остальных, она вновь явилась ко мне на кухню. Из ванной, благоуханная. В коротеньком, на сей раз – кроваво-алом, халатике на голое тело. Амнистировала из кладовки арестованную носогрейку:

– Давай покурим…

«Держаться!» – приказал я своему инвалиду половых фронтов и, набивая трубку, отвёл глаза от упругой («ё-моё, в 45+!») груди.

– Понимаю – пошло. – Персиковые щеки зарделись под цвет шёлка. – Прикупила когда-то: блажь нашла. С тех пор ни разу не одевала – повода не было. И сейчас задницей крутить не намерена! Особенно перед теми, у кого и на жену стоит через раз… – настала моя очередь краснеть. – А бельё дома не ношу. Привычка. Чужие здесь не ходят: некому на сиськи-письки пялиться… Просто не хочу выглядеть безобразно после того… сам понимаешь…
Она говорила о дальнейшем, как о решённом вопросе. Хотя ещё ничего не было решено. Звонок Юнкера отсрочил окончательное решение. Однако не отменил. «Уберёт взводный моих – разменяю его семейство. Иного продолжения вариант с заложниками не предполагает. Идя на него, дружище, ты это отчётливо понимал. Лично тебе Толяндер и Конфета дороже двух несчастных баб, с больным ребёнком в придачу. И не страдай гуманизмом, солдат! Мы на войне: подлой, гибридной. Значит, делай, что должно – и будь, что будет. И ты сделаешь это, переступив через «не могу» ради «надо». Прекрасно зная: потом не оправдаться. Даже перед собой…

Впрочем, не ищи оправдания. За то, что по чьей-то непостижимой воле тебе приходится убивать других, вместо того чтобы жить самому. Не скули – убивай. Каждого, кто попадёт в твой прицел. Третью войну подряд. Говорят, она всё спишет. Хера! Хотя поначалу в это верилось. Да и шлёпнуть человека, в принципе, не тяжело. Особенно в девятнадцать-двадцать, когда не жил ещё. Тяжелей затем выхаркивать из себя чужую кровь. Что же до меня, то я давно хлебнул её через край. Поэтому ныне вместо оправдания ищу смерть. Правильную смерть, которая бы, наконец, объяснила логику моего неправильного существования…»

По молодости мне приходилось убивать не только оголтелых врагов. Когда нечаянно, а порой отчаянно…
Вслед за пленным бородачом и танкистом-трактористом вспомнилась белоснежная «афганка» с тремя звёздочками на погонах. Фирменный был мальчик. Сын шишки из Генштаба. Прикатил под завязку на войну за досрочным капитаном, Красной Звездой и академической перспективой. Командир первого взвода, с прицелом на ротного, старший лейтенант с погонялом Варёный. Так солдатская молва окрестила его за вываренную в хлорке полевую форму. По рецепту термезских писарей: чтобы казаться бывалым воякой.

– Раздевайся! – гаркнул комбат. Обмундировал в бэушное, выбеленное афганским солнцем, хабэ. – От себя отрываю. На размер больше, но воевать можно. Иначе бойцы засмеют…

Вскоре штабной «чижик» слился с горно-пустынным пейзажем. Как все, не хуже других. Однако прозвище осталось. С досады в расположении золотой медалист военного училища загонял вверенный ему личный состав до седьмого пота.

– Выслуживается!– подытожил наш взводный, закреплённый за необстрелянным офицером. – Ничего: на первых боевых попустит...

В том рейде мы гоняли вконец оборзевшую кундузскую басмоту, самую басмаческую изо всего приграничного душья. В августе восемьдесят восьмого она без боя вышибла правительственные войска из оставленного 40-й армией Кундуза. Затем несколько дней беспредельничала в городе: разграбила оружейные и прочие склады, а по шабашу взяла без калыма двести местных невест.

Через несколько дней под прикрытием шурави «зелёные» вернулись в изнасилованный город. Самиулло, доктор Шамс и прочие хекматияры сдрыснули.

Наш батальон погнал их подальше от «ленточки»: на юг соседней провинции Тахар. Броня шла по дороге; два взвода – Варёного и наш – впереди, головным дозором, по горам: сбить вражеские засады на пути движения техники.

В плане операции всё расписали гладко. На бумаге. В реальности же, как всегда, забыли про овраги. Враг беспрепятственно пропустил дозор и взял его в колечко силами сотни головорезов…

С началом обстрела паники не последовало. Мы заняли круговую оборону и вызвали «вертушки». До их подхода надо было продержаться полчаса. Задача выполнимая, если учесть, что каждый из нас тащил на горбу по три БК плюс патроны россыпью: в РД, в мешочках, вместо тушёнки, сколько унесёшь.

Короче, всё шло путём, без «трехсотых». К середине боя «духи» начали внезапный отход в горы. «Бородатая» военная хитрость, в расчёте выманить шурави на преследование. Ясное дело, наш взвод и не дёрнулся. Зато Варёный на кураже поднял своих людей в атаку.

– Куда прёшь, мудак?! Сам поляжешь и пацанов угробишь! – открытым текстом орал в эфир хриплый, под Высоцкого, баритон.

В ответ – лишь безмолвное шипение.

– Рембо грёбанный! – от рации взводный метнулся к расчёту АГС: поддержать соседей огнём…

Когда группа преследования оказалась на простреливаемом склоне, её накрыли. Сверху, прицельно, словно в тире. Трое раненых: двое легко и старлей в бедро. Скошенный очередью, он скрючился от боли. Под шквалом огня – головы не поднять – его взвод впечатался в валуны. Идти на подмогу вырвавшемуся вперёд командиру никто не рискнул: скоро домой…

Неподалёку от него забелели три чалмы. Снять их снизу не получалось. «Утащат в плен и на ремни порежут!..» – перед моими глазами промелькнули фотки замордованных пленных, посаженный на кол рыбачок. «Гранаты у него есть. Но хватит ли духу рвануть кольцо?..»

На том мой мозг отключился. Включились глаза и руки. Вскинув «калаш», я выцелил офицерскую голову и нажал на спуск...

Минут через десять подоспели звено «крокодилов» и МИ – восьмой с десантом, покрошившие душьё в мелкий винегрет. «Трёхсотых» с «двухсотым» сняли бортом в Союз, и наш поредевший отряд потопал дальше…
– Не казнись! – вдалбливал мне взводный на каждой стоянке. – Не жилец он был, не жилец! Бедренная артерия в двух местах перебита, кровью бы изошёл. Хотя, если б его «духи» взяли – может, и откачали. Шобы после шкуру спустить...

Так шо не парься – всё по уму сделал! Одно хреново: «чижик» – генеральских кровей. Академию комбату зарубят, та и нас затаскают. Ты его из личного оружия завалил?
Я сокрушённо кивнул.

– Спишем на боевые!..

Многоопытная рука примотала к газовой трубке моего «калаша» «эфку», выдернула чеку и швырнула железный вещдок за ближайшие камни.

– Ложись!
Над головой просвистели спасительные осколки.
– Ништяк! – искорёженный, оторванный от автомата ствол затарахтел в пропасть. – Теперь никто нихуя не докажет!..

Меж тем, доказать пытались. Стуканул таки первый взвод (за своих зуб даю). Поэтому после боевого выхода меня вместе с ошмётками АКС отконвоировали в Термез и закрыли на гауптвахте.

Дознание проводил старший следователь военной прокуратуры по особо важным делам. Проще говоря, важняк – очкастый майор за сорок с усталыми глазами, Красным Знаменем и нашивкой за тяжёлое ранение.
Крутил он меня, ушедшего в отказ, двое суток. На третьи дал подписать протокол, где чёрным по белому зафиксировал: согласно свидетельским показаниям, во время боя подозреваемый находился в точке, откуда невозможно попасть в потерпевшего. И резко обломал застрявшее в моем горле спасибо»:

– Своего комбата благодари! Горой за тебя. К тому же перестройка, гласность, новое мышление. Война кончается, не до показательных судов уже…

Закурив, следак пододвинул ко мне сигареты, прокашлялся и начал:

Не думай, что легко соскочил. Прежде я б тебя расколол. Не таких раскалывал, было дело. В мае восемьдесят первого в Мазари-Шарифе дембель замполита роты застрелил. Из трофейного ствола. Ночью у сортира подкараулил. Чисто сработал. Зацепок никаких, кроме одной: стрижка под ноль.

Оказывается, накануне комиссар оттаскал «старика» за неуставной чуб. Перед молодняком, показательно. А перед отбоем вызвал к себе и постриг. Насильно.

Прорвало тогда парня. С обиды. В декабре семьдесят девятого он с первой колонной в Афган вошёл; полтора года отвоевал, контузия, желтуха…

Раскрутил я бойца на признанку, оформил ему явку с повинной и в трибунал повёз. В Термез. А на развилке за Мазарями… знаешь? – согласный кивок. – Проклятое место! Изрешетила наш УАЗик басмота. Из пулемёта. Первой очередью мне лёгкое продырявило. Второй бы убило. Если бы мальчишка тот собой не закрыл. Сознательно. Не смог по-другому…

Долго я потом по госпиталям валялся. Там мне и орден вручили. Как пишут в газетах, награда нашла героя. А в отношении солдатика прекратили уголовное дело. В связи со смертью обвиняемого. Не реабилитировали, короче. Потому и не наградили. Хотя позже за такое Героя присваивали…

Но я добьюсь! По-другому не могу. Не Золотую, так хоть Красную Звезду пусть дадут…
До самой своей смерти в 2012-м, от рака лёгких, очкастый важняк методично задалбывал советские, потом – российские инстанции. Его героического подследственного не удостоили даже медали. Хорошо хоть амнистировали в девяносто втором, после чего отставной майор (с подполковником не срослось) помог оформить матери погибшего – простой рязанской бабе – пусть копеечную, но пенсию по утере единственного кормильца.

Знаю об этом из Интернета. Там же надыбал и о Варёном. Красное Знамя на крышку гроба, гранитная табличка на школе, бронзовая строка на мемориале. И портрет. Хоть лицо его вспомнил. А то забыл. Честно говоря, запамятовал и сейчас. Крайний раз он приходил ко мне на перекур совершенно безликий, с кроваво-красным орденом на выбеленном хлоркой кителе…

– Кури, не кури, мать – всё равно помирать! – глубокая затяжка упругой, в 45+, груди («Узнала-таки всю бармалейскую правду дедушки Злого!..»). – Девочек моих жаль: так и не пожили…
Отбеленные клыки куснули мундштук у загубника:
– Последнее желание можно?
– Хоть два! А лучше три…
С иронией я, похоже, переборщил. Сквозь сочные губы прорвалось рычанье волчицы:
– Убей нас по-человечески! И поклянись, что достанешь его, Злой! Сыном клянись! Отомсти ему! Пускай не за нас… хотя бы за себя…

Гробовая тишина. Клубы моего сизого дыма исчезали в её фирменной вытяжке. Накануне меж нами было уже всё сказано. Почти. Остальное не подлежало переводу ни на один из человеческих языков. Да и что сказать? Её словесный пасьянс смешал все мои карты. Она вынуждала меня жить. Чтобы «убей и живи» по-прежнему торжествовало…

И тогда я решился на то, о чём мечтал утром. Вложил в вишнёвый маникюр наган, подставил под равнодушный
ствол свою грудь:

– Рассчитай. Через подушку. Никого не разбудим. Серого не тронь: весь этот цирк – моя затея. Прости. Не поминай лихом…
– Господи, какие же вы сволочи! И он, и ты… Не хочу я никого убивать! Понятно? Не хочу!..
– Чего ж вам хочется, мадемуазель главный бюстгальтер? – С гибридно-ехидной, въедливо-вредной, ядовито-канцерогенной. как табачная смола, усмешкой: «Может, хоть моё хамство спровоцирует её на пиф-паф, ой-ой-ой…»
– Жить!..

Истосковавшийся по свежей кровушке ствол тоскливо опустился; жёлтая черешня пониклых прядей склонилась на руки и рассыпалась по столу, словно по плахе; из голубых озёр хлынул Всемирный потоп.
Утешать её было бессмысленно: «Переплачет – полегчает; и ей, и мне…»

Меж тем всхлипы усиливались. Поэтому пришлось поработать жилеткой. Ненавижу это занятие, но: «Нам тут только истерики не хватало!..» Паскудно, конечно, когда рядом страдает раненая душа. Однако ещё паскудней бередить её попусту звукорядом, вроде «у-с-п-о-к-о-й-с-я-н-е-г-о-р-ю-й-в-с-ё-б-у-д-е-т-х-о-р-о-ш-о…» Чтобы попустило, человеческий организм должен сам справиться с болью душевной. Приобрести иммунитет, вымыв из себя эту заразу определённым количеством слёз. Их дозировку посторонним не угадать: кому-то надо выплакать трёхлитровую банку, другому и на донышке рюмки через край…

Поэтому я никогда не утешаю ни дальних, ни ближних. Даже свою «половину». Правда, за годы сожития она из-за меня и блюдца слёз не наплакала. В отличие от голубых озёр, которые за истекшие двое суток вышли из берегов…

«А ведь сейчас, дружок, у тебя нет никого ближе, чем эта чужая, в принципе, женщина. Наверное, уже и не будет…»

Не совесть, не стыд, не бесстыдство, тем более, не похоть: что-то неясное – словами не передать – отодрало меня от стула. Тёмное, липкое, удушливое, как тишина того тревожного августа.

Зайдя сзади, я склонился над столом. Над вздрагивавшими под кровавым шёлком плечами. Деликатно приобнял их. Поцеловал мелированную макушку; по-отечески, будто зарёванного ребёнка.
Поток солёной воды в голубых озёрах не иссякал, но всхлипы превратились в членораздельное:

– И ты… прощаешься… уходишь… оставляешь… одну… я и так одна… всю жизнь… недолюбленная… такой и сдохну… завтра… а сегодня… не бросай меня!..
Внезапно вишнёвый маникюр обхватил мою шею. Сочные губы жадно впились в промежуток между прокуренными усами и ленинской бородой:
– Любить хочу! Понимаешь: любить…
Упругая («чёрт подери, в 45+!») грудь прижалась к моей, ещё мускулистой («какие наши годы!..») груди.
– … Последнее желание. Думаешь, рехнулась баба со страха? Или на жалость давит. Думай, как угодно – сама без понятия…

Моя нижняя голова соображала быстрее верхней.

– … А лучше ничего не думай. Иди ко мне, мой глубоко семейный палач!..
Инвалид половых фронтов самовольно намылился в перебежчики.
– … Смелей – твоя не узнает. Если узнает – поймёт. Женщина ведь…
Вишнёвый маникюр властно присадил меня, обалделого, на стул, сбросил с персиковых плеч алый халат:
– Считай, я сегодня вместо Варвары!..

Пришлось сдаться: «Пусть берёт, коль невмоготу. Прикол в ином: по нашему Уголовному кодексу, женщина не может изнасиловать мужчину. При таком раскладе он не является объектом данного преступления. Если у мужика встал, значит, всё по согласию, сам виноват. Изнасилованная душа по фиг: не зафиксирован такой орган ниже пояса. Остальное перетерпит, не сотрётся. Тем более, завтра я возьму у неё гораздо больше…»
После бурной прелюдии распалённая наездница резво оседлала моего старого рысака и поскакала. Но секунд через надцать он не вынес её бешеного галопа: напрягся, дёрнулся и рухнул, словно необъезженный стригунок. Недосып, нервишки, перевозбуждение, язва, никотин-кофеин, нерегулярный интим – всё такое. Впрочем, с кем в моём возрасте не бывает…

Однако быстрый оргазм она таки успела словить. Потому не спешила отпускать на покой отстрелявшегося ветерана. Крепко пленила меня в своём кисловато-терпком ущелье, меж взмыленных нижних губ. А верхними – лукаво чмокнула в ухо:

– Будто мальчика не целованного взяла! Вижу, и ты недолюбленый…
– За войной не до секса, – полыхнув под цвет халатика, я отвёл глаза и сменил пластинку. – Не залетим?
– Дурак, и не лечишься! – чмок в висок.
– После себя не пачкаю. Кроме жены, вроде, никому не наследил…
– А если я хочу этого? Хочу, чтобы ты оставил во мне след... Эх, солдатик! Где ты раньше был, целовался с кем? Попался бы мне в юные годы – наверное, и жизнь по-другому пошла...
От сказанного мою память передёрнуло точно автоматный затвор. Выстрелило воображение. В восемнадцать мы запросто могли пересечься на дискотеке. Обитали ведь в одном студгородке, в соседних общагах. Девкой она была видной, я б такую сроду не пропустил. Да и сам считался не промах: кмс по боксу, как-никак. Попытался бы отбить её у дважды отважного. Знатный бы получился махач: универ против строительного! За это нас, ясное дело, из вузов турнули бы; по ментовкам затаскали. Но я от тюряги смылся бы. Подальше, в армию. С весенним призывом, в первой партии, к чёрту на рога, откуда не достать. За речку. И он туда же, сто пудов. А она бы писала. Ему. Или мне. Или нам обоим…

Такой вот сюжетец нарисовался. Для слезливого «мыла». В реале всё обстояло бы куда проще. Не ухлопай меня взводный сразу же, наверняка скорешились бы. Стали подельниками, как и произошло. Донской казак и нащадок славних козаків Лубенського полку не завалили бы друг дружку из-за прекрасной хуторянки, в чьих генах отец – западенец и мать – схиднячка. Не Менелай, чай, не Елена и не Парис. Да и Афган – не Троя. Александра Македонского – и того угробил.

Мы же уцелели. И четверть века спустя пошли брат на брата. Во имя чего? За растерзанную на куски Родину, которая у нас с ним одна? За его Россию? За мою Украину? Какого же Гомера нам не хватает? Неужели мы больше не можем без войны? И для того чтобы просто жить, нам непременно надо убить? Не кого-то: на сей раз – самих себя…

Я упорно гнал мысли о грядущем дне, но они всё равно донимали меня, точно мухи в Спас.

– … Вряд ли, – отбился от них ответом. – Зачем тебе ещё один такой? Одинаковый…
– Вы разные! – Она прильнула ко мне. – Даже не представляешь, насколько. Каждой клеточкой это чувствую. Ты – тёплый, домашний, родной. Мне с тобой страх как хорошо, правда. Он же снаружи огонь, а внутри – холод могильный. С ним, будто с мертвецом. Страшно!..
«Ни хрена ты, подруга, не вкурила!..» – моя правая нашарила на столе потухшую носогрейку. – «Мирная потому что. Мария Петровна из госпиталя меня на раз раскусила. Без секса, по Фрейду. И я мертвец. Ещё живой, но уже не жилец. Имитатор жизни, типа арийского пупса. Жру, сру, трахаюсь, говорю правильные слова. Имеющие значение, но не имеющие смысла. Потому что во мне смысла нет. Утерян. Давно. В чужих горах. На взятом с боями перевале, откуда пришлось уйти. Средь вечных снегов, от которых внутри вечный лёд. Поэтому не обольщайся насчёт меня…»
– Прошу, не кури пока!

Запечатав мне рот страстным поцелуем, сочные губы ринулись в новую атаку. Мой дезертир ожил, готовясь принять свой последний, но решительный бой…
В этот раз она заездила не меня – себя. Отдалась вся, без остатка. Кончив, обмякла и выпустила пленника на свободу.

– Будь спокоен: до залёта не дойдёт. Противозачаточной дряни в домашней аптечке на любой случай. Хотя, вдруг что, на алименты не подам, клянусь. Двоих подняла, и третьего смогу…
– Может, третью?
– Третьего. Должен же быть в семье хоть один мужик!..
– Вовки хватит.
– Ах, ты ж, паразит языкатый! – финальный чмок. – Лучше помоги даме одеться…
Алый халат на персиковых плечах казался знаменем победы. Я же чувствовал себя не лучше поверженного Рейхстага.

После того, как водится, настал черёд «а поговорить».

– Расскажи что-нибудь.
– Что-нибудь…
– Дурак! – опять нежно. – Что-нибудь душевное. Про любовь…

От неожиданности я поперхнулся дымом. Впрочем, всё закономерно. Обнажившись до самой души, она ждала того же и от меня. За крайних двое суток изучила как облупленного, однако ждала. Зачем? Аллах этих баб знает! Представить меня рядом с ней в супружеской постели (тем более – на пороге роддома) способно лишь безнадёжно больное воображение: «Всё, на что я способен в мирное время – открывать дверь офиса перед пани главбухом. Кончится АТО – пожалуй, напрошусь к ней в швейцары. Прикид, оклад, в тепле и в добре. Не работёнка – мечта всей жизни, по меркам устройся-куда-нибудь-сторожем-и-пиши-сколько-влезет.

Пока же не до того: война. Странное дело – если бы не она, мы б и не встретились: в моём трамвае «Жадор» не пахнет. В лучшем случае пересеклись бы по поводу очередного рекламного буклета стройтреста. Получил бы от вишнёвого маникюра конвертик со скромной суммой чёрного нала, заискивающе заглянул в надменные голубые озёра и навсегда исчез из её житейской сметы. А так… Так, пусть на двое суток, но я владею этой потрясающей женщиной от макушки до пят. Её прошлым, настоящим, а главное, будущим. Я – нищий, неприкаянный, контуженый на всю голову язвенник в термоядерных (вторые сутки не разуваясь) носках. Почему? Ответ прост: нагрянул в нужное время в нужное место, как и её бойфренд. Но чем я тогда лучше него? Ничем. Одного поля ягода: такой же беспредельщик, только под другим флагом. А она твердит: «Разные». И просит «про любовь». Где ж я тебе, милая, эту любовь возьму посреди войны?..»

И вновь меня выручила добрая тяга. С клубами дыма из памяти всплыла давняя история, о которой хотелось написать, но так и не сложилось: «Вечно времени не хватало. Теперь оно, вроде, нашлось, правда, писать не с руки. Да и рассказчик из меня неважный. Не умею анекдоты травить, вроде Шахерезады Юрьевича (жив ли он, бедняга, ещё?). Не массовик-затейник. Жалко его будить: намаялся. Дрыхнет без задних ног. Пскобской гарем снится, не иначе…»

Мой осовелый глаз скосился на «Командиры»: «Полвторого. Вовремя мы с ней, однако... Побухтеть ещё с полчаса, что ли? Не то вырублюсь…»
Попыхивая долгоиграющим Холмсом, я окунулся в голубые озёра:

– Рассказать о нашем батальонном Ромео?
– Давай! – в сочном альте зажурчал живой интерес.
– Значит, слушай…



***




Служил в нашей роте узбек. Моего призыва. Старший стрелок, заодно переводчик. Мишкой звали. По военнику какой-то там Мухаммед, язык сломишь. Поэтому Мишка, Мишаня, Миха, Михей либо товарищ ефрейтор – по обстановке. Не чурка, как в остальной пехоте: на первом году «твоя моя не понима», на втором – «не положено». По-русски шпарил, не хуже нас, хоть и с акцентом. Родом из Ферганы. А учился в Ташкенте: то ли в меде, то ли в педе – забыл. Помню только, вышибли его оттуда. За драку. Челюсть сломал. Офицеру афганской армии, между прочим, слушателю советского военного училища. Из-за однокурсницы: тот офицер её якобы снасильничал. Правда, потом жертва с мучителем помирились – поженились. Пострадал, как водится, благородный рыцарь: не в тюрьму, так на войну по призыву загремел.

Дело тёмное, врать не буду. Скажу лишь, с тех пор сторонился Мишка женского пола. По крайней мере, фоток чужих подруг для своего дембельского альбома у салаг не отбирал и на портрет Аллы Пугачёвой в «Огоньке» не дрочил, как некоторые страдальцы. Да и не попадался нам за речкой этот популярный в перестроечные времена журнал. Только «Фрунзевец»: газетёнка Туркестанского военного округа. Для использования во всех толчках сороковой армии. Вместо туалетной бумаги, поскольку печатала на своих страницах редкую парашу. Ни слова о войне: вместо боевых – «учения», вместо погибших – «временно выбывшие из строя». Такая вот гласность. Оттого и нарекла её солдатская молва «Врунзевцем».

А впрочем, песня не о ней, а о любви, как поёт Алла Пугачёва, с которой Мишаня буквально пылинки сдувал. Однако знаменитая певица о том ни сном, ни духом. Именно так афганцы прозвали «буханку» УАЗ-452 с громкоговорителем из отряда агитации и пропаганды. Ходила она с нашим батальоном в дальние кишлаки провинций Балх, Саманган, Кундуз, Тахар – до самого Бадахшана: раздавать пшеницу, рис и прочую «безвозмездку».
В целях лучшего взаимопонимания народов, раздача происходила под душевные голоса советской эстрады: Зыкину, Ротару, Толкунову. Но круче всех мирные почему-то уважали Пугачёву. Едва заслышат из матюгальника музыку, набегут, облепят «буханку» и достают Миху – переводягу: «Алла, Алла, Алла Пугачёва давай-давай!..»
Аллах его знает, чем объяснить такую бешеную любовь: созвучным мусульманскому богу именем или божественным голосом будущей Примадонны. Михей музыковедением не заморачивался. Кроме перевода и караула в его обязанности входило отмывать идеологическую машину от пыли и грязи. В каждый приезд – автомат наперевес, ведро в зубы и топчи к ближайшему источнику живительной влаги. Чтобы, как говаривал замполит, колёса советско-афганской дружбы сверкали не хуже кремлёвских звёзд.

В тот раз за водой пришлось топать к норовливой речушке на отшибе небольшого кишлака в уезде Ишкамыш. Дикий горный край; царство буйных ветров, где отродясь не пахло кабульской властью. Душманская вотчина. Воинственная нищета, от которой доводилось откупаться не только бакалеей, а и патронами-гранатами-автоматами. Бакшиш местным «авторитетам»: чтобы те напоследок не били нам в спину.

Оттуда, собственно, и завертелся сюжет. На берегу Мишка засёк фигурку в парандже. Ни рожи, ни кожи не разобрать: из пёстрого мешка выглядывали лишь две тоненькие ручки-веточки, полоскавшие стирку.

Ни малейшего поползновения насчёт «Гюльчатай, открой личико» рыцарь печального образа не имел. Подошёл деликатно, из-за спины, осыпью не загремел. А впрочем, какой грохот: шум горной реки. Да резкий запах солдатского пота. Мужской запах…

От неожиданности мешок дёрнулся, не удержался на скользком камне и бултыхнулся в воду. Стремительный поток заглушил испуганный крик и потащил пёстрый кокон с беспомощной куколкой к беснующемуся водовороту…
Времени на раздумья не оставалось. Сбрасывая на ходу доспехи, наш рыцарь метнулся по суходолу на перехват. Опередил – и сиганул в пучину. Ухватился за мешок – и к берегу. Сам едва не утоп, однако вытащил.
Под паранджой оказалась девка лет пятнадцати. Тугие косы, смазливое личико, нежная кожа, точёная фигурка, созревшие прелести. Спелый персик, короче. Вся при всём. Будто кукла фарфоровая – такая же красивая и неживая. Приложило её о камни конкретно, и воды нахлебалась.

Сделал ей тогда Миха дыхание. Рот в рот, как учили. Долго возился, но откачал.
Глянули на него её глаза голубые – остолбенел парень. Сверкнули зубки белые: ровные, острые. За язык – тяп, вместо благодарности. До крови. А из алых уст испуганное: «Шайтан!..»

Так и познакомились. Оклемались, собрались и поплелись малым ходом в кишлак, с полным ведром и корзиной стирки. Попутно, слово за слово, разговорились. Страх прошёл, дело молодое, да и понимали друг дружку идеально.

Спасённая оказалась этнической узбечкой по имени Ширин, что значит сладкая. Батальонные остряки сразу же окрестили дивчину Ширинкой. Без пошлости, грамматически правильно, словно младшую сестрёнку Маринку.
Её счастливому спасению обрадовался весь кишлак. Кроме отца. Суровый мужик, авторитетный душман. Гаркнул он на дочь – задрожала вся. Спасибо, Мишка выручил. Прокушенным языком насвистел суровому папаше. Дескать, спокойно, мухтарам! Мамой клянусь: не видал я личика вашей драгоценной киз.

На помощь Михе подоспела отрядная фельдшерица Машка. Прапорщик по званию, Мать Тереза по прозванию. Блондинистая кобыла за тридцать, кровь с молоком. Незамужняя, бездетная. Жалелка ещё та. В смысле давалка. То есть чекистка. Давала всем, но исключительно за чеки Внешпосылторга. За полтинник инвалютных рублей; минет – четвертной.

Зазвала Машка Ширинку с её мамкой в медицинскую палатку: на осмотр. Раздела девчонку, смазала ссадины йодом, взглянула опытным глазом, где надо, и объявила: нетронутая.

Попустило родителя. А мы, облегчённо вздохнув, поставили оружие на предохранитель. И через час, раздав всю, до последнего зёрнышка, «безвозмездку», благополучно ушли в расположение. С не подмытой Аллой Пугачёвой – впервые за Мишанину службу.

Спустя неделю нас опять погнали туда, со стройматериалами. Часов семь разгружали, пока местные двух баранов резали и плов дружбы варили. Без перекуров: доски, кирпич, цемент. Напахались – не до посиделок. По шабашу попадали возле машин.

У Михея тоже еле-еле душа в теле; глаза изнеможённо закрылись. Открылись на шорох: вдруг змея. Рядом – пёстрый мешок. «Катта рахмат!» – ручки-веточки поднос с угощением тычут: урюк, инжир, лакомства диковинные. Прощебетала она соловушкой большое спасибо и упорхнула, будто и не было. Подорвался Мишаня на ноги – красный, как знамя полка. Урюк с инжиром наземь посыпались, а он за поднос и догонять…

От удивления мы, братья-славяне, рты поразевали. Ведь с нашей колокольни ничего военного не произошло. Ну, поблагодарила девчонка парня, обычное дело. Спасибо «сверчок» из отряда пропаганды и агитации объяснил. Грамотный, с Аллой Пугачёвой всю дорогу мотался, Восток хорошо прохавал.

С его слов, Ширинка поднесла своему спасителю не просто сладости – натуральный Ширин Хури. Десерт, которым, по местной традиции, угощаются на смотринах, после сватовства. «Для полного натюрморта не хватает только фигурок жениха и невесты в центре, этой, так сказать, композиции…»

Пока мы гадали, что да как, поспел плов. Однако за дастарханом, во время братания с басмотой, Мишки не оказалось. «Найти, – распорядился по-тихому комбат. – Иначе дружба дружбой, а обрежут нашего узбека по самую башку…»

Наскоро запив рис чаем, мы со взводным, захватив для отвода глаз пустое ведро, выдвинулись к речушке.
Они стояли на берегу и увлечённо разговаривали. Он и она, как положено, на пионерском расстоянии, в парандже. Сквозь шум воды доносился их смех: звонкий, задорный, радостный. Две пары рук, жестикулируя, выписывали в воздухе причудливые фигуры, чей смысл сводился к одному: людям хорошо, просто замечательно вдвоём.

– Ромео с Джульеттой, блин! – хмыкнул взводный. – В театре такое видал: институт культпоходом гоняли. Наивняк, скука смертная!..

Шо ж, обождём чуток, – распечатал пачку трофейного «Мальборо». – Не будем ломать кайф пацану. Наблюдай за тылом. Лишних зрителей перехватим, если появятся…

Всё обошлось, но после третьей сигареты настало время антракта. Ширин ведь тоже могли хватиться.
Настойчивый свист взводного поставил в их диалоге деликатное многоточие. Распрощавшись с ишкамышской Джульеттой, ферганский Ромео горным козлом прискакал к нам.

– Шо, бача, гормон играет? – под строгим взглядом старшего по званию бравый ефрейтор стушевался, как салабон. – Забудь! Не для тебя эта козочка: понял? Из-за неё такой шухер поднимется – все здесь поляжем!
– Так точно, товарищ прапорщик.
– Лады. А если сперма на мозги придавила – чеков подкину; после сочтёмся. Ступай к Машке, она сегодня добрая.
– Спасибо, обойдусь…

После глубокого вздоха мозолистая рука обречённо сжала пустое ведро, а резвые ноги нехотя поплелись на опустелый берег…

И в этот раз Алла Пугачёва осталась не подмытой. В расположении её отдраили первогодки. Девятнадцатилетний дедушка Советской армии страдал. Заунывно бренчал на гитаре, покуривал «план», даже наколку набил. На левой груди, арабской вязью, чтоб меньше задрачивали. Одно-единственное слово. Имя; понятно чьё...

Перестрадает, решила ротная «джирга». Тем более, в Ишкамыш мы уже вряд ли пойдём. А за пару-тройку месяцев сдёрнем отсюда навсегда. В город – герой Термез, к обрусевшим узбечкам и озверелым русачкам – благодарной публике, которая за трофейную бижутерию охотно даст воину-интернационалисту под любым кустом…
Но если солдат полагает, то начальство располагает. За месяц до окончательного вывода Генштаб опять погнал нас по проторенному маршруту.

В спецрейс старший колонны – комбат – отобрал взводного и «стариков» – добровольцев. «По машинам!», отмашка флажков, и мы пошли: на двух КамАЗах, гружёных под завязку оружием – боеприпасами, «бэтэре» с затёртым для конспирации номером и Алле Пугачёвой – склонять к мирному сожительству афганский и советский народы.
Доставка груза прошла без происшествий. Под «жизнь невозможно повернуть назад…» КамАЗы быстро опустели.
За это довольные «духи» выкатили нам шикарную поляну: шашлыки из молодой баранины под водочку московского (обалдеть!) разлива. Хотя, удивляться нечему: на десятом году войны в местных дуканах при желании можно было достать даже армянский коньяк.

Пировали мы круто, часа три, ничем не рискуя. Пока ты гость, тебе в тех краях последнее отдадут. Правда, за кишлаком запросто всадят пулю в спину. Впрочем, как повезёт. Да и подыхать на сытый желудок в лёгком подпитии всё ж приятней, чем в трезвом уме, но на тощую кишку.

– Только не нажираться! – облапив пиалу со «Столичной», рявкнул комбат. – Символически: за дружбу народов, ети её мать. По пятьдесят капель, для дезинфекции. Ямщикам – «сухой закон»! – головы в шлемофонах поникли. – Без обиды: дойдём в расположение – собственноручно по стакану ректификата налью. Каждому!..
От спиртовой дозы чувство опасности притупилось. Занюхав лепёшкой, я куснул шашлык. Обвёл взглядом мирно чаёвничающих моджахедов. Узнал среди них Ширинкиного отца. «С виду – обычный узбек, от нашего не отличишь. Не война – охотно отдал бы свою дочь за советского Мухаммеда. В богатую страну, до которой каких-то сто пятьдесят – двести кэмэ. В большой город, где дома высоки, как горы. В изолированную, со всеми удобствами, цивилизацию. Без калыма, махра и прочего Средневековья. 1367-й год здесь сейчас по солнечной Хиджре – чокнуться можно!..»

Мне загорелось поделиться этой мыслью с Мишкой. Однако средь дружного чавканья его в упор не наблюдалось. «Видно, смылся к своей Джульетте: прощаться…»

И я потух. «Прав, тысячу раз прав старик Киплинг: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места им не сойти». Из четырнадцатого века в двадцатый хода нет. Даже любви. Разве что на машине времени или сказочном ковре-самолёте…»

В этот момент появился Миха. С ведром ледяной воды. И занялся Аллой Пугачёвой. Под задорное «Арлекино» с жаром вылизывал её видавшие виды габариты до зеркального блеска. Совершенно бессмысленное в январе занятие. Меж тем, глядя на него, я чуток успокоился: «Ну, наконец, попустило бачу…»

После угощения началась заключительная часть дружеской церемонии. Местные потащили к нашим машинам бакшиш. В знак признательности за помощь и, так сказать, на добрую память. Китайское барахло типа карманных фонариков и термосов; антикварную рухлядь вроде древних кувшинов и ламп – ровесниц Хоттабыча; допотопные кинжалы и ружья; мелких и тощих, что воробьи, кур со связанными лапами; бадахшанский лазурит – камень искренности; и ковры, ковры, ковры, в основном старинные.

– Пускай тащат! – махнул нетвёрдой рукой комбат. – Оно и к лучшему. У них ведь шара не в чести. Как пришло, так и ушло. Гоняйся потом за дарёными стволами по всему Бадахшану!..

Но если мусульманин сменял вещь на кровное нажитое – она его. На куски резать будут, не отдаст. Поэтому грузите весь хлам. Аккуратно. Сапёрам глядеть в оба! – Взводному и мне. – Проконтролируйте. А то, чего доброго, мину – «сюрприз» подсунут…

Вдвоём мы буквально разрывались между четырьмя единицами техники. Ведь распихивали дары во всеобщей возне, под всеобщий гвалт. Быстро и нервно, куда придётся: время поджимало. «Главное – вовремя убраться отсюда, пока мир, дружба, жвачка…»

Возле «буханки» пестрело несколько потёртых дерюжек.

– Отвали! – Решительно. Я отошёл. – Сам справлюсь, – скатав ковры, Михей засунул их в салон, замкнул заднюю дверь и, под «бара бухайр, шурави!», лязгнул затвором...

Против ожиданий, ушли мы благополучно, без единого выстрела. Зато в расположении бахнуло так, что мало не показалось. Всем, с Киплингом включительно.

Четырнадцатый век пробрался в двадцатый. Не на ковре-самолёте или машине времени: на скромном УАЗике, в древней дерюжке.

На базе Мишка выкатил из неё знакомый мешок с ручками-веточками. Предъявил комбату. Дескать, увёл по обоюдному согласию, товарищ майор. Любим, жить друг без друга не можем и по дембелю мечтаем пожениться!..

Первым закипешевал замполит. Это же ЧП на весь Афган! Теперь вся «безвозмездка», плов и бакшиш псу под хвост! Шурави кафиры подло украли правоверную мусульманку! За такое «духи» будут мстить по пятнадцатое число! Не только нам – каждой уходящей в Союз колонне!..

Чтобы пресечь преждевременную панику, командир срочно услал комиссара в Термез и подальше: сдать душманские презенты тыловикам ТуркВО. Налил ямщикам по обещанному стакану, остаток – себе, и занялся дознанием. Единолично.

– Где ты взялся на мою голову, ёб тить, Ромео недоделанный?!.. Пять суток ареста!.. – громыхание командирского мата из штаба отчётливо слышалось на самом дальнем посту нашего гарнизона…

Виновника переполоха, ясное дело, присадили на батальонную гауптвахту. В зиндан: глубокую (метров пять) зарешёченную яму, где обычно передерживали пленных. Из наших за время службы в ней также сиживали многие. Случалось, и я. За мелкие (и не очень) залёты, для профилактики, без последствий – на моей памяти Батя не отдал под трибунал ни одного бойца.

Ширинку же комбат поручил прапорщику Машке: «Пока у тебя перекантуется». После медосмотра, узнав, что беглянка по-прежнему целка, выдохнул: «Слава богу!» И строго-настрого предупредил фельдшерицу: «Гляди, Мать Тереза, не испорть мне девку!..»

Поостыв, он капитально задумался, как разрулить дьявольски сложную ситуацию. Без доклада в штаб армии, оперативную группу, политотдел. Без рапорта в гарнизонную прокуратуру (благо к тому времени её уже вывели в Союз и расформировали). Своими силами, на свой страх и риск. Отвечая за принятое решение не очередным орденом, не майорской звездой и даже не головой – офицерской честью, которой наш Батя дорожил больше всего.

Было ему тогда тридцать пять. Знамя, Звезда, тиф, гепатит, контузия, ранение – два пальца на левой руке осколками срезало, но в строю. Второй срок в Афгане, четвёртый год. Четыреста человек детворы в подчинении, и каждого надо вернуть матери живым. А в Союзе один как перст. Разведен, ни кола, ни двора, подполковник не светит, с академией пролёт…

Честно сказать, я и сегодня не знаю, как поступил бы на его месте. Что же до комбата, то он первым делом устроил афганской Джульетте подробный допрос. Деликатно, почти по-семейному: за пиалой чая и коробкой шоколадных, реквизированных у Машки, конфет. Без лишних ушей и глаз, а значит, без паранджи. Хотя и с посторонним мужчиной – переводчиком из третьей роты, черпаком-узбеком по прозвищу Челентано: за характерную, во весь рот, улыбку. Впрочем, какой из солдатика - срочника мужчина – видимость одна. Зато азиат, с понятием, на юные прелести лишний раз не пялится.

На выходе взводный перехватил Челентано и оттащил в сторону. По-русски тот калякал немногим лучше именитого двойника. Однако главное, пусть и с трудом, удалось разобрать.
Ширин чистосердечно призналась: любит Мишаню. Втрескалась в него с первого взгляда, по уши. Настолько, что сама решилась на побег.

– Её сказала он: «Мен сенсиз я шаёлмайман», – жизнерадостно оскалился батальонный Бинго - Бонго. – Нэ могу бэз он жыт, гаварыт!..

От услышанного меня контузило белой завистью. Это ж каким сильным должно быть простое «мен есни севаман» («я тебя люблю»), чтобы забитая, покорная девочка с глухого закутка мусульманского мира отважилась на такое! Без обхаживания и сватовства. Без букетов, прогулок при луне, тем более, без секса. С единственным (и то – по нужде) поцелуем.

Для определения такого ни в одном из языков мира и слова-то подходящего не подобрать. Безрассудство, поступок, жертва, подвиг – всё не то, не то. А самое то – из языка настоящей любви: беззвучного, понятного лишь двоим, без перевода…

За монологом Джульетты настал черёд наших объяснений.

– А вы чем смотрели, вашу мать?! Проебали!.. – после семи колен отборнейшей брани грозное рычание пошло на убыль. – Если бы мину в ковёр засунули, что тогда?..
Виноватое молчание.
– Зато свой свинью подложил!..
Взводный ухмыльнулся.
– Не лыбься! Что делать будем? Соображения.
– Хрен его знает, товарищ майор. Может, того? – крепкая рука свернула воображаемую шею. – Как говорится, мементо море. Моментально, в море. В речку, то есть, пониже кишлака. Несчастный случай: течением смыло, типа того. А нашего пиздострадальца досрочно в Союз…
– Даже не думай! – перед носом взводного качнулся авторитетный кулак. – Привыкли на боевых: война всё спишет. Ни хера! Пока я жив, уголовщину в батальоне не допущу!
– Тогда, Батя, совет да любовь. Замполит с особистом свидетели. И Вы, вместо посаженного отца…
– Отставить цирк, клоун! Не «посаженного», а «посажёного». Трибунал тебе разницу объяснит. Или замком… Сержант! – Я вздрочился. – Ты у нас вроде грамотный. Объясни товарищу прапорщику разницу. В личное время. А пока – тащи сюда этого, блин, Ромео!..

Арестованный Миха был готов ко всему, даже к расстрелу. Но только не к услышанному.

– Значит так, герой-любовник. Переночуешь на «губе», без вариантов. А поутру берешь свою сладкую, нежно подсаживаешь её на мою «броню» и вместе с товарищем прапорщиком дуете в Хайратон. На базу «АСТРАС». У меня там узбек из местных имеется, завскладом. Записку от меня передашь. Пристроит он Ширин уборщицей, угол какой-никакой выделит и проследит, чтоб не обижали.

Распрощаешься с ней там по-человечески. Без глупостей, ненадолго. В феврале через Хайратон домой пойдём – встретитесь. У моста Дружбы. Если к тому времени меж вами лямур-тужур не остынет – так тому и быть. Пиши ей письма, езди в гости…

Тень недоверия пополам с удивлением мелькнула на Мишкином лице.
– Будешь ездить. Обязательно. Сейчас в Штаты спокойно выпускают, не то, что в братский Афганистан! – заверил на полном серьёзе комбат. – Любитесь, короче. А ты, сынок, калым собирай. До совершеннолетия своей азизим. Потом совет да любовь… – лукавый косяк в нашу сторону. – Сержант с прапорщиком свидетели. И я, вместо посажёного отца. Годится?..

От такого расклада мою башню крутануло на триста шестьдесят градусов. Ну, Батя, ну голова! Ему б не батальоном – министерством иностранных дел командовать.

– Катта рахмат! – от волнения Михей позабыл русский. – Большое спасибо, товарищ майор!..
Тёмные, как восточная ночь, глаза налились влагой.
– Подбери сопли, ефрейтор! Запомни... И вы запомните, навсегда: мы отвечаем за тех, кого приручили. Не я сказал – Экзюпери, Антуан де Сент. Лётчик-ас, настоящий офицер. Правильный мужик. Не то, что наши вожди. Надумали приручить этот дикий народ. Многие нам поверили. А сейчас их бросаем. Предаём. Не мы с вами, конечно. Хотя лично себя почему-то ощущаю предателем…
Тяжкий вздох.
– … Впрочем, всё это вздор. Политика. Наше дело солдатское: приказали идти – ать-два левой; скомандовали на выход – и кругом…

Назавтра Ширинку благополучно пристроили в километре от мирной жизни. Тихо – мирно разрулили вывалившуюся из восточного ковра непонятку, и сразу, кроме Мишани, забыли о ней. Забот у батальона хватало: через неделю нас задействовали в операции «Тайфун»...

На третьи сутки боевых Мишку ранили. Единственного из роты, ужасно нелепо. Шальной пулемётной очередью, в правую руку, от плеча до запястья. Кость в двух местах перебило.

В госпиталь за речку его сняли вертушкой. Вожделенная встреча у моста Дружбы не состоялась…
На Сретение мы таки дошли до Хайратона. Афган остался за спиной. Тем не менее, я боялся. Не пули вдогонку – хуже: пронзительного взгляда голубых-голубых, как погожее здешнее небо, глаз. Ищущих и не находящих смысла дальнейшей жизни…

Митинг на советском берегу пошабашил, предательское февральское солнце скрылось за тучами, а маленькая одинокая фигурка по эту сторону моста не двигалась с места. Застыла недвижимо под налетевшим «афганцем», словно восковая статуя: точёная, без паранджи, с пышными косами, в нарядном платье, с ранними, пронзительно алыми тюльпанами.

Когда наша колонна, наконец, двинулась, статуя ожила. Качнула руками-веточками, бросила букет на головной БТР. Вянущие цветы ударились о стальной борт, рассыпались по «бетонке». Мы уходили по ним, безвозвратно, вминая в прах алую кровь афганской земли…

В тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю; раствориться в мутной Амударье; стать меньше песчинки Приамударьинской пустыни; выветриться отсюда далеко-далеко...

Вжав шею в бушлат, я потупил взгляд. Не вынес увиденного; впервые за всю войну. Но первое, что сделал на нашей стороне, – оглянулся назад. Маленькой фигурки за мостом уже не было…
Хирурги спасли Михе руку, но в строй не вернули. Дослуживал наш Ромео при госпитале, в хозвзводе. На том его война и закончилась…

Для нас же она продолжалась. В марте батальон прикрывал таджикский участок советско-афганской границы: от плодородного Пянджа до заоблачного Хорога. Усиление застав, служба на «точках», дозоры, засады, задержания нарушителей, перестрелки – перекантоваться спокойно в послевоенном Термезе не получилось. У всех: от молодых до Бати, на чьи плечи вместо очередной звезды свалились новые тяготы, лишения и огорчения.
Под конец месяца, накануне очередного вылета, он вызвал нас со взводным в батальонную канцелярию. Достал из шкафа флягу, кружки, плеснул чистейшего медицинского.

– Помянем, мужики…

Потерь в батальоне пока не было. Отведя глаза от наших недоуменных рож, комбат выдавил из себя:

– Ширин…

Спирт пошёл как вода, но легче не стало. Наоборот: защемило. Не сердце, а где-то там, глубже…
После первой, выдохнув скорбный дух, Батя закурил и разрешил нам. А между второй и третьей поведал кульминацию повести о батальонных Ромео с Джульеттой…

С самого начала Ширин заинтересовался ХАД – афганская служба безопасности. Сводные братья КГБ, форменные звери. Видал я раз их допрос с пристрастием. Не «красный тюльпан», но зрелище тоже не для слабонервных – «красная звезда». Задержанного моджахеда распяли на двери КПЗ. Руки-ноги гвоздями – двухсоткой приколотили. Голова и конечности – пять лучей. Но живучий. Часа три кровью исходил, пока не добили.

С Ширинкой они, естественно, такого не сотворили. Поступили изощрённее. Дело в том, что после нашего ухода враждующим сторонам пришлось договариваться. Иначе масуды, басиры, шамсы и остальные хекматиары в два счёта удавили бы державшуюся прежде на советских штыках народную власть. Что три года спустя и сделали, повесив афганского Президента Наджибулу. Фактурный, стоит заметить, был дядька: дорогой Леонид Ильич в лучшие годы. Впрочем, Аллах с ним. Я о маленькой, беззащитной, неграмотной девушке, ребёнке почти. О хрупком цветке, безжалостно сломанном грязными лапами…

В начале марта её арестовали. Как душманскую дочь. И принялись шить дело. Белыми нитками, по беспределу. Вменили, что она обманным путем – через постель с шурави – устроилась работать на стратегический объект с целью совершения диверсии. Короче, погнали по своим каналам пургу: до самого Ишкамыша. В уши тамошней басмоте, обыскавшейся беглянку. Вышли на её отца и предложили: желаешь – вернём тебе дочь. Только взамен раскошеливайся. Иначе сгниёт в тюрьме, непутёвая! Словом, классический развод на бабки, с восточной спецификой и гэбэшным оттенком.

Родительское сердце, даже крутого бойца, – не камень. Говорят, за Ширин хадовцы получили знатный выкуп: золото, доллары. После чего выдали пленницу…

Дальнейшие подробности Бате сообщил окружной контрразведчик, имевший на сопределе свои глаза и уши. Дома заблудшую овечку первым делом исследовали местные матроны. Дотошнее Машки. Хотя ничего позорного ниже пупка не наковыряли: девственница.

Однако такой диагноз душьё не впечатлил. Мулла объявил: Ширин безнадёжно испорчена. Сбежав с шурави, она навек отдала душу Шайтану. И этот грех тяжелей телесного…

Шариатский суд был скор и обжалованию не подлежал. Грозный отец покорно вывел беспутную дочь за кишлак, где её забили камнями. Всем миром, насмерть. Там же и бросили: на растерзание шакалам…
– Одно слово – зверьё! – подытожил комбат, разливая на посошок.
— Мало мы их мочили! – скрипнул зубами взводный. – Ничего, за нами не заржавеет! Будем мочить обрезанцев и здесь, до полного исстребления. Скажи, сержант…

Я, сокрушённый и осоловелый, не успел и рта открыть.

– Не сомневаюсь… – икнув, Батя припечатал кружкой об стол – …в ваших способностях. Нутром чую: начинается новая война. Паскудней Афгана, дольше и кровавей. На нашей территории. И в погребе её не пересидеть – жизни не хватит…

Так что валяйте, пока силёнки есть. Только Ромео нашего не вальните невзначай, мокрых дел мастера! Языком. Для того и вызвал: чтоб услышанное в этих стенах умерло. Хотя он узнает когда-нибудь, один хер. Переживать будет. Но, мыслю, переживёт. Время многое лечит...

– Могила, Батя! – поклялись две захмелелые глотки…

После канцелярии мы сварганили в каптёрке чифирь, и к вылету были трезвы, как стекло, и спокойны, что удавы. Жаль, конечно, Мишку, однако такова селяви. То есть судьба, по-французски. Да и вряд ли придётся свидеться с ним: от окружного госпиталя до Хайратона – как до Франции…
Оказалось – гораздо ближе. Через пару недель меня доставили в нейрохирургию. После подрыва, в отключке. На трое суток застрял между «жив» и «жил». А когда очухался, узнал склонившиеся надо мной тёмные, цвета восточной ночи, глаза…

У моей койки он торчал каждую свободную минуту. Играли в нарды – до них Михей был заядлым любителем. Болтали; в основном, о вожделенной «гражданке». А когда разговор перескакивал на Ширин, я прикусывал язык. Правда, однажды чуть не прокололся…

На майские Михей решил написать ей письмо. На родном языке, кириллицей, в надежде, что на весь Хайратон осталась хотя бы одна душа, понимающая советский узбекский. Однако пальцы посеченной правой его почти не слушались. Поэтому калякать пером на бумаге пришлось мне…

С тех пор ношу в себе каждую букву того послания. С ними и на тот свет уйду. Если окажется, что Страшный Суд – не поповское враньё, надеюсь, Он зачтёт мне мою каллиграфию. Злейшему врагу не пожелаешь ощутить, что чувствуешь, когда тёплой рукой, в относительно, но здравой памяти протягиваешь тончайшую нить от живого, полного надежд сердца, к растерзанному шакалами трупу: «жонашан» – «дорогая», «сен мени хаётим» – «ты моё счастье», «мехрубоним» – «любимая», «мен сенча уйланаман» – «я хочу на тебе жениться»…

Этот светлый текст и поныне самый мрачный изо всего мною написанного. После него я долго не мог выдавить из себя даже дежурное «жив-здоров» маме с бабусей.

«Лучше бы мне при подрыве руку оторвало. И язык, вместе с башкой!..» – бешено пульсировало в висках под Мишкину диктовку. Втупясь в кончик ручки, я прилежно разбрызгивал из-под него на девственно чистую бумагу чернильную ложь. Чёрную ложь, во спасение.

На душе же было черно и пусто. Хотелось похерить к дьяволу всю писанину, грязно выругаться, заорать, застонать, зареветь. Рубануть правду-матку, какой бы горькой та не была: «Слышь, братан, а ведь её больше нет, нет, нет!..»

Наверняка мне б тогда полегчало. А ему? Что делать ему? Я не знал. И потому, сцепив зубы, молчал. Врал каждой буквой и молчал. Врал и молчал потом, в письмах родным. Вру и молчу сейчас, перед домочадцами.
Говорят, святая ложь – не обман. Враки! Гнуснейший обман, как и вся остальная ложь. Иначе, почему от неё на душе вечно черно и пусто?..

Короче, пока нашкрябал я то письмецо, думал, чокнусь. Ни фига. По концовке моя правая вложила исписанный тетрадный листок в солдатский, без марки, конверт. Вывела на нём: «Республика Афганистан, провинция Балх, г. Хайратон, база «АСТРАС», Ширин…» И замешкалась.

– Пиши мою! – в ответ на «фамилия?» засиял Миха. – Всё равно моя будет…

Чиркнув для верности «из Ишкамыша», я пересохшими губами заклеил конверт. И обессилено закрыл глаза:

– Извини, бача, башню клинит…
В тот же день с оказией письмо убыло в Термез. С Мишкиным земляком-фельдшером, по моему совету, комбату, лично в руки: «Батя передаст. Железно…»

Оно хранилось у него до самой кончины.

– Сжечь рука не поднялась, – признался Батя во время нашей последней встречи. – В кителе храню. Домашним приказал: когда уйду, чтоб со мной положили. Там и передам…

Прошлым летом комбата не стало: кровоизлияние в мозг. В Ташкенте, где после развала Союза он вышел в отставку. Не ближний ныне свет: дальнее зарубежье. Да ещё при нашем безденежье. К годовщине я планировал бабок подбить и на могилку слетать, а тут война…

Из батальона на похоронах был один Челентано. Полковник МВД Узбекистана, чёрт подери! После срочной приткнулся в ментовку, пообтесался, теперь в чинах-орденах. Угрозыском рулит. Только вот Мишаню никак отыскать не может. Который год…

Сгинул наш Ромео в июне восемьдесят девятого. В родной Фергане. Когда шёл на дембель, там заваруха началась. Кровавая бойня между узбеками и местными турками-месхетинцами. Всем госпиталем по телеку смотрели. Собрали Михе цивильное барахло: тогда в тех краях военная форма на разъярённую толпу как красная тряпка на быка действовала. Отказался. Гордый: «Меня в моём городе никто и пальцем не тронет». Пацан!.. При полном параде уехал. И пропал. Без вести. Хотя и гражданских немало пропало ни за хрен ишачий. Челентано после сказывал: жуткая была резня. Целые семьи вырезали. А начиналось всё, типа, с базарной разборки из-за миски клубники. Десятилетиями мирно уживались, вдруг на тебе: турок нахамил торговке-узбечке – и понеслось: погромы, поджоги, пальба. Такая вот, получается, дружба народов. И вся любовь…

***



– Опять смерть и кровь!..

Задремавший, было, сочный альт налился слезой.

– Бедный мой мальчик! Сколько горюшка на твою долю выпало! Другой бы уже давно возненавидел весь мир…
– Почему же? И на войне случалось любить, – я ухмыльнулся. Терпеть не могу бабьей жалости с телячьими нежностями! – Машку, например, которая Мать Тереза. Любил её весь наш полк. И три афганских офицера в придачу. Из Мазари-Шарифа, Кундуза, Пули-Хумри. Мелковатые, правда, зато настырные.
Бегали они за большой белой женщиной конкретно – сватались. Серёжки с лазуритом дарили, в любви клялись: «Жить без тебя не могу, русская ханум!..» В Союзе, шельмы, учились. Грамотные. Допёрли под вывод, что лучший способ закосить войну – жениться на советской гражданке. И вместе с ней сдёрнуть из родимой Афганщины навсегда.

Внимала Мать Тереза их признаниям, жалела, – чисто по-человечески – однако к телу не допускала. Дескать, ни-ни, я девушка моральная – только после свадьбы. Крутила ими эта сучка, как собака хвостом, благо друг о друге кавалеры из разных гарнизонов и не догадывались. Слупила с каждого шахский махр: золотишко, барахлишко, валюту. Забила каждому стрелку в Кабуле. В советском посольстве, где регистрировали браки с иностранцами. Мол, всё уже договорено. Прилетай, дорогой, на крыльях любви, буду навеки твоей!..

В назначенный день они слетелись. Там и познакомились. Под посольством, при полном параде. Три турана – капитана. Усачи, писаные красавцы. Несостоявшийся гарем шурави прапорщика.

Кинула она их, естественно. За день до этого вместе с тылами смылась в Союз. На Алле Пугачёвой, набитой под завязку приданым: шмотьё из дуканов, видик, телик, двухкассетник «Шарп», старинные ковры. Без досмотра, позже «сверчок» рассказывал. На таможне нужную руку подмазала, перепихнулась с кем надо – и ажур: здравствуй, Родина-мать!..

Контейнер с её трофеями к маме родной, куда-то под Чернигов, потарахтел. А в это время в афганской столице поднялся жуткий хай. Обманутые женихи пожаловались советскому командованию на сбежавшую из-под венца невесту. Как один, рапортом, с требованием вернуть – если не её, то хотя бы калым.

Говорят, у посольских от смеха чуть до заворота кишок не дошло. А руководитель Оперативной группы министерства обороны СССР, генерал армии, вдоволь поржав, присвоил Машке звание старшего прапорщика. Досрочно, «за укрепление интернациональной дружбы и боеспособности». Трёх офицеров дружественной армии в строю оставила – факт! Героический был дед. В смысле, кавалер Золотой Звезды, участник Парада Победы и всё такое. Замминистра, но шутку солдатского юмора понимал. И до сливок охотник. В командировку за речку вместе с собой прихватил корову и доярку в звании прапорщика.

Кто знает – может, та блондинистая бурёнка приказ дедуле под стакан парного и нашептала. Из женской солидарности. Как бы там ни было, только с того времени Мать Терезе на генералов фартит. Сама давно генеральша. В Москве, с видом на Кремль проживает. В девяностые захомутала семидесятилетнего старичка в лампасах и через год овдовела…

– Молодец баба, – равнодушно; голубые озёра до краёв налились крепким сном…
Осторожно, чтоб их не расплескать, я взял её на руки и отнёс в спальню. Прикрыл восхитительную наготу шёлковой простынёй. Вернулся на кухню, набил носогрейку, раскурил. От высмоленного за ночь во рту горчило, хотя мундштук был сладким, в помаде. «Отдала мне всю себя, Ширин 45+. Что ж, пусть в дорогу поспит. Заберу её, сладкую, с собой. Навсегда. Туда, откуда не возвращаются. И Серого подымать не резон: сегодня ему привалит чертовски много работы…»

Квартира спала. Верная «Моторола» – тоже. «Не звонит, волчара. На нервах играет. Или без надобности уже…»

«Командиры» показывали ровно два. «… Если так – всё случится через восемь часов. Чуда не произойдёт. После лап взводного ни один Христос не воскреснет. «Хочешь, твоего братку с сеструхой закопаю? Прямо сейчас, живьём…» Он сроду не понтовался передо мной. И нынче не станет. Знает: его сила в «мужик сказал – мужик сделал», а дальше – гори оно всё огнём. Значит, уже приговорил Толяндера с Конфетой. И кончит. По любому. Разве что не так зверски. Расстреляет, наверняка. Или уже расстрелял. Собственноручно. Поэтому и я должен. Хотя, как говаривал киношный «Брат-2», моя сила – в правде. Но кому сейчас нужна правда мирного времени? В грохоте сражения она гибнет первой. Убили двух – в отместку положи трёх. Иначе ляжешь третьим. Такова правда войны. Любой – и гибридной, чья передовая повсюду. В том числе здесь, где держу оборону я, ещё живой, но уже не жилец. Что ж, лягу, раз должен. Но только после того как…»

В этот миг меня стошнило. «Язва проклятая! Ещё прободения не хватало…»

Зажав рот, я по-тихому ринулся в туалет. Проблевался, смыл в унитаз весь, до крошки, Яблочный Спас, высморкал нос, ополоснул в умывальнике измятую трёхсуточной бессонницей рожу, выдавил на палец сантиметр хозяйского «Колгейта», прошёлся по зубам, прополоскал рот и незамеченным вернулся на свой пост.
После облегчения мой котелок варил внятней, однако желудок пылал адским огнём. Добрался до домашней аптечки в прихожей. Перерыл всю; ничего подходящего не нашёл. Куча витаминов, антидепрессанты, противозачаточные. «Хорошо хоть с пищеварением у них полный порядок…»

Прошмонав холодильник, из молока, масла и сахара я сварганил в турке проверенное пойло: унять разбушевавшуюся кислотность. «Впрочем, какая теперь разница. Ляжем все, кроме Серёги. Стопроцентно. Верней, девяносто девять целых и столько же десятых. Ноль-ноль один процент надежды на «сделаю всё, что смогу» с московским акцентом. Чудеса ведь порой случаются на войне. И творят их не боги – люди…»
Мне хотелось верить в этот ноль-ноль один. В мохнорылого подъесаула, ростовского жигана, Шахтёра, Студента.

Вместо них моя память транслировала иное кино: пленный бородач, молодка с грудничком, Варёный, беременная пуштунка, сын Самада, танкист-тракторист. Опостылевший сериал. Со мной, в роли приложения к спусковому крючку.

Закрыв глаза, я силился вырубить трансляцию. Представил жену, сына, маму. «Спасибо, родные, что вы у меня есть. Вернее, были. Уже в прошлом. Живые, становитесь воспоминанием. И я ничего, ничего не могу с этим поделать! Простите. Прощайте…»

Затем подумал о той, чьими «Жадор» пропах. В висках тупо пульсировало: «Не хочу выглядеть безобразно после
того…» Далее по упругой груди над набухшим соском медленно расплывалось кровавое пятно. «Вот он, долгожданный конец. До которого осталось дотерпеть всего одну серию…» -0-.


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.