Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

afgan  

Туркестанские походы. В.Г. Ян.


© Copyright   afgan    (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2007/01/25
Публицистика История Русско-Афганских войн
Аннотация:
Ян Василий Григорьевич

Обсуждение произведений




--------------------------------------------------------------------------------


'.....Внезапно Спитамен услышал впереди крики и увидел между холмами грузную фигуру темно-серого верблюда. Между горбами его сверкала ярко-красным платьем девушка, которую он видел в кочевье Будакена на связанном верблюде. Но теперь за верблюдом несся всадник в остроконечном башлыке и темной одежде. Он пытался схватить и стащить девушку. Та отчаянно кричала и отбивалась:

- Степь, укрой меня! Степь, спаси меня! Смерть хочет выколоть мои глаза...

Спитамен сзади приближался к всаднику. Он видел мелькавшие в скачке копыта чалого коня, широкую коричневую спину скифа, его полосатые штаны, перехваченные у лодыжек ремешками. Рука скифа ловила красную одежду девушки, но та с визгом размахивала бронзовой длинной шпилькой, пытаясь
ударить его по руке.

- Ты не убежишь от меня, поганка! - кричал хрипло всадник. - Теперь тебе конец!..

Тогда сыромятный аркан Спитамена снова пролетел в воздухе и захлестнул голову скифа, который слетел с чепрака, взмахнув руками, и грузно упал на песок. Некоторое время он волочился по песку за вороным конем Спитамена, ошеломленный и полузадушенный. Спитамен перерезал ремень и, оставив скифа лежать на песке, бросился дальше за верблюдом. Чалый конь без всадника понесся в сторону и исчез, мелькнув за барханами.

- Улала! - крикнул Спитамен в знак дружеского приветствия. - Какого ты рода, девушка?

- Машуджи!* - крикнула беглянка.

Она оглянулась. Ее голова была закутана малиновым платком, из-под которого виднелись черные глаза с прямой линией бровей. Спитамен знал, что Машуджи - это боевой клич племени женщин, живших
особыми кочевьями на севере, близ Оксианского моря. Они пользовались почетом усоседних племен как живущие по особо строгим законам. Нападение скифа, только что им сброшенного, на женщину этого племени считалось преступным по законам кочевников...'

_______________

* Машуджи - род одного из племен амазонок, живших в древности в степях близ Оксианского (Аральского) моря.



Приведенный выше отрывок - это цитата из книги Ян Василия Григорьевича 'Огни на курганах'. Чем привлек наше внимание именно этот отрывок? Отвечаем - между упоминающимся в отрывке 'племенем амазонок', реальными фактами биографии Василия Григорьевича Ян и Афганским Сеистаном есть прямая связь. Именно об этих интересных фактах, послуживших рождению известной трилогии 'Нашествие монголов', в которую вошли романы 'Чингис-хан' (1939), 'Батый' (1942), 'К "последнему морю"' (1955), мы и хотели бы рассказать.





Многие из тех, кому за тридцать, читали в юности замечательный роман 'Чингиз-хан' Василия Григорьевича Яна, а некоторые и составляющие его продолжение романы 'Батый' и 'К последнему морю'. Кроме этой трилогии В.Г.Ян (Янчевецкий) написал целый ряд повестей, рассказов и путевых очерков, посвящённых античности, России и Востоку. Произведения его неоднократно переиздавались, как на русском, так и в переводе на другие языки. Сама жизнь его, ищущего путешественника-романтика, напоминает приключенческий роман, в котором главное место занимает Восток и прежде всего Туркмениия, где ему довелось побывать в самом начале ХХ века.

В конце декабря 1901 года молодой, полный сил и энергии, двадцатишестилетний Василий Ян, за плечами которого был историко-филологический факультет Санктпетебургского университета, из Ревеля (современный Таллин), где он тогда временно находился у родителей, по предварительной договорённости с начальником Закаспийской области генералом Суботичем через Москву и Баку выехал к месту своей службы в Ашхабаде. Там он был зачислен на должность 'младшего чиновника особых поручений при начальнике Закаспийской области', как 14 января следующего, 1902 года было отмечено в его послужном списке. В канцелярии начальника Закаспийской области В.Ян прослужил более двух лет, покинув Ашхабад весной 1904 года.

О двух с небольшим годах, проведённых Василием Яном в Туркмении, можно прочитать в его воспоминаниях 'Голубые дали Азии', впервые целиком опубликованных лишь в 1985 году. Воспоминания эти, являющиеся одним из ценных источников по изучению Туркмении начала ХХ века, обязаны своим появлением сыну писателя Михаилу Васильевичу Янчевецкому, который уговорил отца поделиться ими хотя бы в устной форме и в конце 1947 - начале 1948 гг. записал рассказанное.

Приехав в Ашхабад, это небольшой когда-то городок-крепость с населением в 36 с половиной тысяч человек, которому едва исполнилось 20 лет, Василий Ян, тем не менее, обнаружил здесь не только обывателей, пыль и провинциальную скуку, но и немало интересных людей, называвших себя 'старыми закаспийцами'. Это были тоже чиновники и военные, а также инженеры, врачи, учителя, составлявшие иное русское общество, с духовными, интеллектуальными запросами. Они интересовались и изучали Туркмению, язык, фольклор, литературу, искусство, архитектуру и историю туркменского народа.

'Ими устраивались 'народные чтения о путешествиях по Востоку и о прошлом Туркмении,- вспоминал В.Г.Ян, - об открытии Рентгена и о будущем развитии нефтяных богатств острова Челекен. Они отмечали Гоголевские и Пушкинские дни, посещали концерты и спектакли заезжих музыкантов и артистов, спорили о новых пьесах Чехова и Горького, обсуждали творчество Льва Толстого и туркменских поэтов Кеминне, Молланепеса, Махтумкули...' Этими людьми были созданы Закаспийский кружок любителей археологии (на нём Ян прочёл несколько рефератов), Общество исследователей Закаспия, Общество востоковедения, городская библиотека и музей - единственное в Ашхабаде двухэтажное здание (из-за боязни землетрясений в городе строили только одноэтажные дома). Это здание устояло, хотя и покрылось трещинами в землетрясение 1948 года. К слову, в то разрушительное землетрясение устояло и красивое, оригинальное кирпичное здание канцелярии начальника Закаспийской области, где работал В.Ян. В нём, расположенном в самом центре Ашхабада, вплоть до недавнего времени размещался историко-краеведческий республиканский музей. Здание простояло более века, но в середине 2002 года по указанию нынешнего Туркменского руководства было разрушено, а на его месте начали возводить некий музей-театр.

Василий Ян оставил краткие зарисовки некоторых из 'старых закаспийцев', с которыми свела его судьба. Это, прежде всего, выпускник московского Лазаревского института восточных языков А.А.Семёнов, ещё студентом получивший Золотую медаль Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете за публикацию трёхтомника материалов этнографической экспедиции к горным таджикам. Семёнов также как и Ян служил в канцелярии Суботича, но генерал даже не подозревал о заслугах его секретаря-статистика перед наукой. После сообщения Яна он помог Семёнову продвинуться по службе. В советское время А.А.Семёнов стал выдающимся учёным, академиком Академии наук Таджикской ССР, создавшим там целую этнографическую школу, и членом корреспондентом АН Узбекской ССР. Вспоминает В.Г.Ян и о других 'старых закаспийцах' - дипломате А.Д.Калмыкове, юристе А.М.Дуплицком, журналисте Юрии Кази-беке. Но не только о приезжих интеллигентах-энтузиастах.

В.Ян знакомится с редкими тогда ещё представителями туркменской интеллигенции. В частности вспоминает об интересном знакомстве с 'большим знатоком Туркмении - как характеризует его в 'Голубых далях Азии', - капитаном Н. Йомудским, рассказавшим о своих предках, туркменских вождях и ханах, автором нескольких, изданных на русском языке книг о прошлом туркменского народа'. Имя Н. Йомудского хорошо знакомо всем этнографам, писавшим о Туркмении. По сути, это был первый, хоть и не профессиональный, этнограф из числа туркмен, который продолжал научную работу и в советское время (он умер в 1929 году). Не обходит молчанием В.Ян и прессу тогдашнего Ашхабада, представленную двумя конкурирующими между собой газетами 'Асхабад' и 'Закаспийское обозрение', в которых помимо петербургской и ревельской периодики он публиковал целый ряд своих очерков и статей, связанных с Востоком.

По поручению начальника Закаспийской области В.Ян на приобретённом им золотисто-рыжем ахалтекинце Италмазе в сопровождении лишь старого проводника Шахназара пересёк Каракумы, проверив состояние колодцев на караванном пути из Ашхабада в Хиву. Дважды В.Ян удостоился приёма у хивинского хана, передав ему просьбу усилить борьбу с контрабандой. Позднее, в 1903 году он проводил обследование экономического состояния аулов Ашхабадского уезда и, в частности, поднял вопрос об открытии в Ашхабаде ремесленного училища для мальчиков-туркмен. Входя в состав 'Саранчевого комитета', выявлял и руководил уничтожением очагов саранчи в прикопетдагской полосе.

В марте 1902 года, вскоре поле приезда, В.Ян в составе группы чиновников и профессора Московского университета, военврача Н.В.Богоявленского сопровождал Суботича в его поездке к прокажённым на полуостров Челекен, остров Огурчинский и другие острова, где они жили. Об этом он опубликовал несколько очерков, способствовавших проведению ашхабадской общественностью под руководством самого генерала и его супруги акции по оказанию помощи несчастным. Вообще, боевому генералу Суботичу, которого Ян характеризует, как высоко порядочного и либерального человека, в 'голубых далях Азии' уделено немало строк.

В.Ян оставил целый ряд интересных зарисовок быта и нравов обитателей Ашхабада и некоторых других мест Туркмении, а также Хивы. Он рассказал о встрече у Атрека с более, чем двухметровой коброй, которая позднее была убита и привезена в Ашхабадский музей; нападении огромного варана и кабана-секача во время путешествия в Хиву; награждении его золотой звездой - 'Орденом столичного города благородной Бухары' проезжавшим в Петербург через Ашхабад бухарским эмиром и т. п.

Но особое место в воспоминаниях Яна о туркменском периоде занимает осуществление его давней мечты - поездки в Персию. Мечта эта уводила будущего писателя ещё дальше - в Афганистан и Индию, куда он, однако, из-за противодействия англичан попасть не смог. Поездка, в которой Ян был оформлен как журналист, началась в ноябре 1903 года при новом начальнике Закаспийской области генерале Уссаковском. В.Ян вместе с молодым американским геологом и географом Эльсворсом Хэнтингтоном, приехавшим в мае 1903 года в Туркмению с экспедицией Р.Помпелли, двумя джигитами-охранниками - весёлым туркменом Хиваклычем и мрачным афганцем Мерданом (Хэентингтон взял с собой переводчика с персидского и туркменского - Курбана и русского поселенца молоканина - Михаила) тронулся в путь. Караван из трёх верблюдов двигался вдоль персидско-афганской границы. Во время этого четырёхмесячного путешествия случалось разное.

Однажды, потеряв тропу, Ян с джигитами оказывается в кочевье Биби-Гюндюз, правительницы сохранившего черты матриархата племени Машуджи , кочевого народа люти. Биби-Гюндюз показала ему указ-фирман на древнегреческом языке, якобы, выданный в своё время правительнице люти самим Александром Македонским. Именно этот и некоторые из других эпизодов этого путешествия послужили Яну в дальнейшем сюжетами для увлекательных, художественных произведений.

Размышляя о судьбах былых цивилизаций, о которых свидетельствовали многочисленные развалины древних городов и крепостей, которые Ян встречал во время своих поездок по Туркмении, Хивинскому ханству, Персии и другим регионам Востока, зародили в нём желание написать о ком-либо из великих 'потрясателей вселенной', завоевателей и разрушителей этих цивилизаций. И, прежде всего, ему вспомнилось имя Чингиз-хана, чьи орды в начале ХШ века серьёзно изменили ход истории и жизнь народов Средней Азии, Древней Руси и ряда других регионов. Символической в этом плане оказалась новогодняя ночь на 1904 год, который Ян и его спутники по путешествию встретили в персидской пустыне. В эту ночь будущему создателю знаменитого романа приснился сам Чингитз-хан, с которым у него состоялась непростая беседа. Образ увиденного во сне грозного завоевателя Ян даже отразил в сделанном им рисунке. Вещий сон окончательно укрепил его в намерении писать о Чингиз-хане. Однако, осуществить это намерение в силу различных причин ему удалось лишь через 30 лет. К слову, роман 'Чингиз-хан' в 1942 году был удостоен Государственной премии 1 степени.

Весной 1904 года В.Ян покинул Ашхабад, чтобы отправиться военным корреспондентом на фронт в Манчьжурию, так как уже несколько месяцев шла война с Японией. Больше побывать в Туркмении ему не довелось. Но туда вернулись его книги, в том числе 'Голубые дали Азии', переведённые на туркменский язык.

Ашхабадский период В.Яна пришёлся на самое начало ХХ века. Поэтому закономерно, что именно его имя открывает список кратких очерков сборника 'Туркменистан: Выдающиеся люди ХХ века', изданного Посольством Российской Федерации в Туркменистане в 2002 году. Он посвящён тем выдающимся людям, кто в прошлом веке так или иначе был связан с Туркменией, оставил заметный след в её истории и внёс достойный вклад в развитие этого края.





o Ян Василий Григорьевич - псевдоним;

Настоящая фамилия - Янчевецкий Василий Григорьевич

Дата рождения: 23 декабря 1874

Место рождения: Киев, Россия

Дата смерти: 5 августа 1954

Место смерти: Звенигород, Россия

o Ян Василий Григорьевич - русский советский писатель. Родился в семье учителя: его отец происходил из семьи волынских священников, после семинарии и университета преподавал в гимназии латинский и греческий языки.

o В. Ян окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1897).

o Впечатления от двухлетнего путешествия по России легли в основу книги 'Записки пешехода' (1901).

o В 1901-1904 гг. служил инспектором колодцев в Туркестане, где изучал восточные языки и жизнь местного населения.

o Во время русско-японской войны - военный корреспондент Санкт-Петербургского телеграфного агентства (СПА).

o После чего, в 1906-1913 гг., преподавал латинский язык в 1-й петербургской гимназии, где из числа гимназистов в 1910 г. создал один из первых скаутских отрядов 'Легион юных разведчиков'.

o С осени 1910 г. выпускал журнал 'Ученик'.

o В 1913 г. работал корреспондентом СПА в Турции,

o в 1914, с началом 1 Мировой войны, - военный корреспондент СПА в Румынии.

o После революции, в 1918 г., оказался в Сибири у белых, затем - в Урянхае.

o В 1923 году приехал в Москву.

o В 20-е гг. XX в. публиковал в основном исторические и приключенческие рассказы.

o С 1927 г. под псевдонимом 'В. Ян' печатал историко-краеведческие статьи о Туркестане в журнале 'Всемирный следопыт'.

o 1931-33. Также популярностью пользовались исторические повести 'Финикийский корабль' (1931), 'Огни на курганах' (1932), 'Молотобойцы' (1933).

o 1939-54. Главное сочинение писателя - историческая трилогия 'Нашествие монголов', в которую входят романы 'Чингис-хан' (1939), 'Батый' (1942), 'К "последнему морю"' (вышел в 1955, после смерти писателя в 1954.).

o 1942. Государственная премия СССР - романы 'Чингис-хан', 1939; 'Батый', 1942;

o 'К 'последнему морю'', изд. 1955.




Василий Григорьевич ЯН

ГОЛУБЫЕ ДАЛИ АЗИИ

(ЗАПИСКИ ВСАДНИКА)

ОТРЫВОК





I. 'К ДАЛЕКИМ ГОРИЗОНТАМ'

5. КАПИТАН ЙОМУДСКИЙ И МЕРГЕН-АГА

Интересное знакомство было у меня с большим знатоком Туркмении капитаном Н. Йомудским, рассказывавшим о своих предках, туркменских вождях и ханах, автором нескольких изданных на русском языке книг о прошлом туркменского народа. Йомудский не мог смириться с приниженным положением своей родины и мечтал о том времени, когда Туркмения расцветет, станет свободной. У него были свои причудливые фантазии. Как-то в совместной поездке верхом Йомудский вывел меня на вершину отрога огромной скалы, возвышавшейся над песками, откуда открывался далекий вид в глубь пустыни, и сказал, что "из этой скалы нужно высечь фигуру наподобие египетского сфинкса, лежащую и приподымающуюся. Она будет символизировать спящую и пробуждающуюся Туркмению, глядящую на запад...".

Конечно, капитан хан Йомудский представлял себе Туркмению свободной лишь в привычных ему патриархальных общественных формах, ему не могло и присниться, чем стала его родина через два-три десятилетия.

Вскоре меня познакомили еще с одним "старым закаспийцем", подполковником Малахием Клавдиевичем Маргания, родом с Кавказа, из-под Сухуми, возможно абхазцем, влюбленным в туркменский народ; туркмены прозвали его "Мерген-Ага" (охотник-начальник). В молодости он служил солдатом в отряде Скобелева и отличился в знаменитой битве при Кушке , за что получил офицерский чин и Георгиевский крест. Теперь он был полным георгиевским кавалером - его грудь украшали солдатские и офицерские Георгиевские кресты. Маргания - Мерген-Ага - командовал одним из кавалерийских туркменских дивизионов. Он заботился о породе, красоте, подборе масти коней своих джигитов, и на парадах его дивизион отличался особой лихостью и выправкой. Все офицеры дивизиона были туркмены.

До Маргания командиром дивизиона был кавказский князь Алиханов-Аварский, тоже выслужившийся из рядовых и разжалованный в рядовые за убийство офицера на дуэли. Алиханов-Аварский был восстановлен в правах во время Восточной войны за отчаянную храбрость. В битве при Кушке Алиханов-Аварский командовал тем туркменским дивизионом, который был составлен из всадников, недавно дравшихся против Скобелева под Геок-Тепе. Как известно, после победы при Геок-Тепе Скобелев предложил всем лихим туркменским воинам перейти на службу России и этим положил основание созданию туркменских дивизионов.
Даже англичане, стоявшие за спиной афганцев в кушкинской авантюре, в описании битвы при Кушке отмечают необычайную смелость туркменских всадников, неудержимой лавиной атаковавших противника, превосходившего их численностью более чем в десять раз .
Мерген-Ага свободно говорил по-туркменски и по-персидски. При пограничных инцидентах его всегда посылали вести дипломатические переговоры с заграничными (персидскими), туркменскими ханами, выполняя директивы начальника области. Жил он в прекрасно устроенном доме с большим садом, со многими комнатами, убранными, как тогда говорили, "по-восточному", где можно было сидеть, подвернув ноги под себя, на коврах, опираясь на подушки. Угощение тоже подавалось на восточный манер - в маленьких чашечках-пиалах, на подносах, без европейских приборов. Здесь всегда можно было встретить останавливавшихся погостить туркмен, приехавших в Асхабад по своим делам.
Про Маргания говорили, что он тайно принял мусульманство. Мерген-Ага вел очень замкнутую жизнь, почти не бывая среди русского общества, и говорил мне, что никогда не ухаживал за русскими красавицами. "Нет никого прекраснее туркменки!.." Действительно, женщин он как будто не замечал, даже самые эффектные и пылкие красавицы Асхабада были бессильны сделать его своим поклонником. Но у Маргания была тайная любовь, о которой мало кто знал, - богатая вдова-туркменка, жившая самостоятельно, имевшая в степи свой аул, лошадей, скот. Иногда Малахий Клавдиевич исчезал из Асхабада, обычно уезжая на охоту в горы Копетдага, и во время этих поездок тайно посещал одинокое туркменское кочевье. Эти посещения были большой редкостью, так как вдова, видимо, отличалась свободолюбивым и беспокойным характером, постоянно кочевала по Каракумам,
лишь изредка разбивая свою кибитку вблизи Асхабада. Носивший небольшую черную бороду, стриженную лопаточкой, стройный, высокий, с некоторой полнотой, но очень гибкий, зимой в черной, а летом в белой черкеске с серебряными газырями, Маргания умел держаться со всеми, в том числе с начальниками, с величественным и в то же время вежливым достоинством, а со своими немногочисленными друзьями был прост и сердечен. Мерген-Ага был замечательным знатоком лошадей, и особенно кровных
туркменских пород, славнейших родов и разных мастей. Иногда он проезжал через город на любимом гнедом жеребце, способном легко нести богатырское семипудовое тело седока, а сзади ехали конюхи, ведя в поводу еще двух жеребцов - золотисто-канареечной масти и вороного.
Мы с ним сдружились после того, как Мерген-Ага увидел, что я полюбил Среднюю Азию и мечтаю приобрести туркменского жеребца. Когда я приехал в этот казавшийся мне сказочным городок-крепость на границе пустыни и диких гор, то долго чувствовал себя как в стране, похожей на мир из романов Фенимора Купера и Майн Рида. И первое, о чем я страстно
мечтал, - это иметь дивного верхового коня, самому ухаживать за ним и странствовать на нем в далеких поездках по пустыням и горным ущельям. Но Мерген-Ага говорил мне: "Не торопись покупать коня. Конь - как родной брат и даже больше. Подожди, я найду тебе первейшего жеребца, золотисто-рыжего или вороного, какой тебе понравится, с широкой грудью, от породистой крови йомуда или поджарого ахалтекинца. Ко мне скоро приедут мои друзья из туркменских кочевий, и я найду тебе коня".
Мерген-Ага сдержал свое слово. С его помощью вскоре я приобрел текинца - золотисто-рыжего Ит-Алмаза (конь-алмаз). А после того - великолепного Моро, чистокровного вороного йомуда. И впоследствии Мерген-Ага не один раз оказывал мне свою помощь и покровительствовал, выручал из затруднительных положений...



III. "ЧЕРЕЗ СЫПУЧИЕ БАРХАНЫ"
1. КАРАВАННОЙ ТРОПОЙ

Поскольку с отъездом генерала Суботича его поручение - посетить Хиву - осталось лишь на словах, не закрепленное приказом, мне пришлось подать формальный рапорт по этому поводу генералу Уссаковскому, где, в числе прочего, в конце ноября 1902 года я так излагал цели этого путешествия: "...Так как те редкие экспедиции в Хиву, например по исследованию старого русла Амударьи, преследовали главным образом свои специальные цели, и уже прошло много лет, как из всего северного района Закаспийской области не получалось, насколько мне известно, обстоятельных и точных сведений, то я обращаюсь с просьбой разрешить мне поездку из Асхабада через пески к хивинским владениям и оттуда на запад до Кара-Бугазского залива, для
составления отчета о современном состоянии этих частей Закаспийской области. Быть может, улучшенные способы сообщения, исправление колодцев, найденные новые источники воды и разные другие мероприятия могли бы помочь туркменскому населению пользоваться всем этим районом, как для пастьбы скота, для сбора лесных материалов, так, вероятно, и для поселений, так как развалины многочисленных крепостей, встречающиеся постоянно по всему пути до Хивы, доказывают о бывшей здесь когда-то возможности даже оседлой жизни в песках..."
Другой официальный повод моей поездки в Хиву был такой.
В Асхабаде жил ишан (мусульманский "святой старец"), прозванный "ишан-шайтаном", так как он, помимо святых дел, хорошо устраивал и дела коммерческие. Этот ишан взял на себя подряд - прочистить колодцы караванной дороги между Асхабадом и Хивой. По мусульманскому поверью, копать колодцы могут только "святые люди", поэтому подряд и был передан "святому" ишану. Однако проезжавшие жаловались на то, что большая часть колодцев обвалилась и воды в них нет. Нужно было проверить состояние колодцев, а также узнать, выкопаны ли новые вместо осыпавшихся. И как ишан выполнил свой подряд?
В "Открытом листе", выданном мне канцелярией, указывалось, что я "командирован начальником области к хивинским владениям для научно-статистических исследований". Я решил пересечь пустыню без конвоя, в сопровождении лишь одного спутника. "От большого конвоя прошу меня освободить, - писал я в рапорте, - так как следуемых мне прогонных совершенно недостаточно для довольствия большого каравана в течение 1 1/2 месяца, а также потому, что, будучи опытным в утомительных и опасных путешествиях, я не боюсь могущих встретиться препятствий; однако я не могу взять на себя ответственность за безопасность назначенного неопытного конвоя..." Ради собственной безопасности я не хотел рисковать жизнью других.
Отправляясь в путь, я взял себе в товарищи старого аламанщика (степного разбойника) Шах-Назара Карабекова, давно бросившего это занятие и теперь урядника туркменского дивизиона, каким командовал Мерген-Ага, отличившегося в битве при Кушке и получившего за подвиг Георгиевский крест, на котором, как бы по особой привилегии для мусульман, изображался всадник - святой Георгий.
Шах-Назар, крепкий сухопарый старик, в своей молодости совершал набеги на Персию и на Хиву, уводил оттуда в полон коней. Он отлично знал караванные дороги и тропы Каракумов и оказался превосходным проводником в наших трудных переходах по пустынной, лишенной корма местности. Все имущество Шах-Назара - конь, винтовка и трубка - было всегда с ним, и он говорил, что они "верные друзья джигита до гроба: конь везет, винтовка бьет врагов, трубка веселит сердце. И все трое молчат. А женщина - не может не говорить с утра и до ночи...".
Мы продвигались верхом: я - на недавно приобретенном рыжем Ит-Алмазе, Шах-Назар - на поджаром вороном жеребце текинской породы. За каждым из нас в поводу шла вьючная лошадь, несшая бурдюки с водой, снаряжение и провиант. Перед отправлением в поход мне казалось, что я достаточно тщательно к нему подготовился. Но это было мое первое дальнее путешествие по пустыне и оно принесло несколько сюрпризов, уроки которых я усвоил на всю жизнь. Караванный путь из Асхабада в Хиву мог называться дорогой весьма условно. На нем не было никаких признаков того, что обычно присуще дороге: ни дорожного полотна, колей от колес, следов копыт верблюдов, подков коней, ни опознавательных или измерительных знаков, указателей направления, столбов или камней.
Вначале я не мог понять, чем руководствуется Шах-Назар, уверенно направляя наших коней от одного колодца к другому и действительно находя в пустыне эти единственные искусственные сооружения на дороге. Окруженный волнообразной линией неразличимых между собой песчаных барханов, под солнцем, высоко и неподвижно висевшим весь день над головой в центре небосвода, Шах-Назар спокойно и уверенно двигался вперед, то подымаясь, то спускаясь по склонам бесчисленных застывших волн песчаного моря, простиравшихся до горизонта, а за ним следовали я на Ит-Алмазе и вьючные лошади.
Удивительное чутье в сочетании с острой наблюдательностью и огромным опытом помогали Шах-Назару безошибочно ориентироваться в однообразной пустыне.
Не имея часов, Шах-Назар всегда знал время суток, без компаса определял направление стран света, без карты точно знал, где находится, и там, где я не видел ничего, кроме расплывающейся в знойном мареве волнистой линии песков, он на огромном расстоянии замечал - белеющие кости павшего верблюда, редкие заросли корявого саксаула, темную полосу глинистого такыра, бывшие для Шах-Назара указателями, подтверждавшими правильность его пути. Шах-Назар никогда не задумывался над поисками дороги, и расспрашивать его, как он ее находит, было, в его глазах, странное занятие. Наоборот, он удивлялся тому, как это я не вижу дороги, такой ясной для него самого.

Мы выехали из Асхабада в начале марта 1903 года, когда пришла весна, Каракумы покрылись коврами цветущих лиловых ирисов и малиновых тюльпанов, а в песках кое-где зеленела трава. Путь наш оказался трудным, дважды подымались песчаные бураны, а один раз даже выпал густой снег. Колодцы должны были находиться на расстоянии дневного перехода, примерно в двадцати - тридцати километрах один от другого, но в действительности все оказалось не так, как это было помечено на карте.
Одни колодцы исчезли под грядами двигающихся песков, другие обрушились или пересохли так, что нам приходилось по двое-трое суток рассчитывать лишь на скудный запас воды в своих бурдюках. Большинство уцелевших колодцев было накрыто сооружениями купольной формы из ветвей саксаула, обмазанных глиной, куда вход закрывался хворостяной плетенкой. Такой же плетенкой накрывалось устье колодца. Очень глубокие и узкие, до двадцати метров глубиной и около метра в диаметре, колодцы изнутри были оплетены, наподобие корзинки, ветвями саксаула.
Трудно было определить, что сделал "святой ишан" для расчистки колодцев; с той поры, как он получил подряд на эту работу, прошло несколько лет, и колодцы находились без всякого присмотра. Их состояние теперь зависело от случая, природы, путников. Но было несомненным то, что они лишь частично пригодны и нуждаются в серьезном ремонте. Воды в них было мало, при доставании ее кожаными складными ведрами вода быстро замутнялась, и надо было долго ждать, пока она наберется вновь.
С сильным привкусом, солоноватая и горьковатая, отдающая затхлостью, а то и падалью, от попадавших в колодец змей, ящериц, сусликов и других степных зверьков, нам, изнуренным жаждой и зноем, эта вода тогда казалась слаще "струй горного потока"...



2. АЛЧНОСТЬ АЛЛА-НИЯЗА

Я помечал наш путь на карте и через несколько дней пути обратил внимание на то, что начиная с одного пункта дорога дальше идет как бы по дуге большого круга диаметром примерно в два-три перехода, и указал на это Шах-Назару. Мой спутник объяснил, что есть старая, заброшенная дорога, соединяющая
концы этой дуги напрямик, словно тетива, стягивающая концы согнутого лука, но уже много десятилетий караваны по ней не ходят, - "есть там несколько колодцев, но вода в них дурная, отравленная. Если верблюд, лошадь, человек попьют из этих колодцев, у них раздуваются животы, они чернеют и умирают в
жестоких мучениях..." На ночном привале Шах-Назар рассказал печальную историю гибели этих
колодцев.


"...Много лет назад недалеко от этих мест в зимнюю пору разбивало свои кибитки кочевье обширного и богатого туркменского рода хана Алла-Нияза, откуда происходил и Шах-Назар. На лето кочевье уходило к пастбищам в предгорьях Копетдага, где жара не так сильна, много воды, корма для скота,
хорошая охота.
Отец Шах-Назара погиб в перестрелке с персами при одном из набегов, мать умерла от поветрия черной оспы. Шах-Назар вырос сиротой в кибитке Алла-Нияза. Он помогал пасти баранов, следил за лошадьми, чистил оружие, сопровождал в походах.
Так продолжалось из года в год. Кочевье Алла-Нияза быстро богатело. Почти каждую осень, перед тем как вернуться в пустыню, Алла-Нияз с джигитами отправлялись в набег через горы на персидские селения.
Правда, не все возвращались обратно, иных недосчитывались, другие харкали кровью, но зато у остальных вьючные лошади прогибались под тороками с награбленным добром, в поводу шли красивые кони, а сзади плелись рабы-персы со связанными за спиной руками, бросавшие испуганные взгляды на своих хозяев, и плачущие женщины с распущенными волосами несли маленьких детей в платке за спиной.
Алла-Нияз богател больше всех, но, видно, ему этого было мало, потому что от его алчности произошло великое несчастье для всего племени. Однажды весной в кочевье пришел небольшой караван. Это возвращался из Персии старинный приятель Алла-Нияза, Берды-Бай, постоянно кочевавший со своим родом в низовьях Амударьи. Он возвращался, сидя на великолепном белом арабском скакуне, лошади породы очень редкой и высоко ценимой туркменами, в сопровождении нескольких джигитов. Берды-Бай промышлял не набегами, а торговлей и после удачной поездки в Мешхед вез серебряные краны, персидские шелка, териак, сахар, другие товары.
С первого взгляда Алла-Нияз влюбился в арабского скакуна и стал просить Берды-Бая продать ему белого красавца за любую цену. Берды-Бай отказался наотрез, объяснив, что жеребец ему нужен на племя, и предложил в знак старой дружбы подарить Алла-Ниязу лучшего жеребенка из первого же приплода от
белого скакуна. Утром караван Берды-Бая ушел, а через несколько часов после того Алла-Нияз в сопровождении двух самых верных джигитов уехал на охоту. Вернулся Алла-Нияз лишь через три дня, один, левая рука была перевязана оторванной полой халата, а в поводу за ним шел белый арабский скакун.

"Берды-Бай передумал, продал мне жеребца, - объяснил Алла-Нияз сбежавшимся людям, - а мои джигиты поехали с Берды-Баем в Хиву, они скоро вернутся..." Сообщив это, он приказал сворачивать кибитки и объявил, что "утром уходим к персидским горам...", затем скрылся в своей кибитке. Женщины подхватили под руки и увели завопивших жен обоих джигитов, но никто не осмелился перечить главе рода. Однако все переглянулись и опустили взоры, поняв, что Алла-Нияз уходит в горы раньше срока не случайно...
Ночью собаки сбежались на окраину кочевья и лая умчались в степь. Потом они вернулись, кроме нескольких оставшихся в степи и жалобно завывавших. Несколько юношей пошли в степь на далекий вой собак. К утру они нашли на склоне бархана голого, покрытого кровью, потом и землей, умиравшего от ран
джигита, за которым по пескам тянулся кровавый след. Умиравший был одним из двух джигитов, сопровождавших Алла-Нияза. Он хрипел, выплевывая кровавую пену, и умер на руках своих родичей, не сказав ни одного слова. Всех поразило, что он был прострелен в спину и жестоко изрублен.
Наутро все мужчины во главе с Алла-Ниязом помчались в степь по кровавому следу. Он привел к разрытой могиле в песках, где нашли второго джигита, тоже застреленного и зарубленного.
Алла-Нияз сказал, что это убийство мог совершить только Берды-Бай и его караван. Но напрасно искали туркмены по окрестным холмам и тропам караван Берды-Бая. Он пропал бесследно, словно погрузившись в песчаную пучину. Алла-Нияз торопил с уходом в горы. Все чувствовали, что за этой трагедией кроется тайна, но такова была сила власти Алла-Нияза, что и тут никто не посмел его ослушаться. Джигитов похоронили, и кочевье ушло к персидским горам.
А зимой того же года, когда племя, возвратившись в прежние места, раскинуло кибитки, ночью, когда все спали, внезапно на кочевье напал хорошо вооруженный отряд. Джигиты из рода Берды-Бая беспощадно вырезали всех мужчин кочевья Алла-Нияза, включая стариков; женщин и детей взяли в полон, немногие
уцелевшие разбежались по пескам. Все ценное имущество погрузили на верблюдов и лошадей, кибитки и все остальное сожгли. Трупы сбросили в колодцы и разрушили их. Все это произошло быстро, и в ночной резне погиб Алла-Нияз. Шах-Назара с другими юношами племени продали в рабство на невольничьем
рынке в Хиве. Влачась с деревянной колодкой на шее и руками, связанными за спиной, позади конного отряда, подкалываемый острыми пиками, глотая пыль и песок, поднимаемый копытами, Шах-Назар узнал причину ужасного уничтожения его рода.
Оказывается, стоустая молва донесла известие о пропаже каравана Берды-Бая и до устья Амударьи. Сыновья Берды-Бая с джигитами отправились на розыски. Долго они не могли ничего обнаружить, пока не обратили внимание на то, что одна группа колодцев в районе исчезновения каравана Берды-Бая обвалилась, пересохла, ее стали огибать другие караваны, продвигаясь по цепочке иных колодцев. В этом богатом землетрясениями районе обвал колодцев не редкость. Все же сыновья Берды-Бая проехали к заброшенным колодцам, действительно обвалившимся, и, хотя они умирали от жажды, не поленились их отрыть и очистить. На дне одного колодца нашлись трупы Берды-Бая и его джигитов, застреленных и зарубленных. Однако лошадей и верблюдов каравана, его вьюки и мешки с кранами найти не удалось. Сыновья Берды-Бая похоронили джигитов в песках, а труп отца отвезли в родное кочевье. Потом один из сыновей, прихватив побольше воды на "заводной" лошади, вернулся к месту гибели каравана. После долгих поисков в песке, отрытом из колодца с трупами, нашлась роговая пуговица с серебряной насечкой, а еще прежде из одного трупа была извлечена засевшая в лопатке пуля нарезной винтовки английской работы; все признали, что пуговица и пуля принадлежали Алла-Ниязу, и была объявлена кровная месть...
"Так, из-за алчности Алла-Нияза, - говорил Шах-Назар, - я стал рабом одного хивинского кузнеца. Долго я бил молотом по наковальне, пока мне, уже ставшему взрослым мужчиной, удалось перерубить цепи на ногах и бежать в пустыню, где, на счастье, я не погиб, а - хвала Аллаху! - остался жив, подобранный проходившим мимо меня караваном...

А те колодцы стали называть Аджи-кую (Горькая вода), так как вода в них сделалась непригодной для питья. С той поры колодцы заброшены и караваны их
огибают..."

V. ЖИЗНЬ УШЛА ОТСЮДА

1. АМЕРИКАНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Ко времени нашего возвращения в Асхабаде произошли две "сенсации".

Приехала семья генерала Уссаковского, его маленькая жена, урожденная Неплюева, дочь основателя Оренбургского кадетского корпуса, и с ней три дочери. Судя по газетным заметкам, две старшие дочери отличались как наездницы на "конкур-иппик" в Петербурге. Старшая, Елена, была роковой для сердец многих молодых людей, любила одиноко разъезжать на кобылице английской породы по равнине близ Асхабада и с отчаянной смелостью брала опасные барьеры. Вторая, "Звездочка", была замужем за французским офицером, жила во Франции и приезжала к родителям погостить. Младшая, Мума, славилась как пианистка и, кроме того, везде появлялась с фотографическим аппаратом. Прибыл также новый начальник штаба Уссаковского генерал Неелов со своей женой-спириткой, немедленно занявшейся устройством спиритических сеансов и заразившей этим модным тогда увлечением все асхабадское "общество".

Другой "сенсацией", более серьезного свойства, был приезд в мае 1903 года в Асхабад американской геологоархеологической экспедиции научного института миллиардера-филантропа Карнеги. Газета "Асхабад" писала тогда, что экспедиция прибыла "...по рекомендации министерства земледелия и государственных имуществ для научных исследований Копетдага, Гаудана, Хайдарабада, Карши и Термеза...

Главный штаб по ходатайству посла США просил о содействии экспедиции, но с воспрещением раскопок и вывоза археологических ценностей...". Возглавлял экспедицию Рафаил Помпелли, не ученый, а предприимчивый делец, приехавший со взрослым сыном. Возможно, поиски нефти или иных полезных ископаемых были действительной причиной прибытия этой экспедиции. Генерал Уссаковский принял американцев весьма радушно, обещал им всяческое содействие, а мне, как знающему английский язык, поручил состоять при экспедиции.

Помпелли рассказывал, что его "снова потянуло в Россию", так как в юности он уже был в Сибири с какой-то научной экспедицией, оставившей у него "приятные воспоминания". Научным руководителем экспедиции и правой рукой Помпелли был профессор Дэвис, известный американский ученый, автор капитального руководства по геологии, принятого тогда для преподавания во всех университетах Соединенных Штатов. Дэвис поднимался на горы Копетдага и впоследствии представил Уссаковскому доклад о своих наблюдениях с картой горных пород, разрезами гор, указанием геологического строения Копетдага. Ассистентом Дэвиса был молодой геолог Эльсворс Хентингтон , позже прославившийся поездками в Тибет, на развалины Пальмиры, в Малую Азию, где ему посчастливилось открыть несколько разрушенных и засыпанных песками городов, и многими другими путешествиями и научными исследованиями.

Он рассказывал, что его старший брат служил в Константинополе. Эльсворс одно время жил у брата и получил первоначальное образование в армянском монастыре, расположенном около озера Ван, в Турции, где было американское училище, подготовлявшее миссионеров. Брат Эльсворса был тогда директором американского "Роберт-колледжа", где воспитывались дети из наиболее состоятельных семейств Турции. Окончив училище, Эльсворс отказался от миссионерской деятельности, вернулся в Америку, где бедствовал, служил в какой-то фирме, занимавшейся постройкой железных дорог, и в то же время готовился к поступлению в университет. Он сумел поступить в него и затем, пройдя с отличием курс наук, выдвинулся своими способностями и интересными работами по геологии. Однако школа в Ване дала Эльсворсу хорошее знание армянского языка, что не раз выручало его в будущих путешествиях, где он повсюду встречал армян, рассеянных по свету, помогавших ему в трудные минуты. После первой же встречи с Еленой Уссаковской Эльсворс в нее безумно влюбился и не раз говорил мне, что нашел в Елене идеал своей будущей жены и был бы счастлив на ней жениться, но не решается в том открыться девушке. К тому же он "пока еще беден".

В экспедиции Помпелли был еще один выдающийся профессор, итальянский археолог, указавший на холм высотой десять - пятнадцать метров, на котором стоит полуразвалившаяся мечеть в Аннау , как на место, где можно найти интереснейшие археологические древности. Экспедиция Помпелли вскоре уехала, но в начале 1904 года вернулась и занялась раскопками возле Аннау. "Закаспийское обозрение" сообщало, что разрешено "...производство в Закаспийской области раскопок североамериканцу Помпелли в течение 1904 года... Для наблюдения прикомандирован профессор В. В. Бартольд и его помощники, они составят списки найденного и обеспечат охрану... Все предметы останутся в России. Помпелли разрешено описание, зарисовки и издание труда о раскопках в Аннау".

Была проведена траншея через холм и несколько курганов. Со всей научной тщательностью археологи углубились в землю, и были найдены несколько слоев поселений разных культурных эпох и могила древнейшего периода человечества. "Американским геологом Р. Помпелли принесена в дар областному музею богатая коллекция предметов домашней утвари и древних орудий, собранных в развалинах крепости Аннау", - писала газета "Асхабад".

Эти раскопки Помпелли были новым вкладом в изучение истории Средней Азии. Институт Карнеги напечатал в роскошном издании отчет об экспедиции, а мне тогда было досадно, что эти открытия сделали американцы (с участием В. В. Бартольда, впоследствии академика), а не мы, русские, самостоятельно.



2. "НА СВОЙ СТРАХ И РИСК"

С Эльсворсом Хентингтоном мы были почти одних лет, получили одинаковое по степени и близкое по специальности образование, оба были холостяки, только начинали свою жизненную карьеру, оба мечтали о путешествиях и быстро сблизились. Мы решили вместе пересечь великую соляную пустыню в центре Ирана и проехать по Персии и Афганистану, вдоль персидско-афганской границы - к Индии.

С первых дней своего прибытия в Среднюю Азию и с началом поездок по ней я стал готовиться к задуманному далекому путешествию - через Персию и Афганистан - к Индии. Еще в Лондоне, затем в Петербурге и Асхабаде я изучал страны, через какие намечал проехать. По собранным материалам я написал и опубликовал тогда несколько статей об Афганистане, напечатанных в газетах "Асхабад" и петербургском "Новом времени".

Перед отъездом генерала Суботича на Дальний Восток, в ноябре 1902 года, я подал ему рапорт с просьбой о командировании в Персию и Афганистан и обоснованием целей своего замысла, где писал, что "главной моей целью изучения остается Афганистан и знакомство с народами, его населяющими, в политическом, этнографическом и других отношениях" .

"Основательно познакомившись с литературой русской и иностранной об Афганистане, изучив его досконально теоретически, я бы желал, возможно, ближе ознакомиться с этим государством практически, как для того, чтобы представить научные труды относительно современного состояния Афганистана, так и равно для того, чтобы оказаться полезным правительству в случае дипломатических, торговых или иных сношений с Афганистаном...

Из многочисленных расспросов лиц, имевших сношения с афганцами, а также из расспросов самих афганцев, постоянно прибывающих в область, я убедился, что обаяние русского имени настолько велико, что, если только проехать пограничную черту, где не пропускаются русские подданные, можно проехать русскому человеку через весь Афганистан, не встретив никакого противодействия. Поэтому план моей поездки состоит в том, чтобы избежать встречи с афганскими отрядами в пограничной черте, далее вполне открыто в европейской одежде проехать до Кабула. Если же афганские власти меня и арестуют, то все-таки часть моего плана будет выполнена, так как мне удастся побывать внутри этого замкнутого государства и увидеть его современную жизнь. Начать поездку я бы полагал либо из Персии, либо из юго-восточной части Бухары и, делая возможно большие переходы, проникнуть как можно дальше в глубь страны, надеясь на дальнейшие счастье и удачу..."

Генерал Суботич представил в копии мой рапорт Туркестанскому генерал-губернатору Иванову со своим ходатайством об удовлетворении просьбы. В ответном письме из Ташкента генерал Иванов писал: "Мне очень симпатично сообщенное вашим превосходительством намерение губернского секретаря Янчевецкого отправиться в Афганистан для ознакомления с этой страной, и желал бы, чтобы г. Янчевецкий осуществил это намерение на свой страх и риск, но... я затрудняюсь дать разрешение ему отправиться туда без предварительного согласия г. военного министра, вследствие чего ходатайство этого чиновника я вместе с сим представил его высокопревосходительству..."

В декабре 1902 года в Асхабад поступила телеграмма из Петербурга от военного министра: "На поездку на свой страх Янчевецкого согласен..." Таким образом, еще в конце 1902 года вопрос о моей поездке к Индии решился положительно и можно было приступать к реализации замысла. Однако без малого лишь через год сложившиеся обстоятельства позволили воплотить мечту в жизнь. Своими планами я делился с Хентингтоном, и осенью 1903 года мы вместе приняли сложное решение: совершить научное путешествие в Персию и оттуда (это облегчало бы нашу задачу) попытаться вблизи Сеистана проникнуть в Афганистан и проехать к Индии...

Поэтому в августе 1903 года я подал одновременно два рапорта, один о поездке в Персию, другой - конфиденциальный - о поездке в Афганистан и в Индию. Вследствие отсутствия дипломатических отношений России с Афганистаном, с целью избежать излишней огласки нашей экспедиции и ее маршрута, в приказе и документах о моей командировке указывалась только Персия. Остальное, то есть Афганистан и Индия, относилось на мой "страх и риск"...

Было известно, что я сотрудничаю в петербургских газетах, и Уссаковский отпустил меня в эту поездку как журналиста - "без расходов от казны, с сохранением содержания"; поэтому для меня снаряжение в экспедицию было очень затруднительно - денег у меня было в обрез. Я получил триста рублей командировочных и свое содержание за три месяца вперед - триста рублей (позже командировку продлили еще на месяц) - и должен был рассчитывать только на эту сумму, а все расходы с Хентингтоном, получавшим крупные денежные переводы из-за океана, мы делили пополам.



3. НАШ КАРАВАН

В нашей экспедиции было шесть человек. Три верблюда несли бурдюки с водой, вьюки с провиантом и походным снаряжением, складную палатку и войлоки, на которых мы спали. У Эльсворса еще были с собою привезенные из Америки складные кровать, стул, стол и ванна, какими он пользовался при каждом удобном случае, бывавшем весьма редко, и это сердило моего американца.

Меня сопровождали два джигита, прикомандированные Маргания: молодой веселый туркмен Хива-Клыч и мрачный старый беглый афганец Мердан. Живший раньше в Герате, Мердан застал свою жену с любовником и зарезал обоих. Поэтому постоянные думы о волосяной петле, ожидавшей его в Афганистане, делали Мердана молчаливым и хмурым спутником. А Хива-Клыч, наоборот, сбежал от четырех надоевших ему жен и был постоянно весел.

Хентингтон нанял себе в помощники туркмена-переводчика Курбана и русского молоканина Михаила, хорошо знавшего персидский и туркменский языки, отличного охотника, постоянно снабжавшего нас в пути подстреленной дичью и учившего Эльсворса русскому языку.Михаил сам напросился в нашу экспедицию, сказав мне по секрету, что он очень страдает в своем молоканском селении из-за того, что его жена объявлена "богородицей", и потому какой-то молоканский проповедник, считавшийся у них "святым апостолом", жалует ее своим вниманием...

Экспедицию сопровождал еще пес Трезорка, долгое время живший у меня маленький белый фокстерьер, бежавший впереди, а иногда отдыхавший в пути, лежа между горбами вьючного верблюда, и усердно охранявший спящий караван по ночам, будя путников отчаянным лаем при чьем-либо приближении. Хентингтон, вздыхавший в пути о "прекрасной Елене", всегда очень тщательно вел дневник в специальных тетрадях с копировальной бумагой. Копии записей он при первой возможности посылал в Бостон, своему отцу, так что потеря дневника в пути не была непоправимым несчастьем. Вернувшись в Америку, он опубликовал подробный отчет о нашем путешествии со множеством фотографий и чертежей в книге "Исследование Туркестана" .

Много лет спустя, в советскую эпоху, работая в московской Ленинской библиотеке, я встретил эту книгу, а также обнаружил другую работу Хентингтона - "Пульс Азии"; в приложении к ней были указаны все его научные работы, в том числе и "Исследование Туркестана" ("Соленые озера Персии"), и сообщалось, что Эльсворс Хентингтон - профессор естественной истории Гарвардского университета. Там же были приведены имена его жены (не Елены!) и семи детей. Отец Хентингтона, известный бостонский пастор, воспитал сына своим верным последователем, и Эльсворс был высоконравственен и очень религиозен, никогда не расставался с Библией, напечатанной мелким шрифтом в одном томе карманного формата, и каждый день ее перечитывал. Насколько я успел разгадать его характер, Хентингтон относился к русским, за редким исключением, презрительно, тщательно скрывая такое отношение под напускной вежливостью. По его убеждению, все русские были развратны, нечестны, безбожны, и потому дружить с ними не следовало. Вообще мы, русские, были для него нацией "второго сорта", а "первоклассными людьми" являлись сперва американцы, а затем англичане. Достоинства русских Хентингтон предпочитал не замечать, говоря, что "русские - азиаты, обладающие всеми недостатками, характерными для азиатских народов". Меня Эльсворс считал недостаточно и религиозным, и серьезным.

Его отношение к "азиатам" особенно проявлялось, когда он сердился. Когда выдержка изменяла Хентингтону, и он начинал кричать, что "в Америке все лучше!", а всех "восточных" людей называл "хэмбог" (обманщик). Для моих отношений с Хентингтоном характерен такой эпизод. Однажды, в середине пути, еще в Сеистане, когда выяснилось, что мои средства кончаются, а новых денежных поступлений в скором времени не будет, я объяснил это печальное обстоятельство Хентингтону и, так как мы продолжали делить все расходы пополам, спросил, как будем действовать дальше. Эльсворс ответил: "Я могу снабдить вас небольшой суммой, достаточной для возвращения в Асхабад. Но дальше по Персии я поеду один...". Мне кажется, что при путешествии двух русских друзей между ними существовала бы более тесная взаимная выручка и поддержка и совместное путешествие не смогло бы прерваться по такой причине. В этом путешествии мы оба относились друг к другу по-товарищески, но в дальнейшем наши пути разошлись. Десять лет позже поездки по Персии, работая корреспондентом СПТА в Константинополе, я написал Хентингтону в Америку и получил вежливо-холодный ответ. На том закончились наши отношения.



4. "АЛЛАХ НАС НЕ ПОКИНУЛ!.."

Караван нашей экспедиции выступил в путь из Серахса в середине ноября 1903 года, намереваясь использовать для путешествия тот осенне-зимний период года, когда после испепеляющей жары летних месяцев в Средней Азии наступает прохладная пора, а ночами подмораживает. Это время наиболее пригодно для людей и животных при дальних экспедициях по пескам и пустынным скалистым местностям.

"Далекий путь заставляет меня быть крайне осторожным", - написал я в Асхабад перед выступлением экспедиции из Серахса. И первые же дни путешествия оправдали эти опасения, развеяв некоторые планы и надежды. Путь по иранской земле начался с Зюльфагара, ущелья, где скрещивались границы трех государств: России, Персии и Афганистана. Оттуда караван направился на юг вдоль персидско-афганской границы. В пути мы придерживались системы, по какой то шли пустынными равнинами, то - иногда - останавливались в редких персидских селениях. Вдвоем с Хентингтоном, я на вороном Моро, а Эльсворс на кауром иноходце, мы часто отъезжали в сторону от каравана, следовавшего намеченным путем, и осматривали местность.

Однажды, сбившись с пути, мы углубились на несколько километров в Афганистан, где нас окружили и задержали афганские крестьяне, поправлявшие арыки. Нас сопровождали только два джигита, а караван по иранской земле продолжал свой путь к ночлегу. Когда стало ясно, что афганцы не намерены нас отпускать, Хентингтон предложил отстреливаться и уходить вскачь. Мердан шептал мне: "Аллах нас покинул! За каждого пойманного русского англичане платят тысячу рупий! У англичан здесь везде шпионы! Придется драться, иначе нас сперва сгноят в клоповнике-зендане, а потом посадят на колья перед дворцом английского резидента в Кабуле!.."

Подумав, я предложил испробовать хитроумную уловку Одиссея и ответил Мердану: "Подожди! Аллах нас еще не покинул. Это мы покинули Аллаха!.." - и приказал Мердану объявить афганцам, что я, великий сархэнг (полковник), прибыл сюда специально как посол, с кем попало говорить не стану, а требую встречи с кем-либо из самых больших здесь начальников! Услышав такую речь Мердана, афганцы ответили, что ближайший афганский ага (начальник) находится отсюда в нескольких километрах - в военной крепости.

"Проводите меня к нему! - приказал я. - И пошлите гонца вперед, чтобы нам приготовили чай и достархан!.."

Несколько афганцев вскочили на лошадей и умчались. Два афганца хотели взять моего коня под уздцы, но Моро, подстрекаемый шпорами, стал так злобно кусаться и брыкаться, что афганцы отбежали, и мы спокойно двинулись дальше. Окруженные конвоировавшей толпой босоногих афганцев, мы приехали в маленькую, глиняную, полуразвалившуюся крепостцу, где уже были разостланы ковры, дымился плов и на костре стояли, подогреваясь, бронзовые кумганы с чаем.

Начальник крепости и пограничной стражи на этом участке границы, старый афганский офицер Абдул-Гамид, высокий, с бородой, наполовину выкрашенной хной, говорил с нами злобно, но вежливо, иногда проводя ладонями по красной бороде: "Как вы осмелились проехать без разрешения по афганской земле? Вы должны знать, что русским въезжать в Афганистан запрещено! Зачем вы приехали?.."

Через переводившего нашу речь Мердана мы объяснили, что это научная экспедиция, один из нас русский, но другой американец, и мы сбились с дороги, так как в этой пустынной местности пограничных знаков нет. Поэтому мы приехали сюда, чтобы нам объяснили, каким путем двинуться дальше, чтобы добраться до Сеистана, а оттуда мы направимся в Белуджистан и в Индию.

Затем я добавил: "Афганцы - храбрые и благородные воины! Они не задержат мирных путников, следующих своим путем, обратившихся к ним за помощью.

Разве афганцы исполняют приказы только инглезов (англичан), а не свои?

Разве они не вольны поступить так, чтобы у путников осталась память об афганцах как о свободолюбивых и великодушных хозяевах?.. Или старый храбрый воин Абдул-Гамид не начальник крепости на своей родной земле?.."

Мердан старательно переводил мою речь, и мне показалось, что суровость Абдул-Гамида смягчилась. Он приказал подавать угощение, пожелал осмотреть оружие путников.

Я протянул ему свою обыкновенную старую солдатскую винтовку укороченного (кавалерийского) образца и попросил показать мне афганское ружье. Абдул-Гамид показал свою винтовку, на ее стволе было выбито английское клеймо. Когда мы приступили к достархану, завязалась беседа, в которой Абдул-Гамид много расспрашивал о России и ее среднеазиатских владениях. Он сказал, что я первый русский, с каким ему приходится вести разговор, и дал понять, что сам он ничего против России и русских не имеет, но, как и другие афганцы, должен выполнять приказы из Кабула своих вчерашних врагов - англичан...

Мы простились дружески. Я оставил Абдул-Гамиду в подарок свои часы, и предварительно съев весь плов (мы изрядно проголодались, плутая в поисках пути), поблагодарив за прием и указание дороги, мы сели на лошадей. Во все время беседы Хентингтон молчал, подозрительно посматривал на Абдул-Гамида и по сторонам, иногда доставал из внутреннего кармана меховой куртки Библию, заглядывал в нее.

Мы отъехали из крепостцы спокойно, понемногу ускоряя шаг коней, перевели их на рысь и пустили вскачь, когда уже смеркалось. За нами, наблюдая, следовало несколько афганских всадников. Достигнув места ночлега своего каравана, где наши спутники уже разбивали лагерь, удивляясь, почему это нас нет так долго, мы услышали издалека знакомый лай Трезорки и дружно возблагодарили "Аллаха, не забывшего нас!"

А некоторое время спустя, достигнув Сеистана, в русском консульстве в Хорасане мы узнали, что капитан пограничной стражи Абдул-Гамид был вызван в Кабул, где подвергся телесному наказанию за то, что отпустил, а не задержал и не доставил в Кабул "дерзких русских путников".



5. НОВОГОДНИЙ СОН

Хентингтон, специально изучавший географию и геологию, во время пути вел записи, делал зарисовки местности, фотографировал окрестности и рассказывал мне о процессе геологических изменений земной коры, объясняя, как произошли пустыни, по каким мы проезжали, почему на них нет жизни. Он говорил, что в течение многих тысячелетий высочайшие горы, некогда существовавшие в Иране, постепенно размывались, образуя пологие холмы и широкие долины, и лишь кое-где оставались невысокие скалы, следы некогда грозных хребтов.

В древние времена восточный Иран был густо населен, имел высокую культуру. Нам постоянно попадались развалины городов, остатки крепостей, следы каналов. По мнению Хентингтона, раскопки в восточной части Персии еще принесут необычайные открытия, обнаружив следы исчезнувших культур, о которых мы до сей поры ничего не знаем. Лишь изредка мы встречали кочевья и небольшие поселения.

Путь шел большей частью по голой, выжженной солнцем безводной пустыне, где лишь иногда на горизонте проносились стада пугливых диких куланов и сайгаков да высоко в небе парили орлы. Почему исчезли те селения, поля, сады и арыки, следы которых мы встречали? Ведь геологические изменения, о каких рассказывал Хентингтон, происходили много тысячелетий раньше и создали благодатную почву для развития жизни, а она, распустившись однажды пышным цветением, исчезла, словно ее и не было...

Останавливались на ночлег мы в открытой степи. Ночью слышались завывания и визг шакалов. Стреножив, напоив и накормив коней, уложив верблюдов, лежа возле тлеющего костра или забравшись в раскинутую палатку, мы мгновенно засыпали, усталые, измученные трудной дорогой.

Вглядываясь в окружающую мертвую пустыню, я невольно думал: "Наверное, и климат здесь раньше был другой. Ведь по этой равнине некогда проходили многотысячные армии Александра Македонского, Чингиз-хана, Тамерлана, других завоевателей. Чем они питались? Где поили вьючных животных и коней? Что принесли они с собой и что после себя оставили?..

Разрушения, смерть, развалины городов и селений, гибель созданной веками культуры, узкую караванную тропу тысячелетней давности - все остальное занесено песком и пылью... Ради чего же воевали эти "потрясатели вселенной"?.."

Новый, 1904 год мы встретили в пустыне, отметив его наступление залпом из винтовок и скромным пиршеством. Эта новогодняя ночь, морозная и тихая, какой начался год, оказавшийся роковым для России, стала знаменательной и для меня. В эту ночь, под утро, я увидел странный сон.

Мне приснилось, что я сижу близ нарядного шатра и во сне догадываюсь, что большой, грузный монгол с узкими колючими глазами и двумя косичками над ушами, кого я вижу перед собой, - Чингиз-хан. Он сидит на пятке левой ноги, обнимая правой рукой колено. Чингиз-хан приглашает меня сесть поближе, рядом с ним, на войлочном подседельнике. Я пересаживаюсь поближе к нему, и он обнимает меня могучей рукой и спрашивает:

"Ты хочешь описать мою жизнь? Ты должен показать меня благодетелем покоренных народов, приносящим счастье человечеству! Обещай, что ты это сделаешь!.."

Я отвечаю, что буду писать о нем только правду.

"Ты хитришь!.. Ты уклоняешься от прямого ответа. Ты хочешь опорочить меня? Как ты осмеливаешься это сделать? Ведь я же сильнее тебя! Давай бороться!.."

Не вставая, он начинает все сильнее и сильнее сжимать меня в своих могучих объятиях, и я догадываюсь, что он, по монгольскому обычаю, хочет переломить мне спинной хребет! Как спастись? Как ускользнуть от него? Как стать сильнее Чингиз-хана, чтобы ему не покориться?.. И у меня вспыхивает мысль: "Но ведь все это во сне! Я должен немедленно проснуться и буду спасен!.."

И я проснулся. Надо мною ярко сияли бесчисленные звезды. Пустыня спала. Наши кони, мирно похрустывая, грызли ячмень. Не было ни шатра, ни Чингиз-хана, ни пронизывающего взгляда его колючих глаз...

И тогда впервые появилась у меня мечта - описать жизнь этого завоевателя, показать таким, каким он был в действительности, разрушителем и истребителем народов, оставлявшим за собой такую же пустыню, как та, где спал наш караван...

Но еще много суждено было мне странствовать, видеть и пережить после этого рокового сна, прежде чем - только тридцать лет спустя, - я смог осуществить эту свою мечту!..



6. ЛЮТАЯ ПУСТЫНЯ

Продвигаясь дальше на юг, наш маленький караван пересек безводную пустыню Дешти-Лут, вполне оправдывающую свое название ("Лут" - означает "Лютая"). В центре восточной части Ирана на сотни километров тянутся ее песчаные равнины, прорезанные невысокими скалистыми горами, покрытые солончаками и редкими мертвыми озерами. На берегу одного такого горько-соленого озера Немексар мы потеряли вьючного верблюда, по уши провалившегося в солончаковую трясину, и сами чудом выбрались из беспощадной западни. Все наши попытки спасти погибавшее животное и вьюки не помогли, и пришлось пристрелить обреченного на ужасную смерть несчастного верблюда, одну из бесчисленных жертв Лютой пустыни. Трудно было представить себе, что в этой суровой местности может теплиться какая-нибудь жизнь. Однако когда, измученные борьбой с трясиной, мы остановились на ночлег у подножия невысокой мрачной голой горы, где из трещины в черной скале слабо сочилась тонкая струйка пресной воды, к нашему костру из темноты вынырнул тощий старик в войлочном белом плаще, с пастушеским посохом, а следом за ним робко подошел мальчик лет восьми с лохматой собакой.

Приняв угощенье и греясь у костра, пастух, посасывая длинную самодельную трубку, рассказал нам много интересного о пустыне. Он не считал ее мертвой и говорил, что такой она кажется только чужеземным пришельцам вроде нас, а для того, кто тут родился, в пустыне есть все, что нужно, - вода, пища, животные и люди. "В этой пустыне живет свободолюбивый кочевой народ Люта, кочующий между Индией и Красным морем. Люди этого народа хорошо знают свою родную землю, где и в какое время года появляется вода в колодцах, побеги растений, и постоянно меняют стоянки своих кочевий. Молодые люта любят подстерегать купцов на караванных путях, а старики пасут баранов, сеют просо и собирают в горах дикие фисташки и миндаль...

У люта есть своя столица - Атеш-Кардэ, затерянная в глубине пустыни и окруженная лабиринтом гор, где постоянно никто не живет, только раз в три года посещают ее "священные камни". Дорогу в столицу знает только "посвященный". Управляет народом Люта женщина, "Правительница народа", при которой действует Совет старейшин. Они тоже в столице не живут, а постоянно кочуют..."

Ночью пастух, мальчик и собака исчезли в темноте так же тихо, как появились, а караван утром двинулся дальше по такой же наводившей уныние и казавшейся нам безжизненной седой солончаковой пустыне с редкими засохшими стеблями ползучих растений, покрытых соляным кристаллическим налетом. Продолжая спускаться на юг, мы вскоре оказались в совершенно первобытных местах, лишенных всяких признаков человека, без дорог, сильно пересеченных множеством скал и глубоких расщелин. Нам стало ясно, что, блуждая между ними, мы потеряли ориентировку, заблудились. Наш проводник, нанятый несколько дней назад в последнем персидском селении, оказался териакешем (опиекуром). Он и раньше внушал подозрение, а тут заговорил о том, что "впереди три дороги, все три плохие, без воды, а на дорогах много карапшик..." Карапшик - "черная кошка", грабитель, разбойник..

Он стал требовать прибавки себе в десять кранов и териак, пояснив, что без опиума не может идти дальше. Получив деньги и опиум, проводник завернул краны в чалму, проглотил коричневый шарик опиума и предложил нам повернуть обратно...

Положение каравана стало опасным. Погибший верблюд унес с собою два бурдюка с водой и часть продовольствия и снаряжения. Кроме этого, на прошлом переходе приступ лихорадки охватил молоканина Михаила, и он почти лежал в седле без сознания, обхватив руками шею своего жеребца. Курбан постоянно ехал рядом с ним, следя за тем, чтобы Михаил не упал с седла. Чем дальше мы продвигались, тем больше убеждались в том, что заблудились. Уже смеркалось, а мы еще не встретили ничего похожего на дорогу или признаки ручья или колодца. Разбивать ночлег на солончаке не хотелось, он не принес бы отдыха ни людям, ни животным. Хентингтон в ярости называл проводника хэмбогом, ругал карту и возмущался, крича о том, что "теперь вся равнина от Зюльфагара до Белуджистана через несколько дней будет знать, что мы простаки, которых может легко обмануть последний териакеш, и все азиаты станут над нами потешаться!..".

Эльсворс опасался и того, что проводник нарочно завел нас сюда, в это дикое место, чтобы передать в руки бродячих разбойников, и требовал продолжать путь, строго идя на юг по компасу. Я же прислушался к совету старого многоопытного Мердана, предложившего повернуть на восток, к афганской границе, туда, где, по его словам, "в предгорьях можно встретить селения и кочевья, туда докатываются горные ручьи. А на юг продолжает тянуться голая безводная пустыня...".

Наши мнения разделились, и мы решили идти дальше разными путями, наметив пункт встречи примерно на сто километров южнее, в расчете попасть туда через три-четыре дня. Если бы встреча не состоялась, то каждый должен был идти на выручку другому. Хентингтон с караваном, проводником, больным Михаилом и Курбаном направились на юг. Когда звон верблюжьих боталов затих вдали, Мердан, Хива-Клыч и я повернули своих коней головами на восток.


7. ПРАВИТЕЛЬНИЦА НАРОДА ЛЮТИ

Первые сутки пути не принесли нам облегчения, но Мердан был уверен в том, что мы найдем воду, и продолжал вести нас на восток. Когда снова спустилась ночь и наши кони вновь пошли чутьем, то спускаясь, то поднимаясь по склонам каменистых холмов, то в непроглядной темноте вдали сверкнул и погас огонек. А где огонь - там люди, вода и пища; и надежда придала нам силы. Подъехав ближе, мы увидели большой костер, вокруг которого двигались, закрывая его пламя, женские фигуры в длинных развевающихся одеждах. Отблески костра освещали несколько черных шатров, распластавшихся, как крылья летучей мыши. Под ноги нашим вздыбившимся коням, давясь хриплым лаем, бросились огромные лохматые собаки. Женщины всполошились, забегали, пронзительно закричали и, подбирая с земли, стали бросать в нас камни.

Когда мы подъехали к самому костру, из темноты выбежал седобородый старик в чалме и, яростно размахивая руками, отгонял нас. Мердан что-то кричал старику по-афгански, а Хива-Клыч пытался объясниться по-персидски и туркменски, но это плохо помогало. Женщины, закрывая рукавами нижнюю часть лица, продолжали визжать. Камень пролетел мимо моего уха, другой ударил в коня Мердана. В растерянности мы попятились, но тут из-за шатров выбежала маленькая смуглая девочка в красной одежде, расшитой звенящими серебряными монетами, что-то крикнула женщинам, и те сразу успокоились. Старик отошел, продолжая ругаться и шипеть. Подойдя к нам, девочка очень быстро заговорила на языке, похожем на персидский.

Хива-Клыч приступил к переговорам, и оказалось, что мы попали в кочевье Машуджи - одного из племен народа Люти, где живут одни женщины, и поэтому мужчинам, а тем более кяфирам (неверным), тут нечего делать. Но в кочевье есть старшина, тоже женщина, - Биби-Гюндюз, она хочет повидать путников и просит нас пройти в ее шатер. Женщины отозвали собак, приняли и увели наших коней. Законы восточного гостеприимства свято соблюдаются всеми народами Азии, и поэтому с той поры, как мы были приняты в качестве гостей в чужом кочевье, нам больше не следовало беспокоиться ни о себе, ни о своих конях. Звеня монистами, девочка повела нас за собой и, приподняв полог, ввела в полутьму одного из шатров, усадила на ковер перед струйкой голубого дымка, дрожавшего над тлеющими углями очага. Немного присмотревшись, мы увидели по другую сторону очага неподвижно сидящую в позе Будды женскую фигуру с опущенными глазами. Это и была Биби-Гюндюз - правительница племени.

Красная шелковая одежда с нашитыми золотыми монетами и украшениями покрывала ее плечи. Голову укутывала шаль, поверх нее надета золотая конусообразная тиара с золотыми подвесками на цепочках. Блики костра освещали красивые застывшие тонкие черты коричневого лица рано постаревшей или очень моложавой женщины, насурьмленные прямые брови, синюю точку над переносицей. На бронзовой шее и груди висело несколько ожерелий крупных изумрудов и бирюзы. Хива-Клыч начал вежливый восточный разговор о здоровье баранов, коней и верблюдов Биби-Гюндюз, о ее здоровье и о здоровье всех женщин ее племени, а потом рассказал о пути нашего каравана через соляную пустыню к границам Индии.

Биби-Гюндюз слушала молча, неподвижно, опустив взор. Услышав, что в экспедиции есть "большой мулла" американец, рисующий горы, она подняла узкие черные глаза и остановила на мне пристальный загадочный взгляд. "Я знала о вашем караване и раньше, - сказала Биби-Гюндюз тихим мелодичным голосом. - Твой товарищ рисует горы, чтобы потом отнять их у тех, кто живет в этих горах? И ты тоже?.. А в Индию вас не пропустят. В Белуджистане стоят большие отряды англичан, они никого не пропускают..."

Я успокоил Биби-Гюндюз, сказав о себе, что я "искатель истины", брожу по свету, чтобы узнать, где и как живут люди и в чем их счастье... Взгляд Биби-Гюндюз немного потеплел. "Так ты дервиш? Дервиш-ференги? Таких я еще не встречала..." И она попросила рассказать ей о моих путешествиях. Услыхав о том, где я побывал, Биби-Гюндюз сказала:

"О! Ты еще очень мало видел, немногое знаешь! Ты еще совсем молодой! Долго тебе еще предстоит ходить и искать, прежде чем ты поймешь, что за счастьем никуда ходить не надо. Оно у каждого народа на его земле. Счастье - в свободе народа, у его родного очага, в его любимом занятии, в кругу его родных и соплеменников!.."

Затем Биби-Гюндюз рассказала о племени машуджи, о том, что свой шатер она раскидывает и на зеленых высокогорных лугах Гималаев, и в желтых песках Аравии. Когда я заинтересовался тем, как это она может так свободно кочевать через границы многих государств, Биби-Гюндюз поведала чудесную легенду о своем племени; в ее правдивость она глубоко верила, а мне этот рассказ показался сказкой.

"В очень древние времена, когда на вершинах здешних гор еще росли кедры, а в рощах щебетали птицы, Искендер Двурогий пересекал со своим войском пустыню Дешти-Лут. Искендер умирал от жажды, а с ним погибало все его войско, не подозревавшее о близости колодцев со сладкой водой. Находившаяся неподалеку в своей столице Атеш-Кардэ правительница свободного народа Люти пожелала увидеть Великого завоевателя, явилась к нему в лагерь и указала Искендеру на ключ сладкой воды. Искендер напоил свое войско, провел ночь в беседах с правительницей Люти, а уходя в поход, оставил ей фирман (указ), разрешающий на вечные времена свободный проход народу Люти по всем землям, через все границы основанного Искендером государства, и освобождающий Люти от налогов и сборов на десять тысяч лет вперед, с одним условием: главой народа всегда должна оставаться женщина. Женщины миролюбивы, не устраивают заговоров, восстаний и не любят войн. В том же году у правительницы родилась дочь, ставшая правительницей народа после смерти своей матери, а от нее произошли все остальные правительницы свободного народа Люти, и Биби-Гюндюз - потомок той правительницы, что провела ночь в беседах с Искендером...

С той поры нигде, ни в одном государстве Азии, не спрашивают у Люти разрешения пересечь границу, и ни один сборщик налогов не осмеливается заглядывать в их шатры..."

Когда я заинтересовался судьбой фирмана Искендера, Биби-Гюндюз сняла с груди и показала большой, висевший на цепочке, серебряный амулет, похожий на початок кукурузы или еловую шишку, сказав, что в нем, передаваемый из рода в род, хранится легендарный фирман. В амулете, открывающемся наподобие медальона, лежал свиток пергамента, высохший и кофейного цвета от времени, испещренный слабо различимыми значками, похожими на древнегреческие буквы. Узнав, что мне знаком греческий язык, Биби-Гюндюз разрешила прочесть и переписать то, что разберу, чтобы потом перевести на язык ее племени.

Женщины, закрывая лица головными платками, принесли восточные сладости и после угощения отвели нас в другой шатер, где уже были сложены наши уздечки, седла и хуржумы, и там мы провели остаток ночи. Часть времени я провел в рассматривании и копировании при слабом свете огонька масляного фитиля, плававшего в глиняной плошке, тех немногих сохранившихся строк, по-видимому, письма "Великому Александру" от его воина, попавшего в плен к скифам после неудачной для македонцев битвы у Яксарта (Сырдарьи)...

Ночью Мердан несколько раз выходил из шатра смотреть наших коней и ворчал, подозрительно оглядываясь, что мы "попали к ворам-цыганам, только и ждущим момента, чтобы нас зарезать и забрать наших коней". До известной степени у него были основания так думать.

С нами ночевал старый мулла, вскакивавший при каждом нашем движении, посылавший проклятия "всем кяфирам!", всматриваясь в нас ненавидящими глазами. Утром те же женщины принесли нам плов с финиками, а затем подвели хорошо выстоявшихся, отдохнувших, накормленных и напоенных, оседланных наших коней. Перед самым отъездом подошла и Биби-Гюндюз. На этот раз на ней не было надето никаких украшений, и внешне она ничем не отличалась от других женщин ее племени. Биби-Гюндюз деловито осмотрела коней, потрогала подпруги, проверила, наполнены ли наши бурдюки, и пожелала счастливого пути. Рядом с ней была так на нее похожая смуглая девочка, встретившая и проводившая нас в шатер Биби-Гюндюз минувшей ночью...

Возвращая амулет со свитком, я не стал разочаровывать Биби-Гюндюз; наоборот, подтвердил древность папируса и, поблагодарив за гостеприимство, пообещал прислать ей точный перевод фирмана Искендера через первых же встреченных нами кочевников-белуджей. Биби-Гюндюз разрешила сделать несколько фотоснимков ее шатров и женщин Люти, я обещал прислать ей и фотографии, конечно, уже из Асхабада; несколько фотографий, сделанных в кочевье женщин машуджи, чудесным образом сохранились до наших дней (В архиве В. Яна.). Так, с невольной помощью проводника-териакеша, завлекшего нашу экспедицию в эти дикие места, на отлете от проторенных караванных троп, я увидел необычайное - побывал в кочевье амазонок племени Машуджи, повидал правительницу свободного народа Люти и "фирман Искендера". Впоследствии эти встречи и впечатления помогли мне написать рассказы "Ватан" и "Письмо из скифского стана".



8. "ЗАДЕРЖАТЬ ДЕРЗКИХ ПУТНИКОВ!"

К вечеру следующего дня в условленном месте встречи, поднимаясь по крутому склону оврага, мы увидели на вершине холма маленькую человеческую фигуру. Хентингтон, сидя на складном стуле, читал свою любимую Библию.

Невдалеке виднелась растянутая палатка, возле нее лежали верблюды и паслись стреноженные лошади, возле костра ходили Курбан и Михаил.

"Все ли благополучно? Отчего вы не в походе?.." - радостно закричал я издали Эльсворсу и галопом поскакал на холм.

"Все отлично... О'кей!.. Но сегодня воскресенье! Как истинный верующий я считаю своим долгом в этот день предаваться отдыху и размышлениям..." - объяснил мой американский спутник. После долгого тяжелого пути мы прибыли в Сеистан. Эта очень болотистая область восточного Ирана, лежащая на кратчайшем пути из Средней Азии в Индию, орошается и затопляется разливами реки Гильменд, теряющейся далее в песках, не добравшись до Персидского залива.

В древнейшие времена Сеистан славился как родина легендарного иранского героя Рустема, был богатейшей провинцией Персии. Он не раз подвергался нашествиям и опустошениям, а в последний раз был разгромлен и начисто ограблен Тамерланом и после того уже не смог оправиться. При посещении Сеистана нашей экспедицией, по этой наполовину заболоченной равнине, пустынной и невозделанной, кочевали воинственные белуджи со своими стадами. Сеистан (или Белуджистан) долго был "яблоком раздора" между Ираном и Афганистаном, пока в 1872 году он не был разделен между ними, конечно, при "посредничестве" Англии. Однако такое искусственное разделение страны, выгодное только "посреднику", никак не смогло устроить единое по национальности население Сеистана, привело к возникновению множества постоянных пограничных инцидентов. В Сеистане мы посетили одного из местных белуджийских ханов и, как водится, "поднесли дары". Хан нас принял радушно и в разговоре за достарханом сказал:

"Я благодарен вам за подарки, но мне нужно другое... Со мной все время воюет мой брат, правитель соседнего округа в Афганистане. Ему тайно помогают англичане - дают оружие. Почему русский царь, такой могучий, не пришлет мне несколько пушек? Я бы тогда справился со своим братом и стал жить в вечной дружбе с русским царем!.."

В Нусретабаде, административном центре провинции, мы были приняты в русском консульстве и узнали, что дальше, через афганский Сеистан* (Белуджистан), к индийской границе (до нее оставалось менее 100 километров!) англичане нас не пропустят. Между тем незадолго до нас несколько немецких путешественников свободно проехали здесь в Индию. В консульстве мы узнали и о том, что англичане, оберегавшие и старавшиеся удерживать в своих руках все подступы к Индии, зорко следившие за каждым русским, направлявшим свои шаги в сторону "жемчужины британской короны", были встревожены и этой нашей экспедицией. Английские консулы получили приказ - чинить нам в пути всяческие препятствия и, если удастся, задержать экспедицию, вероятно потому, что один из ее руководителей был русский! Шайки бродячих разбойников высылались нам навстречу с целью перехватить караван и разделаться с ним в пустыне, навсегда скрывшей бы тайну его исчезновения. Но у меня в пути было правило, по какому, расспрашивая у встречных о предстоящей дороге, я своими вопросами наводил собеседника на ложный след, сам направляясь вовсе по иному пути. Так нам удалось избежать нежелательных встреч и преследований, благополучно пересечь Персию. В своем рассказе "Афганские привидения", написанном вскоре, я поведал об одной такой нежелательной встрече, едва не закончившейся трагически для нашей экспедиции. В Сеистане* пришлось прервать наш путь к Афганистану, Индии и Персидскому заливу еще и по другим причинам. Поступили известия о коварной атаке японскими миноносцами русского флота в Порт-Артуре .

Мои денежные средства совсем иссякли. Хентингтон неожиданно получил телеграмму от директора института Карнеги с распоряжением вернуться в Америку. Мы "повернули головы коней обратно" и двинулись на север, но другими, более западными путями, через персидские города.



9. КРЕПОСТЬ ЯЗЫЧНИКОВ

На обратном пути мы видели еще немало удивительного.

Город, разрушенный землетрясением накануне приезда нашей экспедиции, и другой город, в Сеистане, расположенный посреди болотистого озера.

Этот необитаемый город, по улицам его можно было ездить только на плотах, сделанных из связок камыша в форме сигар, покинули по неизвестным причинам все его жители в давние времена.

Его единственной обитательницей оказалась рыжая лисица, метавшаяся по городским крышам и переулкам, снова и снова выбегавшая нам навстречу.

Мы посетили "священный город Мешхед", центр Хорасанской провинции, где фанатичные правоверные мусульмане считали за высшую честь быть похороненными. Поэтому туда отовсюду привозили покойников, часто издалека, и город окружало сонмище бесчисленных могил, отмеченных однообразными надгробиями.

В Мешхеде мы воспользовались очень любезным приемом у русского генерального консула Панафидина. Здесь моя командировка была продлена еще на месяц, консул снабдил меня небольшой суммой денег и пообещал продать наших двух уцелевших верблюдов; надобность в них миновала, большинство вьюков опустело, мы всегда имели воду в пути и приближались к русской границе.

Вскоре после выезда из Мешхеда, на последнем этапе обратного пути, мы услышали от местных жителей о каких-то развалинах на вершине одинокой горы, где будто бы в древние времена жил грозный разбойник, державший в страхе всю округу и хранивший там сокровища. Гора называлась Кяфир-Кала (Крепость язычников).

Суеверные Мердан, Курбан и Хива-Клыч отказались лезть на гору, и, оставив караван с джигитами в селении, Хентингтон с Михаилом и я выехали к Кяфир-Кале.

Подняться на гору сперва показалось делом невозможным. С трех сторон скала была почти отвесной и гладкой. С четвертой стороны громоздились огромные обломки скал. Все же на одной отвесной стороне мы увидели еле заметные следы горных коз и решили не отступать.

"Если на вершину прошли козы, то проберется и человек!.."

Мы с Эльсворсом оба хотели доказать, что американец и русский не уступят друг другу в настойчивости и ловкости, и стали ползти по едва заметной тропинке. Вскоре она прервалась возле отвесной стены. Дальше предстояло взбираться вверх под углом в сорок пять градусов по совершенно гладкой, точно отшлифованной скале. Мы поглядели друг на друга и сказали: "Иншалла!" (С нами бог!) Хентингтон полез первым, я вслед за ним, готовый подхватить, если сорвется. До сих пор я вижу перед собою этого маленького, слегка сутулого, настойчивого человека и то, как он, распластавшись, карабкается, стараясь воспользоваться каждым незначительным бугорком. Наконец он взобрался наверх, уселся над обрывом и сейчас же раскрыл Библию, посматривая на меня и подавая советы. Ощупывая каждую выпуклость, я подымался следом, и до вершины уже оставалось ползти метра четыре, но тут из ножен, висевших на поясе, выскользнул кинжал, задержался и остался лежать на откосе. Я уже близко видел толстые, подбитые гвоздями подметки сапог моего американца, но сделал движение, пытаясь поймать кинжал, мой сапог соскользнул с бугорка, на какой опирался, и я стал медленно сползать в пропасть...

Мысли завертелись вихрем: "Неужели конец?.. Еще пара метров, и я свалюсь в пропасть!.." Бросив взгляд искоса вправо, я увидел глубоко внизу Михаила и наших коней, маленьких, как муравьи... Но тут я почувствовал, что нога оперлась о небольшой бугорок, и перестал соскальзывать вниз. Взглянув влево, я не поверил глазам своим: из-за грани скалы показалась смуглая волосатая рука, высунулась лохматая голова с всклокоченной полуседой черной бородой, и полуголая, в лохмотьях, фигура выскочила на скалу, ловко схватила кинжал и быстро сползла в пропасть...

С отчаянной энергией дополз я до вершины горы, и там мы с Эльсворсом пожали друг другу руки. На каменной площадке вершины горы Хентингтон нашел остатки какой-то постройки и зарисовал их. Обратно мы спустились иным путем, по обломкам скал. В персидском селении, где нас ожидал караван, жители рассказывали о таинственной фигуре, схватившей выпавший кинжал.

"Это полусумасшедший Мамед-Али, ставший дервишем после того, как при сильном землетрясении его жена и дети провалились в разверзшуюся землю. Он живет на Кяфир-Кале, умеет туда пробираться по одному ему известной тропе над пропастью..."

О рискованном подъеме на Кяфир-Калу и своих переживаниях я написал уже в советское время рассказ "Демон Горы". От Кяфир-Калы наша экспедиция быстро и без приключений достигла русской границы и 1 марта была в Асхабаде. Хентингтон вернулся в Америку не задерживаясь.

В Асхабаде по итогам экспедиции я написал подробный отчет, представив его начальнику области, а тот переслал его в штаб Туркестанского военного округа, оттуда отчет направили в Военное министерство. Четвертый месяц шла русско-японская война, и я вскоре выехал в Петербург, чтобы добиться назначения в Маньчжурию, на фронт, военным корреспондентом. Так же, как Хентингтон, я вел дневники и делал зарисовки в пути, фотографировал, но почти все записи об этой экспедиции, как и о других поездках по Средней Азии, погибли в огне войн и революций. Остались немногие заметки, очерки, рассказы, напечатанные в петербургской и асхабадской прессе тех лет, фотографии, рапорты в архивах Ашхабада и Ташкента, да в советское время я написал несколько рассказов, в основу каких легли воспоминания о моих путешествиях по Средней Азии начала нашего века.



10. КЛАДОВАЯ ВПЕЧАТЛЕНИЙ

За этот свой первый период службы в Средней Азии я много раз отправлялся в поездки и путешествия по пустыням и горам, кочевьям, поселкам и городам.

Трижды я посетил Ташкент, будучи членом "Саранчового комитета", изучая методы борьбы с саранчой и договариваясь в Туркестанском губернаторстве о приобретении французских конных аппаратов Вермореля (своих, русских, аппаратов тогда не было) для уничтожения "кобылки".

На обратном пути из Ташкента побывал я в Ферганской долине и в столице Бухарского эмирата. Для "Саранчового комитета" я составил программу действий и проехал по прикопетдагской полосе в поисках участков, где притаились личинки саранчи, а затем руководил отрядами по уничтожению этого ужасного губителя посевов и растительности.

Я сопровождал Суботича в его поездке на полуостров Мангышлак и в некоторых других инспекциях, а позже посетил Северную Персию уже как член "Сельскохозяйственного комитета" - для ознакомления с экономическим и продовольственным положением населения в соседних с нами персидских провинциях. Там, как и в Закаспии, часто свирепствовал голод, бывали засухи, неурожаи, и все растущее пожирала саранча.

Несколько продолжительных поездок верхом вдвоем с туркменом-переводчиком были у меня по восточным землям, аулам и поселкам Асхабадского уезда для выяснения положения и нужд туркменского населения в землепользовании, распределении воды, народном образовании, в необходимости продовольственной помощи. Тогда же напечатал я несколько очерков и статей в местных газетах на актуальные темы: "О мерах сближения населения Туркестанского края с русскими", "О ташкентских русско-туземных школах", "О вражде туркменских племен из-за нехватки земли и воды", о нашествиях саранчи и борьбе с нею, о своих поездках по Закаспию, наблюдениях жизни туркмен.

Помня наставления своего отца и учителя о том, что "детям принадлежит будущее", куда бы меня ни забрасывала судьба, я не оставлял без внимания детей, заглядывал в школы, если встречал их на своем пути.

А так как тогда не было школ для туркменских детей (в лучшем случае дети богатых и знатных родителей-туркмен учились грамоте и счету по корану и шариату в мусульманских духовных школах у мулл, ишанов, талибов и прочих местных мракобесов), я думал о том, как организовать школы для всего туркменского народа, пытался это сделать.

Посещая туркменские кочевья, я обычно собирал туркмен на сходы, где выслушивал и записывал их жалобы и пожелания для доклада начальнику области.

Здесь, в Туркмении, как и прежде в России, в период своего "хождения по Руси", меня особенно волновала неграмотность коренного населения, отсутствие школ. В одном из рапортов осени 1903 года я написал от имени туркмен кочевий, где побывал:

"Аул Безмеин: мы очень просим, чтобы правительство помогло нам и открыло школу, где бы наши дети учились разным ремеслам..."

"Аул Геокча: мы очень желаем, чтобы наши дети учились в какой-нибудь школе русскому и мусульманскому письму..."

"Аул Кипчак: кипчакцы желают, чтобы их дети учились разным ремеслам... теперь умеют читать и писать по-туркменски только 5 - 10 мальчиков из 100..."

"Аул Янкала: просим построить в ауле... школу, хотя бы самую простую.

Наши дети ничему не учатся, растут дикарями..."

На этот рапорт начальник области наложил резолюцию: "Вот это - дело!

Нужно обсудить".

Впоследствии, в январе 1904 года, когда я был в Персии, на заседании областного "Сельскохозяйственного комитета" присутствовавшие старшины поименованных в рапорте аулов "...заявили, что их общества подобных ходатайств не возбуждали...", однако они высказались в поддержку желательности устройства школ в аулах.

Как я узнал позже, в конце того же года в Ташкенте обсуждалась возможность открытия в Асхабаде ремесленного училища для мальчиков-туркмен.

Начавшаяся русско-японская война надолго отвлекла общественное внимание от поставленной проблемы организации школ для туркменских детей, и решена она была окончательно только через два десятилетия, в советскую эпоху.

Когда весной 1904 года я покидал Асхабад, генерала Уссаковского повидать мне не пришлось, а его адъютант ротмистр Качалов очень надменно сказал мне, чтобы я не рассчитывал на свое возвращение в Асхабад.

"Если вы вздумаете потом вернуться с Дальнего Востока сюда, то мы вас обратно не примем!.."

"Как понимать слово "мы"? Кто это "мы"? - спросил я. - "Мы" - это вы или генерал Уссаковский?.."

"Это одно и то же", - ответил Качалов.

Таково было отношение чиновничье-офицерского "общества" Асхабада, вначале дружески принявшего меня за "своего", а потом, за малым исключением, относившегося враждебно.

Этих людей снедала зависть, порождавшая ненависть, потому что, погруженные в заботы только о собственном благополучии, любопытные только в части провинциальных дрязг и сплетен, они не видели дальше своих эгоистичных интересов, а на страну, где жили, и на ее народы смотрели как на свою колонию и на туземцев.

Я же, за годы, проведенные в Средней Азии, полюбил ее голубые дали, изучал историю, культуру, языки среднеазиатских народов, написал ряд статей и рассказов о них, держал себя независимо, не прислушивался к власть имущим, а шел своей дорогой, мечтал о новых путешествиях, накапливая знания и впечатления, продолжая искать, где же он, счастливый "Зеленый клин" - мечта обездоленных землепроходцев...

В своем последнем, прощальном письме из Ревеля (куда заехал проститься с матерью, уезжая на фронт в Маньчжурию), я написал генералу Уссаковскому: "...Оставляя Закаспийскую Область, прошу принять мою искреннюю признательность за все предписанные мне командировки в Каракумские пески, Афганистан, Персию и за всю мою работу в области, исполненную по мере сил, что все дало мне драгоценнейшие сведения и знакомство со Средней Азией..."

Увиденные на рубеже двадцатого столетия картины полуфеодальной жизни народов Средней Азии много лет спустя дали стимул моему воображению, чтобы воскресить из небытия сцены жизни древнего Хорезма в повести "Чингиз-хан". Внешность эмира бухарского помогла созданию облика Хорезм-шаха Мухаммеда, посещение Хивинского ханства, островов прокаженных, путешествие через Каракумы и Персию помогли изобразить эпизоды жизни и гибели Хорезма...

Эти поездки дали мне краски, впечатления и понимание души восточного человека...

(1947 - 1948; 1955 - 1985).



_________________________

Примечания:



o В 1381 г. был взят Герат; в 1382 г. правителем Хорасана был назначен сын Тимура, Мираншах; в 1383 г. Тимур опустошил Сеистан.

o Сейстан, Систан, Сеистан - историческая область в Азии, на границе современного Ирана и Афганистана. Систан., Сейстан (в древности Дрангиана), природная и историческая область в Иране и Афганистане. Занимает бессточную впадину в средней части Иранского нагорья, сложенную преимущественно озёрными отложениями; в центре впадины - группа озёр Хамун, собирающих воду рр. Гильменд, Хашруд, Фарахруд, Харутруд, нижние течения которых находятся в С. Преобладает равнинный рельеф (высота около 500 м). Климат субтропических пустынь, сухой с тёплой зимой и жарким летом. Осадков менее 100 мм в год (максимум - зимой и весной). Пустынная растительность с колючими подушковидными кустарниками, используется в качестве круглогодичных пастбищ для овец, коз и верблюдов, ближе к озёрам и рекам - редкие заросли тамариска, саксаула, евфратского тополя. Область концевых озёр (особенно по р. Гильменд) очень заболочена, при разливах реки блуждают, находя новые русла. В составе фауны - кабаны, шакалы, зайцы, по озёрам - много перелётных зимующих водоплавающих птиц (утки, гуси, цапли, пеликаны, фламинго). В речных долинах - оазисы с полями хлопчатника, зерновых, бобовых и лекарственного мака, а также - с садами. В С. - гг. Заболь (Иран), Зарандж (Афганистан). Название Сейстан происходит от племени саков саков, поселившегося здесь в конце 2 в. до н. э. В древности и средние века территория С. входила в состав различных государств Среднего Востока: Греко-Бактрийского царства, Парфянского царства, государства Сасанидов, Арабского халифата, государства Саффаридов и др. В 8-9 вв. С. - один из центров движения хариджитов.

o Сеистан, область в вост. Иране, близ низовья р. Гильменда, распадается на афганский пустынный Сеистан на правом берегу Гильменда и персидский Сеистан., между р. Гильмендом и впадинами Нейзаром и Гамуном, заполняющимися водою во время половодья; пересекается оросительными каналами и отличается плодородием (пшеница, ячмень, горох, дыни, хлопок); около 2500 кв. км., 45 тыс. жителей (35 т. оседлых персов, 10 т. кочевых белуджей). Персид. Сеистан входит в состав Хоросанской провинции, наиболее населенный пункт - Секуха, администр. центр - Нусретабад. Центр афганского Сеистан.- г. Чекансур. Сеистан имеет важное торговое и политическое значение как находящийся на кратчайшем пути от Мешхеда к Индийскому океану, из Хорасана в Индию; англо-индийск. правительство приступило к постройке колесной дороги от Кветты через северный Белуджистан в Сеистан.

o Из восточной части области Сеистан происходил Якуб ибн Ляйс (861-879) - основатель династии Саффаридов; первоначально занимался ремеслом медника; вместе с братьями присоединился к сеистанским "добровольцам", т. е. к вольным дружинам, предлагавшим свои услуги правительству для священной войны против язычников и еретиков. Добровольцы постепенно сделались полными хозяевами Сеистана; Якуб ибн Ляйс выдвинулся среди них своими личными достоинствами и по избранию дружинников, стал их предводителем и владетелем области. Постепенно, он распространил свои владения до берегов Аму-Дарьи - на Севере, до Инда - на Востоке и до Индийского океана - на Юге; на 3ападе подчинил себе Кирман и Фарсистан; в 873 г. низложил династию Тахиридов и завоевал Хорасан, после чего его власти подчинились почти все области Ирана; некоторое время верховная власть Якуб ибн Ляйс признавалась даже в Бухаре. В 876 г. Якуб ибн Ляйс предпринял поход на Багдад, но был разбит войском халифа и лишился почти всех своих владений. Умер в 879 г. - в Хузистане, успев восстановить свою власть в южной Персии...



События, последовавшие после путешествия Василия Григорьевича ЯН.


o 5 сентября 1905 года в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, между двумя воюющими державами (Япония и Россия), при посредничестве США, был подписан мирный договор. Это привело к фактическому концу политики экспансии, проводимой царской Россией в Азии.

o В декабре 1905 года либералы отстранили тори от власти. Новый кабинет, возглавляемый сэром Генри Кемпбелл-Беннерменом, искренне стремился окончательно достичь долговременного соглашения с русскими. Вскоре после прихода к власти новый министр иностранных дел сэр Эдвард Грей начал запускать в сторону Санкт-Петербурга пробные шары насчет улаживания давних разногласий двух стран в Азии. Но предстояло еще преодолеть десятилетия взаимной подозрительности. Британское правительство и власти Индии, находившиеся под мощным давлением 'ястребов', крайне подозрительно относились к любым российским предложениям; Санкт-Петербург находился под аналогичным влиянием своих англофобов, особенно военных.

o Действительно, после разгрома на Дальнем Востоке в некоторых российских кругах вспыхнули бурные дебаты насчет вторжении в Индию, чтобы попытаться стереть позор поражения. Многие, кстати, были убеждены, что англичане подстрекали японцев напасть на них. Главным препятствием, беспокоившим британское общественное мнение, был деспотичный характер правления Николая.

o Отношения несколько смягчились, когда вскоре после революции 1905 года царь созвал первый парламент России, Думу, но ухудшились вновь, когда Первая Дума вскоре была распущена. Но все же оба правительства стремились раз и навсегда уладить азиатский вопрос, который за эти годы поглотил столько их энергии и ресурсов. Несколько месяцев продолжались утомительные переговоры. Вопрос касался исключительно урегулирования всех спорных проблем в отношении трех стран - Тибета, Афганистана и Персии. Все эти страны являлись важнейшими для обороны Индии.

o В августе 1907 года после многократных разногласий и задержек сэр Эдвард Грей и российский министр иностранных дел граф Александр Извольский пришли наконец к соглашению. Соглашение было направлено не только на то, чтобы решить постоянные региональные противоречия между двумя странами, но и на то, чтобы сдерживать экспансию Германии в восточном направлении (хотя про это в нем не было ни малейшего упоминания). В то же самое время Санкт-Петербург предупреждал, чтобы в будущем Британия больше не препятствовала его желанию установить контроль над турецкими проливами. Имелось в виду опять-таки противостояние немецкому присутствию в проливах, которого Британия теперь боялась больше всего.

o 31 августа 1907 года в Санкт-Петербурге в условиях строжайшей секретности историческое англо-российское соглашение было подписано графом Извольским и британским послом сэром Артуром Никольсоном.

o Русские формально признали, что Афганистан находится в сфере британского влияния. Они заверяли, что не станут посылать туда никаких агентов, а все политические сношения с Кабулом будут вести через Лондон, хотя вольны будут там торговать.

o Со своей стороны англичане гарантировали неизменность политического статуса Афганистана. Кроме того, признавая обоснованность беспокойства Санкт-Петербурга, что Британия и Афганистан выступят совместно против царского правления в Центральной Азии, англичане торжественно обещали, во-первых, что подобного никогда не произойдет, а во-вторых, что они будут сдерживать Кабул от любого проявления враждебности.

o Соглашение относительно Персии было гораздо сложнее. В то время, как обе стороны заверяли, что уважают ее независимость и позволят третьим странам свободно там торговать, они согласились разделить ее на две сферы влияния нейтральной зоной. России достался север и центр, включая Тегеран, Тебриз и Исфахан, Англии же оставался юг, включая жизненно важный проход в Персидский залив. Как выразился сэр Эдвард Грей: 'На бумаге это была равноценная сделка. Часть Персии, прилегающая к Индии, защищена от российского проникновения. Часть Персии, доступная России, защищена от британского проникновения'. Тем не менее, он убеждал, что для Британии сделка выгоднее. 'Практически, - писал он, - мы не уступили ничего. Мы не собирались проводить в Персии наступательную политику. Но британское продвижение в Персии так же точно угрожало России, как российское продвижение в Персии могло стать угрозой Индии'. Не удивительно, добавлял он, что графу Извольскому трудно было убеждать российских генералов, 'сдающих' так много, 'в то время как мы уступили то, что имело небольшое или вообще не имело для нас никакого практического значения'. Но не каждый в Британии видел в новом соглашении смысл. 'Ястребы', подобно их российским противникам, осудили его как распродажу. Их главой был врожденный русофоб лорд Керзон, который после отставки с поста вице-короля вернулся в Лондон продолжать бороться с кабинетом. Доведенный до кипения уже тем, как правительство кастрировало с трудом завоеванное, он осуждал соглашение: 'Оно отдает все, за что мы боролись годами, и выбрасывает это оптом, поистине цинично в своем безрассудстве... усилия и жертвы целого столетия, и ничего или почти ничего взамен'. Российская часть Персии, утверждал он, была слишком большой и включала все главные города, в то время как доля Англии была маленькой и экономически бесполезной. Что касается соглашения по Афганистану, то Англия не получила ничего...'. В своих суждениях он был солидарен с другим заядлым русофобом, теперь уже семидесятишестилетним ветераном Арминиусом Вамбери. Из Будапешта тот написал в британское Министерство иностранных дел, платившее ему небольшую пенсию за услуги короне: 'Мне все это не нравится. Вы заплатили слишком высокую цену за временный мир, за такой, какой есть, и унижение не увеличит британский престиж в Азии. Вы проявили излишнюю осторожность перед лицом ослабленного, больного противника, хотя Британия в этом не нуждалась'.

o Не менее возмущены ситуацией были сами персы и афганцы, когда узнали, что их разделили между Лондоном и Санкт-Петербургом таким бесчестным способом, с ними даже не проконсультировавшись. Совершенно неизвестно, что чувствовали тибетцы, поскольку после ухода Янгхасбенда в Лхасе не было никого, чтобы это зафиксировать.

o Англо-российское соглашение 1907 года наконец направило все противостояния к финалу. Две конкурирующие империи достигли наконец пределов своей экспансии. В Индии и Британии сохранялись вялые подозрения по поводу российских намерений, особенно в отношении Персии, на которую Санкт-Петербург продолжал оказывать нажим. Однако для руководства Индии не было достаточных оснований воспринять это как серьезную угрозу. Наконец-то российский жупел был отправлен в отставку. Потребовалась большая часть столетия, понадобились жертвы многих храбрецов с обеих сторон, но в конечном счете дипломаты все решили...



Габбасов Сергей Марленович

(соавтор - Лев Николаевич Черенков)

Цыгане Ближнего Востока и Центральной Азии
История появления

История появления цыган на Ближнем Востоке загадочна и окончательно не ясна. Исторических документов крайне мало и они не дают точной информации. Есть сведения о том, как Бахрэм Гур перевёз в Иран 'лури' около 480 г н.э., о народе 'зотт', выведенных из Индии в восьмом веке и в 815 - 856 г.г. расселившихся в Мессопотамии, дав начало современным 'заттам' Иордании, Сирии и Израиля.

Именно в древних персидских текстах появились упоминания о цыганах. Говорилось о множестве бродячих музыкантов, пришедших в Персию из Индии. На территории нынешних Ирана и Афганистана цыгане не слишком выделялись этнически - они были почти такими же темноволосыми и смуглыми, как коренные жители, а кроме того, вокруг было много кочующих скотоводов, поэтому их образ жизни не казался окружающим чем-то особенным. "Кар а чи" сформировались в Персии на территории современных Ирана и Афганистана. Что интересно, "кар а чи" дошли до Кавказа, придя туда из северо-западных районов Ирана, где проживают курды, иранские азербайджанцы и тюркоязычные народы Ирана. Слово "кар а чи" тюркского происхождения, означает "чёрный человек". Есть две группы цыган, которых так называют, связывая с городом Карач около Исфахана или городом Карачи в Пакистане, эти группы отличаются по языку. Словом "карачи" называют также и кочевников в Иране.


Коментарий Afgan: Характерно, что в современном языке дари слово 'карачи' используется для обозначения одноосной телеги, в которую впрягают либо осла, либо хазарейца. Так или иначе, телега связана с кочевым образом жизни...

В Иране ряд групп называют "кол и " (аналогия с цыганским словом "кало", "чёрный"), сами же себя эти группы называют "каули-йе-гирбалбенд", "корзинщики коли", хотя сейчас больше употребляется слово "хаддад" (работники по металлу). Возможно, что это название произошло от "каб у ли" (от города Кабул).


[Коментарий Afgan: ...Мы бы сказали не от города Кабул . Фарси-кабули, то есть фарси в афганском варианте и называется современным языком дари...]

В Иране цыгане "кол и " подразделяются на ряд подгрупп: катчар, гудари, кабули (известных как "ауг о н"). [Коментарий Afgan:...Здесь аугон, наверное, 'афган' (?)...] Цыгане группы "кол и " есть и в Ираке, хотя некоторые цыганологи отрицают их родство с иранскими группами. 'Кол и ' говорят на диалекте 'цыганского' языка (если можно так назвать язык, имеющий много общего с языком 'романи') и представляют собой более позднюю, чем цыганскую, большую волну иммигрантов из Индии.

Название "гурб а т" ("гурб а ти") исходит из арабского слова "странный", "чужеродный", "посторонний", "незнакомый" и от города Курб а т. Это название было дано тем группам ремёсленников "коли", которые сопровождали курдские и персидские кочевые племена в Иране. Цыганам группы "гурб а т" родственны цыгане группы "курб а т" (город Ал е ппо, северная Сирия).

В Иране живут цыгане следующих групп: "сагванд", "сахсаван" (северный Иран), "шурасти", "керши" (или "керси", город Астерабад), "карабана" (или "карабту"). Цыгане, известные под названием "думми" ("демми", "деман", думан") живут в Иране, Сирии и Ираке. А цыгане группы "сузмани", живущие в Курдистане, в деревне Кучлаг около Сенны также известны под именем "думм и "; мужчины этой группы - музыканты, а женщины - танцовщицы.

Первые письменные свидетельства появляются в середине V -го века н.э.

Персидский поэт и хроникер Фирдоуси (940-1020) в своей поэме Шах Намэ ("Книга Царей"), которую он закончил в 1010 г., пишет, как персидский шах Бахрэм Гур (годы правления 420-438) просил индийского короля Шангула подарить 10 000 музыкантов.

Вот c троки из главы "Бихрам призывает лури из Хиндустана". Подданные шаха Бихрама направили правителю послание, жалуясь на то, какой безрадостной жизнью они живут. И вот:

Потешила шаха послания суть,
Отправил коня быстроходного в путь.
К Шенголу гонца своего отрядил:
О, царь-избавитель, - в письме говорил,-
Обоего пола сто сотен лури
Бербетом владеющих нам отбери...

И далее:
"Царь молвил: "Как видно, тебе не под стать
Ни сеять, ни жатву с полей собирать,
Остался осел. Что ж, осла нагружай,
Да руд мастери, да струной оснащай!"
Поныне лури, слову верному в лад,
По свету, прокорма ища, колесят.
Сосед и попутчик - собака да волк,
Ночлег по дорогам, татьба под шумок".

Словом "люл и " называют цыган "лур и " и "кол и " в Иране.

Нечто похожее, но уже в десятом веке, пишет историк Хамза Исфагани. Только речь у него идет о 12 тысячах музыкантов, называемых зоттами - тоже одно из местных названий цыган. Естественно, историк Х-го века мог позаимствовать этот сюжет у поэта, жившего на 500 лет ранее. Скорее всего эта легенда была довольно популярна среди народа. Но если уж доверять древним записям, то главное, что вызывает сомнение в обеих "информациях", - число присланных Шенголом мелким индийским князькам музыкантов - десять, а то и двенадцать тысяч человек, пусть и вместе с членами их семей.

Возможно, цыганские миграции начались раньше. Предки цыган впервые могли покинуть пределы Индии, уйдя в Персию, когда персидский шах Ардашир захватил часть Индии, которая сейчас является территорией Пакистана в 227 году. Потребность в рабочих могла спровоцировать эту первоначальную миграцию.

"Зотт" - арабское название периода 10 века племени "джатов". Сейчас это синоним цыган "нав а р" (или "нур и "), живущих в Египте, Сирии, Иордании, Ливане, Израиле. Название арабское (в переводе - "кузнецы"), сами себя, как и большинство цыган Северной Африки и Среднего Востока, называют "дом" (что, как и слово "ром", означает "человек"). В 820-834 годах "зоты" расселились по берегам реки Тибриз, а в 855 году персидский хроникер Табари написал, что большое число "зотов" было взято в плен Византией при атаке Сирии.

В 632 г. присутствие 'зоттов' в Бахрейне было отмечено во время правления Калипа Абу Бекра ( Caliph Abu Bekr ) (632-634). Во время правления калифа Муоия ( Muawiya ) (661-680) 'зотты' из Басры были выселены в Антиоч ( Antioch ), что говорит о том, что в это время в Басре существовал целый квартал или, по крайней мере, большое поселение "зоттов". Приблизительно в это же время упоминается группа 'зоттов', прикреплённая к арабскому племени Тамим ( Tamim ), как и группы 'горб а ти' прикреплены к персидским и курдским племенам в настоящее время - они обслуживают их изделиями своей продукции и кочуют вместе с ними. И в это же время произошла большая принудительная миграция 'джатов' (' jat ') из Индии.

Появления цыган "нур и ", занимавшихся вождением медведя, были зарегистрированы в Европе и Америке в 19 веке, а в 1976 году "нур и " были замечены во Франции, куда они пришли из Северной Африки. "Дж а ты" и сейчас продолжают кочевать и заниматься традиционной для цыган занятиями в Афганистане и Восточном Иране. Не ясно, являются ли они ранними иммигрантами (ушедшими из Индии раньше предков цыган) или они пришли туда довольно недавно.

Хроники 1001-1026 годов сообщают, как король Махмуд из города Газни (современный Афганистан) одержал победу над войсками Панджаба и Синда, захватив в плен около полумиллиона воинов - раджпутов.

Известно, что в 6-7 веках в Персии и Сирии, а также в Ираке было индийское племя "саябиге" ( sayabigeh ), члены которого были клерками. Были ли подобные ему ушедшие из Индии племена родственны цыганам?

Английский путешественник Поттингер пришет: 'лур и ' - люди, которые не имеют постоянного места обитания и поразительно похожи на европейских цыган', возможно он встретил и горные племена гор Патхан и торговцев Парси. Однако не стоит думать, что любой кочевой народ, похожий своими занятиями и образом жизни на цыган, является цыганами.

Центральная Азия

Первые письменные свидетельства о цыганах в Средней Азии относятся к 17 веку. Сами среднеазиатские цыгане часто называют дату своего появления в Средней Азии, но данные разнятся. Одни говорят, что пришли на среднеазиатские территории после Великой Октябрьской революции, другие - что их привёл Тамерлан. Отсутствие языка индийского происхождения и относительная 'молодость' исторических источников ставит под сомнение древность появления цыган в Средней Азии, а также вообще родство цыганам (спорное индийское происхождение).

Интересно, что традиционные занятия схожи с занятиями европейских цыган. Например, узбекские цыгане-мугат гадают при помощи ниток, чёток и прутика от веника с иголкой. Скорее всего, нечто подобное можно найти и у местных жителей.

Среди мугат встречаются люди, достигшие успеха на религиозной почве - и стория цыганских мечетей (с муллами-мугат) насчитывает более века.

Возможно, цыгане появлялись в Средней Азии постепенно. Первая волна произошла в древности, это могли быть цыгане, вышедшие из Индии и продолжившие кочевать по территории Средней Азии; их потомки дошли до Европы. Это 'местные цыгане' - 'муг а ти тубж о н'.

Вторая волна прошла относительно недавно, из Индии и Афганистана - 'муг а ти х у нди' и 'ауг о н муг а т'; у этих людей гораздо более ярко выражены во внешности индийские черты. По Назарову их всего 10%.Вопреки возможному предположению, они говорят не на индийском, а на таджикском языке. "Муг а ти х у нди" ("индуст о ни муг а т") зафиксированы только в Узбекистане.

Очень может быть - если судить по хорошо детерминированному названию (или самоназванию) - что это подразделение мугатов пришло из Индии относительно недавно, задержавшись в Афганистане весьма непродолжительное время, так что память о месте исхода у них не выветрилась.

Под этнонимом "цыгане" подразумевается определённый этнос (или этносы), происходящий от определённого социоэтнического индийского образования, покинувший индийскую прародину в определённый промежуток времени и перед расселением в местах теперешнего обитания прошедший определённый путь. Что ещё особенно важно - все цыганские субэтносы имеют самоназвание, восходящее к санскритскому dom(b)a, и говорят (или говорили в исторически обозримом прошлом) на близких (прежде всего лексически, но также и типологически) диалектах/языках. Поэтому палестинские д о мы (а вместе с ними и кар а чи), армянские л о мы, европейские р о мы/рр о мы/гх о мы и т.д. - цыгане. А вот среднеазиатские мугаты (явно индийского, но иного, судя по всему, и прежде всего по времени исхода происхождения), не то что утерявшие язык индийского происхождения, но и не знающие эндонима, восходящего к названию касты гипотетических предков цыган (т.е. doma), - цыганообразные группы (так же, как и многочисленные Gypsy tribes в Индии).

Применение термина "цыганообразные" по отношению к закарпатским "мадьярам" некорректно, потому что эта венгерскоязычная группа утеряла цыганский язык в историческ и просматриваемом прошлом (скорее всего, во времена Марии Терезии), а этнографически составляет единое целое с цыганоязычными группами Закарпатья (особенно со словацкими цыганами Мукачева и Ужгорода, но также и венгерскими влашскими "ченгёварами" Виноградова и Королева).

Трудно сказать, в какой из нынешних постсоветских республик (да ещё в постсоветских административных границах) предки мугат появились раньше. Самым большим государственным образованием перед самой Октябрьской революцией и гражданской войной 1918-1922 гг. в Средней Азии был Бухарский эмират, в который входила значительная (если не б о льшая) часть нынешнего Узбекистана и весь Таджикистан. При этом государственным (т.е.деловым, административным) языком в эмирате был фарси (или таджикский), и значительная часть городского населения (особенно в Бухаре и Самарканде) была таджикоязычной. Отсюда и таджикский язык в качестве родного у мугатов (и не только у них, но и у других инородцев Бухарского эмирата - у евреев и у большинства среднеазиатских арабов, причём и те, и другие в подавляющем большинстве живут в Узбекистане). Нет источников касательно появления мугатов на территории Средней Азии. Ясно только одно - они индийского происхождения, но иного, нежели предки палестинских домов, армянских ломов и европейских ромов. Скорее всего, разница прежде всего заключается во времени исхода из Индии. Создаётся впечатление (хотя бы на основании ономастики мугат), что предки мугатов вышли из Индии совсем недавно (возможно, в 18 веке).

Вряд ли преимущественно сельский и труднодоступный Таджикистан (в современных его границах) привлекал "муг а т". Можно сделать предположение, что мугат исторически "притягивали" центры Бухарского эмирата - Самарканд и Бухара, а поэтому мугат в Узбекистане гораздо больше, чем в Таджикистане. Но Таджикистан ближе как к Афганистану, так и к Индии, что, возможно, объясняет большое разнообразие (большее, чем в Узбекистане) цыганообразных групп.

Особенно много цыганоподобных групп в западных и юго-западных районах Таджикистана (Гиссарская долина и т.д.), хотя немало их в соседних районах Узбекистана. Плодородная Гиссарская долина вообще является тем самым "плавильным котлом", на её территории присутствуют всевозможные "экзотические" этнографические группы Средней Азии. В Узбекистане самые крупные средоточения мугат были в Янги-Юле Ташкентской области, в самом Ташкенте, в Бухаре и области, в Самарканде, в Каршинской области и в Сурхан-Дарьинской области. В областях Ферганской долины их, вроде бы, всегда было мало.

И Снесарев, и Оранский писали, что "маз а нги" и "люл и "/"джуг и ", т.е. "муг а т" находятся друг с другом в весьма отдалённом родстве. "Маз а нгов" вообще предпочитают не относить к среднеазиатским "цыганам", но считают их группой с невыясненным этногенезом, антропологически они монголоиды. "Маз а нг" называют словом "дом" ("дум") этнографическую группу "п а рья". Сами "п а рья" чужаков называют "гуч о " ("куч о "). "П а рья" - земледельцы с развитым сельским хозяйством, живут в районе города Гиссар, говорят на индийском языке. В языке пушту слово "дом" означает музыканта непременно индийского происхождения. [Коментарий Afgan:...Здесь хотелось бы отметить, что один из районов современного Кабула носит название Дэхмазанг, что в переводе означает 'деревня мазангов'. Это бедный район, по-существу кабульский пригород, где в 80-е годы прошлого века проживали, в основном, ремесленники и торговцы. Как правило, ремеслом занимались персоязычные, а не пуштуязычные народности. Если выразиться по-русски, то этот район напоминал грязный шалман.]

А что касается "тавоктарош" и пр., то в среднеазиатских государствах (бывших советских республиках) есть и другие арготирующие таджикоязычные группы (например, "чистон и " и "покир о джь" \ "покир о чь"), которые по социопрофессиональным показателям весьма похожи на тамошних "цыган".

Вполне возможно, что эти группы представляют собой нечто похожее (а, может быть, являются родственными) на носителей того арго, который переняли "муг а т". Они могли входить в цех "абд о л-тил и " (среднеазиатского цеха "маддахов" и "каландаров" - странствующих и нищенствующих дервишей-суфиев и профессиональных рассказчиков разного рода историй). Также возможно, что они являются группой неиндийского, или даже местного происхождения и "муг а т" контактируют с ними как с людьми, имебщими схожие социопрофессиональные показатели.

Этнографическая группа "бел у джи" ("бел у чи"), которую считают родственную "муг а т", может вообще не иметь ничего с ними общего, а быть этническими белуджами. Но это вряд ли, они говорят на индийском языке. Другие же группы - "ага" ("пов о н" и "аякч и "), "чистон и ", "кав о ли" также могут иметь несколько иное, нежели "муг а т", происхождение. Это могут быть группы, пришедшие из Афганистана или Ирана, а их названия были ранее названиями патронимичных родов, и лишь в дальнейшем перешли в этноним (равно как и профессоним перешёл в этноним у "тавоктар о ш" / "согутар о ш").

Среднеазиатские цыгане придерживались сезонной модели кочевья, проводя зиму в своих домах и отправляясь кочевать с весны до осени. В период советской власти многие среднеазиатские цыгане были вовлечены в социалистическую экономику, но при этом сохранили так и не прервавшиеся кочевые традиции.

Конфликты решаются на сходке, есть и аналог 'барона' европейских цыган (человек, занимающийся отношениями с властями), которого называют 'оксокол'. [Коментарий Afgan:...В современном дари это звучит как 'агсакал']. Отношения в таборе построены на взаимопомощи.

Традиционная палатка в России часто заменяется конструкцией из жердей, сверху покрытую полиэтиленом. Летом в ней жарко и душно, зимой тепло быстро выходит после того, как прогорят дрова в печке. Для защиты от комаров используется аналог полога у "р у сска ром а " - "пошах о н". Во время контактов с другими цыганами, часто живущими рядом, происходит обмен строительными традцициями, например можно встретить "муг а т", живущих в палатках, традиционных для "мадь я р" ("мадь я ры" называют их словом "б у дка", а "муг а т" - "болог о н", как видно, оба слова заимствованы из русского языка).

'Лури'.

Первое упоминание об этой группе датируется 1000 г. н.э. Атх-Тха'алиби пишет о 'Чёрных лури', которые занимались игрой на флейте ( mizmar ) и лютне ( ud ). Десятью годами ранее (1011) Фирдоус и был менее приветливым по отношению к 'лур и '. Однако поэты Хафиз и Минушихри видели их как романтических менестрелей: 'Те слаткоголосые 'лул и ', о которых мы вздыхаем' (Хафиз, поэма 'О, турецкий набег Шир а за').

Сейчас 'лур и ' можно встретить повсюду в Иране, Афганистане и Пакистане. Брэй (1991) в своей Переписи Белуджистана насчитал 10 936 и указал, что они более известны как 'лопи' и 'сармастари' (торговые обозначения)[Коментарий Afgan:...Слово 'сармастари' дословно обозначает 'главный специалист']. Почти каджое племя бел у джей имело некоторые сопровождающие его семьи 'лор и ' и если кто-то из них был убит, то за него выплачивали в два раза больше, чем за убитого белуджа. Это показывает, что их ценили как мастеров и музыкантов. Язык их называется 'лоричини' или 'мокхи'.

В 1967 Мазэзон пишет: 'Песни обычно исполняются профессионалами, которые называются 'домы' или 'лори', это оплачиваемые менестрели, которые часто приписаны к свите вождя или богатой персоны. Эти 'домы' используют рифмующийся сленг, инвертирующий персидский язык, язык браг у и и слова белуджей, формируя язык, который могут понять лишь немного посторонние. Брак между бел у джем и д о мом строго запрещается.

Бэркер и Менгал в своём 'Белуджском словаре' указывают, что 'лур и ' - это низкая каста, кто работает как ремёсленники и менестрели...'

Существует гипотеза доктора Дональда Кенрика, который считает, что 'лури' не мигрировали из Индии в Иран, а совершали миграции в противоположном направлении, сопровождая племена белуджей в их походах из северо-западного Ирана и восточном направлении.

'Бану сассан' и 'лугха'.

'Бану сассан' были группой кочевых ремёсленников артистов в Средневековье, почти лишь только в арабском регионе.

Али-Харири писал о них: 'Нет такой страны, которую они называют своим домом, нет такого правителя, которому они преданны, но они как птицы, которые утром улетают голодными, а вчечером возвращаются с полным животом'.

Прежде всего они интересны своим арго, известным как 'лугха' (араб. 'язык', имеется в виду средство общения), который значительно повлиял на 'романи' Ближнего Востока. За исключением 'домари' / 'калоро' и 'северных' карачи все цыганские диалекты Ближнего Востока имеют в своём словарном запасе слова из этого арго.

Имеется два источника по словнику 'бану сассан'. Первый - поэма Аль-Укбури ('косолапый'), который был членом 'бану сассан'. Позже эта поэма была копирована другим 'бен сассаном' по имени Абу Дилаф (прибл. 942 г. н.э.), которая была сохранена в антологии арабского поэта Атх-Тха'алиби. Второй - словарь арго дервишей, представленный на одном манускрипте.

Языки цыган Ближнего Востока и других кочевых групп заимствуют слова, которые могут быть прослежены к 'лугха'. Во всех диалектах эти слова, смешанные со словами индийского происхождения, используются с грамматикой и морфологией языков окружающего населения.

Неясно, как эти слова передавались цыганам. Существовал ещё один канал, кроме как возникший из-за очевидных контактов. Это были суфийские дервиши, кто также использовали 'лугха' как тайный язык. Было возможно три варианта контакта между цыганами и дервишами. 1. На постоялых дворах ( khanegah ) и пограничных постах (ribat), где дервиши и цыгане могли внезапно столкнуться. 2. Непосредственные контакты с 'куаландари' (бродячие факиры). 3. Через представителей ордена 'рифа'иуйа', которые занимались заклинанием змей в тех же местах, где были цыгане.

Продолжение и развитие контактов цыган с суфиями увеличивали заимствования, но отсутствие в языке европейских цыган слов из этого арго говорит о том, что предки европейских цыган вышли с Ближнего Востока до начала этих контактов.

Функция 'тайного языка' среднеазиатских "муг а т" - объясняться между собой во время гадания и торговли, это развитие своеобразного средневекового арго, на котором в Средней Азии объяснялись дервиши, артисты и тому подобные социальные группы. Примерно также, в режиме "тайного языка" задействованы остатки цыганского у армянских лом ("бош а ").

Среднеазиатские цыгане 'мугат' говорят на языках окружающего населения, но в их арго присутствует около 200 слов из возможно раньше более большого словаря. Заимствования этого арго, который называется 'л а взи муг а т' ('л а фзи муг а т'), но ещё и 'араби', 'по-арабски', различны.

варсит - прибыть = полностью изменённый персидский 'расидан' [Коментарий Afgan: ...'Расидан' на фарси - глагол 'достигать']
дулунг - штаны = хинди 'до-лунг' - двойная набедренная повязка

чила-гар - доктор = юмористическое формирование от 'чила' (порох)

Есть и слова из других диалектов цыган Ближнего Востока:

нугхур = глаз ('нухур' у 'гхорб а ти')

тана-гул = куропатка ('тенаи' - птица у 'гхорб а ти')

дугут = мясо ('дихут' у 'гхорб а ти')
дила = палатка, шатёр ('дилих' - дом у 'гхорб а ти')
крисмал дайла = дом ('дера' хинд.)

'Мугат' скажет:

Harsit me - oholi m (Я ем хлеб) - курсивом выделены таджикские окончания.

А представитель циркачей из Средней Азии (нецыган) скажет (курсивом выделены узбекские окончания):

harsit axle yman .

Слово ' ohol / axl ' из иврита (арамейского), а ' harsit ' - из арабского (где оно означает 'сырая начинка для пирога').

Другие слова арго 'лугха' часто встречаются в диалектах цыган Ближнего Востока:

dax (хорошо), dela (дом), duhut (мясо), kokon (зубы, рот), tanagul (курица).

Алфавитный указатель цыганских групп:

Список цыганских и цыганообразных групп Средней Азии и Ближнего Востока:

аптал, аугон люли, бараке, белучи, боша, гаодари, гудари, гурбат, джат, джуги, джуки, думми (деман), занги, зотт, кабули, кара-люли, карачи, касиба, катчар, керси, коли, коуджи, крисмал, курбат, куентэс, лом, лули, лури, мазанг, мугат, мултани, мутриба, навар, соузмани, тавоктарош, хаддад, хелеби, хиндустани.

Алима - так называют цыган в арабских землях

Аптал - Северная Сирия. Жонглёры и фокусники, которые не причисляют себя к цыганам.

Ауг о н , ауг о н лул и - 'афганские лули', сравнительно недавние иммигранты из Индии в бывшую советскую Азию. Говорят на индийском диалекте, а не на 'пушту' или 'романи'.

Бану сасан - нецыганские кочевники на средневековом Ближнем Востоке.

Баракэ ( Barake ) - Сирия, где около 10 000 'баракэ' и других цыган.[Коментарий Afgan:...Вот тут и вспомнишь Бараки-Барак]

Бел у чи, бал о чи - 1. нецыганские полукочевники, численностью ок. 2 млн. Живут в Иране, бывшем СССР, Афганистане, Пакистане. Исторически мигрировали из северо-восточного Ирана. 2. Самоназвание некоторых групп 'лури' на территории бывшего СССР. 3. 'Билоч' - кочевники, продолжавшие кочевать из Индии в Центральную Азию в конце 19 века.

Бош а - так называют цыган 'лом' армяне.

Гадж а р - иммигранты из Европы. Мужчины - кузнецы, а женщины - танцовщицы на канате, татуировщицы и певцы. Зимой живут в городах. Представляют собой отдельную от 'хелеби' и 'наввар' группу цыган.

Гудари , гаодари - одно из племён в Иране или же подгруппа 'коли'.

Гуардийа - в Сирии и Месопотамии.

Гурб а т , гхорб а ти - название произошло из арабского ' gharib ' ('незнакомец') или же от названия города Курбат. 1. Так называют тех ремёсленников 'коли', кто кочует с курдскими и персидскими племенами в Иране; 2. цыгане в Сирджане ( Sirjan ) и Джируфте; 3. см. 'курбат'; 4. название 'гурбет' возможно было дано турками некоторым цыганским группам в Югославии, вряд ли имеющим что-либо общее с одноимёнными группами на Ближнем Востоке. См. также 'коурб а ти'.

Джат - племя, но не каста в Индии и Пакистане. Кочуют в Афганистан и Восточный Иран. Их родство с цыганами не ясно. Также не ясно, являются ли 'джаты' востока Ирана потомками давних иммигрантов, или же это сравнительно недавно прибывшие группы.

Джуг и ('джук и ')- 1. одно из названий 'коли'; 2. так называют 'мугат' таджики. Название, возможно, произошло от слова "йог".

Думм и ('демм и ', 'дем а н', 'дум а н') - 1. в Иране, 2. в Сирии и Ираке. По наличию курдских слов в языке сирийских 'думми' можно предположить, что они прибыли из Ирана и находятся в родстве с 'сузмани'.

Занги , занджу - название происходит от города Занджан. [Коментарий Afgan:...А может быть от слова 'занг' - 'звонок', 'колокольчик'?..]

Заргари - группа, пришедшая из Европы, живут в Персии и, возможно, на территории бывшего СССР.

Зотт - арабское название 'джат', 1. до 10 века - см. Выше; 2. сейчас - синоним 'навар'. Является ли группа, которая сейчас называется 'навар' или 'зотт' родственной более ранней, - неизвестно.


Каб у ли - имя произошло от названия города Кабул. Возможно, одна из подгрупп 'коли', к тому же это название относится и к некоторым группам 'аугон' ('аугон лули').

Калоро - название произошло от слова 'кало' (чёрный). Самоназвание групп, живущих в населённых пунктах Мараш, Аинтаб (Аинзарб) и по берегам Евфрата. Язык родственен 'домари', но имеет отличия в грамматике.

Кар а -чи - турецкое слово, означающее 'чёрный человек'. Можно также предположить происхождение названия от города Карачи около Исфахана или одноимённого города в Пакистане. 'Северные' карачи живут в Азербайджане, самоназвание 'дом'. 'Южные' карачи живут в месте Табриз, Иран. 'Куарачи' - нецыганские кочевники в Иране.

Касиба - одно из названий 'мугат'.

Катчар - подгруппа 'кол и '.

Кенитес, куенитэс - нецыганские лудильщики в древней Палестине.

Керси - в Астерабаде (Иран).

Кол и - название почти наверняка происходит из цыганского слова 'кало' ('чёрный'), но может быть и от названия города Кабул. 1.Название может применяться для целого ряда цыганских групп в Иране. Иранские цыгане называют себя 'каули-йе-гирбалбенд' ('корзинщики коли'), но сейчас предпочитают название 'хаддад' ('работники по металлу'). Нет никакого основания, чтобы в настоящее время связывать их с ранними иммигрантами 'зотт'; 2. группа цыган в Ираке, вряд ли родственная иранским 'коли'.

Коунджи - кочевники в Афганистане, разговаривающие на 'пушту'. Нет оснований причислять их к цыганам.

Коул и - в Афганистане.

Куврабана, куарабту - в Иране.

Курб а т - в Алеппо, Северная Сирия, возможно, из места Гарбадакан около Алеппо. Несмотря на схожесть названий, нет связи с 'гурбат' ('гхорбати'). Особеннсти языка указывают на более позднюю иммиграцию из Индии и на контакты с языком белуджей.

Кустани - в Абиссинии.

Лом - название произошло от индийского 'дом' и является более ранним этнонимом, чем 'ром'. Этих людей называют 'боша'. 'Лом' сильно ассимилированны в Армении, в меньшей степени - в Азербайджане (в регионах в армянским населением). Они говорят на этнолекте армянского, используя цыганские слова с армянской морфологией.

Лул и - название, возможно, родственно 'лури'. 1. так узбеки называют 'мугат'; 2. 'мугат' называют 'кара-лули', 'индустони-лули', 'аугон-лули' и 'маймуны-лули' группы цыган 'лури'; 3. так в Иране называют 'лури' и 'коли'.[Коментарий Afgan:...В Иране среди других официальные народности - курды и луры...]

Лур - возможно, название коренных жителей Ирана. Сейчас используется для обозначения кочевых племён, таких как курдшули в Западном Иране. Не родственны ' лури '.

Лур и - возможно, каста белуджей, но не цыгане. 1. Фирдоуси использует это название для обозначения музыкантов, привезённых Бахрэмом Гуром; 2. 'лури' Восточной Персии, Афганистана и Пакистана в настоящее время. Сами белуджи (или белучи) говорят, что 'лури' - это низшая каста белуджей, и между 'лури' и белуджами не может быть браков. Они сильно отличаются от 'коли'; 3. на территории бывшего СССР. Один из первых исследователей среднеазиатских цыган А.И. Вилькинс в конце 19 столетия описал группу, члены которой называли себя 'белучи', но другие белуджи (этнические белуджи) не принимали их за своих. Окружающее население называло их 'кара-лули' ('чёрные цыгане'). Язык, описанный Вилькинском, обнаруживает родство с 'романи', но и с хинди и языком белуджей. Это не секретный язык 'лури' Персии, Афганистана и Пакистана, но в печатных источниках нет никаких фраз, по которым можно было бы выявить грамматику этого языка.

Маз а нг - небольшая группа в Средней Азии. Не причисляют себя к 'мугат'.

Мотрибийа - арабское слово, означающее 'музыкант'. 1. Так называют 'навар' в Сирии; 2. группа кочевых цыган, замеченных в начале 20-го века на Кавказе, возможно - временные мигранты из Персии.

Муг а т - называют себя 'муг' (мн.ч. 'мугат'), имеют собственное арго- 'л а взи мугат'. Узбеки называют их 'люли', а таджики - 'джуги'. Они также известны как 'мултани' (по аналогии с пакистанским городом Мультан). 'Мугат' говорят по-таджикски и по-тюркски, их собственное арго базируется на 'бану сассан' ('лугха').

Мулт а ни - одно из имён 'мугат'. Происходит от города в Пакистане, одного из захваченных Махмудом Газни во время его экспансии в Индию в 11 веке.[Коментарий Afgan:...Действительно, в Пакистане есть город Мултан...]

Нав а р - арабское слово, означающее 'кузнец' или 'огнепоклонник'. Группа, имеющая это название, существовала ещё в 10 веке, но нет никаких оснований соотносить их с теми, кто так называется сегодня. Эта современная группа имеет самоназвание 'дом' и разговаривает на языке 'домари'. Сейчас 'навар' живут в Египте, Сирии, Иордании, Израиле (Атил, Аджзан, Джаулан) и кое-где ещё. Вожаки медведей 'нур и ' в 19 веке были замечены в Европе (например, во Франции и Германии) и Америке. Язык содержит множество арабских слов при индийской грамматике.

Равази - одно из названий арабами цыган.

Сагванд - в Иране.

Сайабиге - индийское племя, жившее в 6-7 веках в Сирии и Персии. Многие из них были государственными служащими. Не путать с исламской сектой 'сабаийа'.

Сахсаван - Северный Иран.

Сузмани - Курдистан. Живут в деревне Кучлаг недалеко от Сенны. Они также известны как 'думми' и могут быть родственными 'думан' Сирии. Мужчины этой группы музыканты, а женщины - танцовщицы. Они кочуют во время сезона паломничества.

Тавоктар о ш - Центральная Азия. Впервые обнаружены Назаровым. Называют себя 'мугат', но держатся обособленно.

Хаддад - арабское слово, означающее 'работник по металлу', и использующееся как самоназвание цыганами 'коли'.

Хелеби , халеби - возможно, это название пришло из названия города Алеппо. Группа, давно проживающая в Египте и Ливии. Мужчины торгуют животными и работают как ветеринары, женщины занимаются гаданием. Язык состоит главным образом из преобразованных и ассимилированных заимствований из арабского с небольшим количеством 'романи' и 'лугха' (см. далее).

Хиндуст а ни, хиндуст а ни лули - самоназвание некоторых групп 'лури' на территории бывшего СССР.

Шурасти - Иран.





Василий Григорьевич ЯН



ВАТАН



Рассказ





Если смотреть на карту Ирана, то в середине страны можно увидеть большие белые пятна. Это малоисследованные части пустыни Дешти-Лут, или пустыни Дешти-Кевир. Безводная соляная пустыня оправдывает свое название "Лут", что означает "лютая". Там на сотни километров тянутся песчаные

равнины, прорезанные во всех направлениях невысокими скалистыми горами. Путешественники, проникавшие туда, возвращались разочарованными: проводников достать трудно, зной невероятный, вода горько-соленая, и всюду бродят разбойничьи шайки белуджей или бездомного народа Люти*. Однако кочевники живут и в этой своеобразной бедной природе и даже любят её.

_______________

* Буквальное значение слова "люти" - сорванец, гуляка, сорвиголова.



Вот что мне пришлось однажды услышать на берегу соленого озера Немексар , близ солончаковой топи, в которую наш верблюд провалился по уши и остался там навеки одной из многих жертв суровой пустыни.

Потеряв дорогу, мы стояли тогда лагерем у подножья мрачной горы, где из каменной щели пробивалась тонкая струйка холодной пресной воды. К нашему костру вынырнул из темноты тощий, с голодными глазами персидский пастух, с длинной палкой, в белом войлочном плаще и с тыквенной бутылкой у пояса. За ним, уцепившись за конец палки, шел такой же тощий мальчик лет восьми, и далее плелась, опустив голову, угрюмая собака в желтых репьях. Я бросил ей кусок лепешки. Поджав хвост, она отскочила большими прыжками в сторону и завыла, по-волчьи задрав голову.

Пастух опустился на колени у самого костра. Он с достоинством произнес мусульманское приветствие, протянув загрубелые ладони, и провел ими по давно не чесанной бороде. Я ответил тоже приветствием. Пастух достал из-за пазухи самодельную кизиловую трубку и попросил табаку... Я

расспрашивал его о Дешти-Лут, - пустыня начиналась уже за мрачной горой. Вот кое-что из того, что он рассказал.



* * *



- Ты, ференджис*, не думай, что Дешти-Лут - мертвая пустыня. Она не мертвая, хотя и не всегда счастливая для тех, кто в ней родился и должен тяжелым трудом добывать себе деревянную миску проса. Да! Это неверно, что там нет людей, колодцев, воды. Все есть для знающего... Да!

_______________

* ференджис - европеец.



На мой вопрос пастух объяснил, что в этой пустыне он видел и древние развалины городов, затерянные среди мертвых каменистых гор, и много голубых курганов, где хранятся недоступные человеку сокровища древних царей...

В середине Дешти-Лут живет народ свободолюбивых кочевников - Люти. Молодые люди этого племени любят шататься по караванным путям и грабить крепко перевязанные верблюжьи вьюки, что провозят иранские купцы. Более старые Люти пасут баранов, сеют просо и собирают в горах дикие фисташки и горький миндаль.

Люти хорошо знают запутанные тропы пустыни и укромные колодцы, где вода показывается только в определенные месяцы года. Тогда возле этих колодцев собирается много черных и рыжих шатров, распластанных, как крылья летучей мыши. Кочевники располагаются на склонах низких гор, и там их

длинноногие, тощие бараны пасутся, откармливаясь побегами недолговечных растений, быстро засыхающих под палящими лучами ослепительного солнца.

У народа Люти была своя, не отмеченная в ученых книгах столица Атэш-Кардэ*, затерянная в глубине пустыни и окруженная лабиринтом невысоких, но труднопроходимых гор. Старики говорили, что эти горы когда-то были высокими, очень высокими, на них росли кедры, и тучи отдыхали на их вершинах. На кедрах пели песни чудесные птицы, а в норках между корнями прятались горностаи. Да! Это было давно, очень давно!

_______________

* Атэш-Кардэ - "зажженный огонь". По-видимому, там был в древности храм огнепоклонников-зороастрийцев или загорались подземные газы, признак залежей нефти.



Говорят, что сам великий Искендер Двурогий, заблудившись в пустыне Дешти-Лут, проходил невдалеке от столицы Атэш-Кардэ, умирая со своим войском от жажды, и не подозревал о близости "сладких" колодцев*. Вокруг него высились только острые зубцы кремнистых хребтов. Мудрая правительница народа Люти, потеряв осторожность, пожелала увидеть прославленного полководца. Её горячо отговаривали от этого опасного шага седобородые советники, доказывая, что благоразумнее подождать, пока войско румийцев погибнет, - тогда можно будет захватить все богатства Искендера.

_______________

* В пустыне, где все колодцы солоноваты, колодцы с пресной водой зовутся "сладкими".



Но правительница все же выехала навстречу Искендеру на белой арабской кобылице с голубой сбруей, украшенной сердоликами, в сопровождении служанки и великого визиря. Те ехали на обыкновенных ослах.

Правительница пожалела Искендера, лежавшего без сил на камнях, и показала ему холодный ключ, запрятавшийся в ущелье среди кремневых скал. Она накормила покорителя народов вареной джугарой и финиками из дворцовой рощи и взяла с него слово, что македонские воины не разграбят ее столицу Атэш-Кардэ. Искендер такое слово дал и, напоив войско, отправил его вперед, а сам провел всю ночь в беседе с правительницей народа Люти, слушая ее сказки. Утром он отправился дальше, а ей оставил фирман, охраняющий столицу и народ Люти от всяких налогов и поборов на десять тысяч лет, при условии, что править народом будут всегда только женщины, - они спокойны и не устраивают заговоров и восстаний.

Этот охранный фирман правительницы Люти носили на груди, в серебряной коробочке, искусно сделанной наподобие остроконечной еловой шишки или початка кукурузы. С тех пор две тысячи триста лет ни один сборщик налогов не осмеливается даже близко подъезжать к столице Атэш-Кардэ.

Только купеческие караваны иногда проходили через столицу, потому что старейшины Люти понимали кое-что в торговле и знали, когда выгоднее всего закупать хлеб в плодородном Гиляне, когда его доставить на юг, в Сеистан, или, наоборот, когда подвезти сеистанские финики на север, в Хиву, или на Кавказ, в Гюрджистан*.

_______________

* Гюрджистан - Грузия.



Совет старейшин внимательно следил за всем, что происходило на равнинах Азии. Отдельные семьи Люти круглый год бродили между Индией, Аравией и Тибетом, иногда уходили далеко на восток до Китая или на север до города урусов Оренбурга, где подносили в дар русскому начальнику

уличных стражников бурдюк, полный фиников, а он разрешал им свободно вернуться в Иран.

Каждая семья бродячих Люти старалась хоть раз в три года посетить родную столицу Атэш-Кардэ, коснуться рукой платья своей мудрой правительницы и рассказать ей все последние события. В награду рассказчик получал шелковый мешочек с фисташками, миндалем и орехами, среди которых

лежала древняя серебряная монетка; эту монетку женщины пришивали себе на грудь, как талисман, предохраняющий от злого глаза.



* * *



По неписаным законам народа Люти, всем старейшинам надлежало быть не моложе пятидесяти лет, иметь внука (чтобы народ Люти не прекращался), и хоть раз в жизни побывать в священном городе Кярбале. От старейшины не требовалось, чтобы он гнал взбивающее облако пыли стадо, - он мог иметь

хотя бы выцветший плащ, посох календера* и кокосовую миску - кяшкуль. Но он не мог быть замаранным ни одним из главных преступлений: трусостью перед иноверцем, кражей у своего соплеменника-люти и тем, что не заботится о своей семье.

_______________

* календера - нищий, дервиш, скиталец.



Однажды люти Керим Абу-Джафар заявил старейшинам, что кузнец Кяль-Гулем Али не смеет больше оставаться членом совета, так как жена по вечерам его бьет: "Если кузнец не может завести порядок в своем шатре, то как же он будет способен управлять государством?" Совет сам не решил этого

вопроса и обратился к правительнице Гуль-Чаман-Биби*. Мудрая руководительница племени сказала:

- Кузнец Кяль-Гулем Али в два раза выше и в девять раз сильнее своей маленькой жены. Могут ли ее удары повредить ему? Он хозяин в своей кузнице, она хозяйка в шатре. Чем колотила жена?

_______________

* Гуль-Чаман-Биби - цветок площадки; "Биби" - наставница, учительница.



- Большой деревянной суповой ложкой.

- Если мужья перестанут бояться упреков и криков своей заботливой жены, то порядок семьи нарушится, а от этого распадется порядок и во всем народе Люти. Как не стыдно Кериму подсматривать, что делается в чужом шатре!..

Все члены совета воскликнули: "Хейли хуб!" (Очень хорошо!), а на доносчика Керима Абу-Джафара стали указывать пальцем. От стыда он немедленно ушел погонщиком каравана в далекую страну.

Пользуясь этим случаем, совет обратился к правительнице с вопросом: "Когда она начнет строить свою семью и выберет себе мужа? Уже прошло три года после смерти её матери, а Гуль-Чаман-Биби все отказывалась выйти замуж. Теперь ей пошел уже шестнадцатый год. Долго ли еще терпеть?"

Гуль-Чаман-Биби, опустив глаза, ответила очень осторожно:

- Если вы разыщете мне мужа умнее и сильнее меня, то я покорно соединюсь с ним по древним законам Люти. Я сама не нахожу никого среди нашего народа, кто бы мне казался лучше других. Все для меня одинаково хороши!..

И правительница, как и раньше, продолжала жить, проводя время вместе с подругами на крыше старого полуразвалившегося дворца, вышивая шелками узоры на покрывале и слушая иногда слепого сказочника или прибывшего из путешествий скитальца-люти.

Все-таки с того дня девушки три раза в день выходили на площадку наверху высокой сторожевой башни дворца и смотрели во все стороны: не едет ли посольство от владыки другого государства, который ищет себе невесту? Так как во всем мире в то время происходили кровопролитные войны, никто из

правителей таких брачных посольств не присылал.

Однажды произошло событие, маленькое, совсем маленькое, но оно перевернуло спокойную жизнь столицы Атэш-Кардэ.



* * *



В этот день город казался особенно пустым. Члены совета старейшин ушли в горы собирать созревшие фисташки и горький миндаль. Сторож у городских ворот крепко спал после обеда. Поэтому никто не заметил, в какие ворота, восточные или западные, проскакал полудикий красно-пегий конь с

развевающейся черной гривой. На нем едва держался молодой всадник, уцепившись левой рукой за гриву коня, другой рукой сжимая рукоять меча с обломком лезвия.

На всаднике была синяя одежда с медными пуговицами, широкие белые шаровары и на голове небольшая шапочка, расшитая золотом. Лицо казалось необычайно бледным, глаза полузакрыты, и рубашка на груди алела, пропитанная кровью.

Конь промчался на базарную площадь перед дворцом, в тот час безлюдную, остановился, выбирая, куда направиться дальше, и громко заржал. Два купца, дремавшие на выступах своих крохотных лавчонок, направились к всаднику, желая предложить целебной мази, но конь, злобно фыркая, бросился

в сторону. Всадник же оставался по-прежнему безучастным, с неподвижно-серым лицом.

В это время Гуль-Чаман-Биби, вместе с подругами, находилась на дворцовой башне. Она заметила красно-пегого коня с неподвижным всадником и, вопреки обычаям, сама поспешила на площадь. Девушки окружили дикого коня и схватили его за повод. Конь сразу сделался покорным, - видимо, он

от рождения был воспитан женской рукой, что в обычае многих кочевых племен.

По приказу правительницы коня повели во дворец, а всадник, потеряв последние силы, склонился без сознания на густую гриву коня. Гуль-Чаман-Биби шла рядом и распоряжалась:

- Поддержите раненого, он сейчас упадет!

Конь вошел под старинную арку каменных ворот, но во дворе не остановился, а повернул в дворцовую финиковую рощу, спокойно, точно бывал здесь раньше, и упрямо стал около старой беседки, обвитой виноградом. Правительница, а за ней все подруги воскликнули: "Ойе! Какой умный конь!"

Но никто не знал, что делать. Тогда служанка, черная занзибарка, схватила с дорожки горсть песку, пошептала над ним и бросила разом себе за плечо.

- Я знаю, что надо делать, - уверенно сказала она. - Больной будет находиться в беседке, пока не выздоровеет. Судья даст письменное разрешение, чтобы женщины ухаживали за ним. "Благородный свиток"* это позволяет.

_______________

* " Благородный свиток " - Коран, религиозная книга мусульман, будто бы составленный пророком Мухаммедом.



Занзибарка была сильная, самая сильная из всех. Она подхватила всадника, легко сняла его с седла и отнесла в беседку, где был разостлан белый войлок, поверх него пестрый ковер, а на ковре лежала зеленая сафьяновая подушка. Туда занзибарка положила раненого. Он лежал тихо, молодой, красивый, очень красивый, с завитком темных волос, прилипших к влажному лбу. Вдруг он сказал одно слово. Все с удивлением повторяли его и тихо сидели кругом, посматривая друг на друга. Больной снова прошептал это слово:

- Ватан!

Гуль-Чаман-Биби нахмурила прямые сросшиеся брови. Мрачная тень скользнула по ее смуглому, раньше беззаботному лицу. Но она была мудрая, очень мудрая, и лицо ее снова стало радостным. Она спросила:

- Кто объяснит, почему больной сказал: "Ватан"?

Все перешептывались. Одни говорили, что это имя любимой девушки, другие - что это имя врага, ранившего иноземца. Черная занзибарка, повидавшая много стран, объяснила:

- Вероятно, "ватан" - значит "вода". Прежде всего раненого надо напоить...

Гуль-Чаман решила:

- Верно! Подождем гадать, пока соберется совет. Придут старики, много знающие. Принесите одну чашку чистой воды, другую чашку козьего молока. Я сама буду лечить больного.

- А мы будем на тебя смотреть! - сказали девушки.

Занзибарка сбегала во дворец, принесла две деревянные миски с водой и козьим молоком и поставила их в изголовье больного. Правительница села на ковре, подобрав ноги. Она окунала в молоко смуглый палец с тремя серебряными кольцами и проводила им по губам раненого юноши. Он облизывал губы. Занзибарка мочила полотенца в чашке с водой и стирала брызги крови с лица и рук больного.

К вечеру вернулись с мешками фисташек и миндаля старейшины совета и были потрясены, узнав, что правительница племени, забыв свое высокое, самое высокое звание, сама сидит возле странного незнакомца и поит его с пальца молоком!..

- Вот что значит хоть на один день забросить государственные дела! Как теперь исправить упущенное? Что это за человек? А вдруг правительница изберет его своим мужем? А если он кафир? Или разбойник? Захватит государственную казну и с ней убежит? О горе нам! Вайдот! Вайдот!..

Совет устроил совещание. Все обдумывали меры, как избавиться от опасности, грозящей племени Люти. Некоторые предлагали дать больному чашку черного кофе, опустив туда шарик, приносящий вечное забвение... Да! Никто не дал более дельного совета!..

На другой день седобородые пошли во дворец смотреть раненого. Правительница разрешила приближаться только по одному, прикрывая ладонью рот и сняв туфли, чтобы шумом или дыханием не повредить больному.

Все согласились, что незнакомец молод, красив, очень красив, и потому особенно опасен... Никто не мог объяснить, что значит "ватан". Один старик, ездивший на север, в страну доулет-э-рус, заметил, что там похожее слово "ватаман" означает "главарь разбойников". Вайдот! Вайдот!

Совет обратился за помощью к знахарю и колдуну Газуку. В его старый кошель тогда перешло немало серебряных монет, после чего Газук изготовил зеленое лекарство и с ним явился во дворец. Газук обещал вылечить больного в три дня. Гуль-Чаман-Биби взяла из рук колдуна глиняный горшочек,

понюхала и передала черной занзибарке:

- Дай ложку этого лекарства моему любимому коту. Если с ним ничего не случится, то мы начнем лечить раненого.

Занзибарка влила ложку лекарства в розовый рот белого пушистого кота. Он стал высоко прыгать, вскарабкался с диким мяуканьем на крышу дворца и свалился оттуда с раздувшимся, как шар, животом. Правительница приказала посадить знахаря Газука в дворцовый погреб, где он рыдал и выл несколько

дней, после чего, выломав ночью решетку в окне, навсегда скрылся из пределов страны Люти.

Дни шли. Гуль-Чаман-Биби продолжала ухаживать за раненым, поила его с пальца козьим молоком, для чего сама доила своих коз. Больной начал поправляться, но оставался безумным. Часто он восклицал: "О моя прекрасная Ватан!" При этом на его ресницах показывались слезы. Он начал узнавать Гуль-Чаман-Биби и говорить. Однажды правительница спросила:

- Кто это Ватан?

- О, Ватан! - воскликнул больной. - О, моя бедная, оборванная, но все же прекрасная Ватан! - И снова слезы покатились по его исхудавшим щекам. - Зачем ты мне напомнила это дорогое имя?

- Прекрасна ли она?

- Она очень бедна, она нищая, платье у нее в лохмотьях, ноги в пыли и ранах. Она ходит по острым камням босая...

- Значит, у нее нет таких красивых шелковых одежд, как у меня? Значит, она не благоухает индийским мускусом и шафраном, как я?

- У нее нет таких богатых одежд. Но она овеяна ароматом горного красного вереска, среди которого проходит ее тяжелая жизнь. Ее преследуют враги, она залита кровью...

- Умеет ли она петь такие красивые песни, какие поют мои девушки?

- Может быть, ее песни и дикие и грубые, но я люблю их больше других песен, потому что это песни моей Ватан!

Тогда Гуль-Чаман-Биби вскочила, разбила о камень деревянную чашку и ушла, уводя с собой девушек. Возле больного осталась одна черная занзибарка.

Узнав о гневе правительницы, старые советники обрадовались и стали обдумывать план действий. Теперь седобородые надеялись пройти к больному и даже говорить с ним. Самый хитрый из всех, великий визирь, взялся все уладить. Он пробрался в финиковую рощу и опустился на колени рядом с

больным. Он стал рассказывать ему о странах и необыкновенных людях, упоминал разные названия городов и селений, надеясь, что при каком-нибудь имени раненый оживится, и тогда можно будет догадаться, откуда прибыл иноземец. Визирь также сказал, что старейшины уже позаботились о

красно-пегом коне, вычистили его, починили порванное седло.

При упоминании о коне больной обрадовался. Выждав минуту, когда занзибарка ушла, великий визирь объяснил больному, что скоро из города уйдет караван с товарами в далекие страны и больной должен воспользоваться этим. Будет приготовлен конь, а в переметные сумы уже положена еда на

несколько дней и кошелек с деньгами.

- Тогда, - добавил визирь, - ты снова увидишь твою прекрасную Ватан...

- Я снова увижу Ватан! - воскликнул раненый. Его глаза засверкали, и он вцепился в руку великого визиря. - Я твоя жертва!* Услышав про Ватан, я уже чувствую, что стал снова силен и могу сесть в седло! Когда пойдет караван?

_______________

* " Я твоя жертва!" - выражение, обозначающее клятву.



- Завтра утром. Никому не проговорись! Тебя здесь стерегут и не выпустят. На рассвете городские ворота будут раскрыты, и за ними ты найдешь оседланного коня!

- Но разве я могу отправиться без меча?

- Клянусь, меч ты тоже получишь. Признайся, как твое имя?

- Меня зовут "неукротимый воин Хассан"...

Подходила черная занзибарка. Великий визирь в знак клятвы приложил руку к глазам и, шепча молитву, осторожно вышел из сада.



* * *



На другой день раненый Хассан исчез. Гуль-Чаман-Биби призвала к себе великого визиря. Она говорила с ним ледяным, злым голосом, шипела, как змея, всматривалась немигающими черными глазами, и девять раз ударила визиря по щекам зеленой туфлей.

- Как ты смел недосмотреть? Что зевали сторожа?

- Я твоя жертва! - покорно прошептал визирь. - Раненый воин Хасан хитрее всех нас. Сторожа оказались пьяны и без чувств лежали у ворот, а красно-пегий конь чудесным образом вышел из запертой на пять замков конюшни. Дивы и пери помогали Хассану!

- Это ты оказался хитрее всех! Недаром ты вчера шептался с больным воином. Это ты уговорил его бежать! Скройся с моих глаз! Скорее, или я оборву тебе бороду и расцарапаю лицо!..

Через день в столицу Атэш-Кардэ вернулся погонщик каравана Керим Абу-Джафар - тот люти, что доносил на кузнеца, будто того по вечерам бьет ложкой маленькая жена. Керим рассказал, что встретил по пути всадника на красно-пегом коне. Он будто бы ехал впереди каравана и смеялся над

красотой правительницы народа Люти.

- Ты солгал! - воскликнула Гуль-Чаман-Биби, когда к ней привели

Керима.

- Твои уста меня обидели напрасно! - ответил Керим. - За мою сорокалетнюю жизнь я никогда не солгал моим соплеменникам. Всадник на красно-пегом коне пел такую песню:



"Я счастье повстречал, увидя Гуль-Чаман.

Мечты о счастье брось! Нет счастья без Ватан...

Люби ее, люби! Расставлен ей капкан,

Грозит неволя ей! Спаси ее, Хассан!



Ятир-матир, дутир-матир!



На небесах - звезда, в пустыне - Гуль-Чаман.

От глаз ее бегут и сумрак и туман...

Но помни лишь о той, кого зовут Ватан!

Скорее на коня! Спаси ее, Хассан!



Ятир-матир, дутир-матир!"*

_______________

* Стихи М. Б. Сандомирского.



- Поклянись, Керим, что ты говоришь правду!

- Клянусь могилой своего отца, - все было так, как я сказал.

- Почему Хассан ни на кого не смотрел, а воспевал нищую девушку Ватан?

- Ватан не девушка. На языке его храброго племени слово "Ватан" означает - Родина, родная сторона. Этот всадник на красно-пегом коне объяснил, что он торопится проехать в горы, чтобы снова проникнуть на свою родину и там бороться за ее свободу. Его родина, Ватан, - маленькая горная страна, и в нее вторглись жадные ференджисы. Хассан с товарищами боролся с врагами родины, но ференджисы оказались сильнее, издали убивая народ из пушек. Ференджисы захватили всю страну, и воину Хассану пришлось скитаться на чужбине. Хотя все его друзья временно рассеялись, но они поклялись бороться до смерти за свободу и счастье Ватан, их родины, измученной, полузадушенной... А кто упорно борется, не бросая оружия, разве тот в конце концов не победит?..



* * *



Гуль-Чаман-Биби провела три дня в финиковой роще одна, не разговаривая с подругами. Она ходила задумчивая по тропинкам, поднималась на пригорок, смотрела молча вдаль и отказывалась от всякой еды. Она только попросила подруг сходить в горы и сплести ей венок из красного вереска и

приказала визирю созвать Великий Совет племени.

Народ Люти пришел в финиковую рощу, где длинные пальмовые ветви и листья узорчатой тенью давали некоторую прохладу. Пришли все: и старики, и женщины с детьми, и мальчики, пролезавшие вперед. Собаки сбежались со всех дворов и устроили дикую возню.

Все с удивлением смотрели на Гуль-Чаман-Биби; она сидела на пригорке, на ковре, вся закутанная в малиновый шелковый полуистлевший плащ, когда-то давно подаренный Искендером Великим правительнице народа Люти. Сперва все громко говорили, спорили из-за мест и смеялись, пока рассаживались кругом, потом уставились взорами на Гуль-Чаман-Биби, которая продолжала сидеть

неподвижно, и все затихли.

Старейшины и визирь сидели справа, подруги Гуль-Чаман-Биби - слева от правительницы. Долго продолжалось молчание, седобородые подавали визирю знаки, чтобы тот первый заговорил. А визирь рукой тер глаза и кривил лицо, этим объясняя, что юная правительница плачет.

Наконец визирь кашлянул несколько раз и сказал:

- Правительница свободного народа Люти, Гуль-Чаман-Биби! Ты созвала Великий Совет племени. Прочтем молитву и начнем обсуждение!

Правительница и все сидевшие встали. Визирь торжественно произнес:

- Бисмилля арр-рахман ар-раим!

Все мужчины провели ладонями по щекам и ударили по бороде. Затем все снова молча сели. Правительница скинула свой малиновый плащ. Она продолжала стоять, побледневшая, со впавшими щеками. Расширенные глаза горели, как звезды. Облизывая пересохшие губы, она заговорила:

- Свободный народ Люти! Я вас потревожила после того, как, убедившись, что я, недостойная, неумелая, неспособная для управления народом, решила отказаться от такого великого и почетного дела. Вот фирман Искендера Великого и его почетный плащ. Возложите их на плечи более достойной.

Гуль-Чаман-Биби сняла с шеи серебряную цепочку с коробочкой и положила у ног на ковре. Все зашептали и загудели. Один древний старик прошамкал:

- Мы слушались и покорялись, когда были правительницами твоя мать, твоя бабушка и прабабушка. Зачем ты нам теперь доставляешь беспокойство и горе? Мы хотим, чтобы ты осталась с нами...

Со всех сторон раздались удивленные голоса:

- Почему она отказывается? Что случилось? Что ты будешь делать?

Гуль-Чаман-Биби опустила глаза и прошептала:

- Я ухожу от вас!

Все на мгновение онемели, так что слышался только визг собак, потом, разом, все стали кричать:

- Зачем ты уходишь? Куда ты направишь свои шаги? Не пускайте ее! Что смотрит старый визирь?..

Гуль-Чаман-Биби протянула вперед руки:

- Я ухожу от вас, но мое сердце всегда будет с вами. Я ухожу в далекую страну, где храбрые бедняки дерутся ножами и стреляют из старых дедовских ружей, защищая свою родину от жадных ференджисов, которые летают на железных птицах и сбрасывают на храбрецов огненные ящики, взрывающие и землю и скалы. Но правда и свобода на стороне бедняков, и они смело продолжают бороться, не бросая оружия. Они победят, потому что ференджисы из-за своей жадности начали уже ссориться и воевать друг с другом. Скоро ференджисы сами себя погубят. Тогда беднякам можно будет свободно дышать...

Один юноша воскликнул:

- Иди, Гуль-Чаман-Биби! А мы не станем избирать другую правительницу, пока ты не вернешься.

- Мы будем ждать тебя! Возвращайся скорее! - закричали другие голоса.

Гуль-Чаман-Биби подняла с ковра узелок и перекинула его за спину. Она молча стояла, окидывая грустным взглядом любимый народ, затем резко повернулась и решительно зашагала по тропинке, ведущей через рощу в горы. Она оставила все ценные одежды и украшения. От быстрой ходьбы развевалось длинное красное, все в лохмотьях платье и сквозь прорехи виднелись босые

ноги. Даже зеленые туфли она не надела, а подвесила их на кожаном поясе.

Все ее украшение составил небольшой венок из красного вереска, который она надела на голову. Да, эта правительница показала, что она не воспользовалась никакими богатствами, которые скопили ее мать, бабушка и другие предки. Она ушла молодая, не боясь ничего. Единственным ее спутником и защитником был старый пес, который, высунув язык, поплелся за ней...

Да! Вот какие люди живут в пустыне Дешти-Лут!.."



- А как потом? Вернулась ли эта девушка в свой родной город Атэш-Кардэ? - спросил я замолчавшего пастуха, подсыпая в его кизиловую трубку новую щепотку табаку.

- Чего я не знаю, о том лучше умолчу. Одни говорят, что Гуль-Чаман-Биби была убита где-то на горных тропинках и лугах, там, где отчаянные афридии дрались с кафирами... Другие говорят, что Гуль-Чаман-Биби образовала особое кочевье из одних своих подруг и старого визиря. Они гонят стадо коз, четырех ишаков и несколько верблюдов, нагруженных шатрами. Их можно встретить и сейчас, если ехать по Восточному Ирану близ пустыни Дешти-Лут. А если ты, ференджис, встретишь ее, то

поговори: она охотно расскажет и об Искендере Двурогом, и погадает на бобах или разноцветных камешках, и сама тебя расспросит о том, где происходит война, где слабые, но смелые защищают свою маленькую родину "Ватан"!..

Да! Но если ты увидишь на ее голове вдовью синюю повязку, то не расспрашивай, почему она ее носит! Этим ты ей сделаешь больно, очень больно! Да!.. Ятир-матир, дутир-матир!..

1936 - 1948


Текст получен из библиотеки Lib.align.ru

Автор: Ян Василий Григорьевич

Наименование: Ватан



Василий Григорьевич ЯН



"ДЕМОН ГОРЫ"



Рассказ







Мне пришлось быть участником геолого-археологической экспедиции и путешествовать по Персии, как тогда назывался Иран. Моим спутником был молодой американский ученый-геолог, позднее ставший большой знаменитостью и профессором Гарвардского университета, а тогда бывший молодым румяным

юношей с наивной улыбкой, в высоких охотничьих сапогах и меховой куртке. Это был человек железной воли и аккуратен, как патентованный хронометр. Одна из его особенностей была в том, что он никогда не расставался с Библией и записной книжкой, в которую, не зная устали, заносил все свои

наблюдения даже в самых трудных обстоятельствах. Библия у него была тоже замечательная: в мягком кожаном переплете, напечатанная таким мелким шрифтом, что вся помещалась в боковом кармане его куртки.

Мы видели в Персии немало удивительного, например, город, разрушенный землетрясением накануне нашего приезда; или в Сеистане другой город, расположенный посреди болотистого озера, по которому можно было ездить только на плотах из связок камыша в виде сигар. Этот городок был брошен

жителями в древние времена по невыясненным причинам, и единственной его обитательницей была лисица, метавшаяся по переулкам и снова выбегавшая нам навстречу.

"Демона горы" я встретил в Северной Персии на горе, которая называлась Кяфир-Кала, что означает "Крепость язычников". Гора была высокая среди каменистой долины. Про нее говорили, что в древние времена там жил страшный разбойник, державший в терроре и покорности целый округ. На вершине горы находились развалины крепости, будто бы полной сокровищ. Добраться до нее казалось невозможным, так как обрывистые склоны горы были словно отшлифованные, и нужно было найти тайную тропинку, которая, несомненно, пролегала над пропастью.

Мы решили добраться до вершины, чего бы это нам ни стоило. Но наши спутники, джигиты-туркмены, отказались лезть на гору: проводник-перс их напугал, сказав, что здесь уже погибло несколько ференги и неосторожных охотников: "Гору охраняет страшный дух и сбрасывает дерзких вниз, на

острые камни".

Наиболее безопасно на Кяфир-Калу можно было подниматься с той стороны, где громоздились каменные глыбы. Но тогда бы пришлось взбираться долго, мучительно карабкаясь с одной огромной глыбы на другую. Второй путь, более короткий, хотя опасный и рискованный, едва намечался по

гладкому скату, угрожая возможностью соскользнуть в пропасть на глубину нескольких сот метров. Американец выбрал кратчайший путь. Он смело полез первый, цепляясь за еле заметные выступы и осторожно ставя свои тяжелые сапоги. Ему повезло. После долгих усилий он оказался на самой вершине

скалы, где и уселся над обрывом, раскрыв Библию, и следил за всеми моими движениями, подавая советы.

Приходилось быть очень осторожным, однако я верил, что смелому всегда поможет добрая старушка удача; меня также подстрекала брошенная как-то раньше фраза моего заокеанского друга: "Мы, американцы, конечно, культурнее вас, а все русские еще наполовину дикие азиаты. Вы еще долго

будете идти в хвосте за нами". Дело шло хорошо - до вершины мне оставалось ползти на животе всего метра четыре, и я уже видел над собой, близко, толстые подметки моего американца.

Но здесь произошла первая авария. Я взял слишком влево и впереди не замечал больше ни одного выступа. Серая скала казалась безнадежно гладкой. Я стал подвигаться вправо, прижимаясь грудью к скале, и у меня выскользнул привешенный к поясу кинжал с белой ручкой из слоновой кости. Кинжал так и остался лежать на откосе. Что делать? Ползти обратно за кинжалом или подниматься вверх к заветной цели?

Тут у меня соскользнула нога с уступа, на котором я стоял. Руками ухватиться было не за что, и я медленно, но неуклонно стал сползать к краю обрыва. Вихрем завертелись мысли: "Если я буду скользить и дальше, то через пару метров мне конец".

А день был ясный, небо синее, безмятежное. Ужас усиливался. Бросив искоса взгляд влево и вниз, я увидел наших коней, маленьких, как мурашки, и возле них джигитов-туркмен в полосатых халатах.

"Не может быть, чтобы я сейчас умер! - пролетали мысли. - Со мной моя незаконченная записная книжка с планом романа, я слышу тиканье часов на руке. Вся моя жизнь промелькнула в одно мгновенье. Классическая гимназия, уроки латинского и греческого языка. Преподаватель французского языка

латыш Каужен с седой козлиной бородкой... Университет и лекции профессора Зелинского. Моя зачетная работа о псковских говорах. Ресторан в Лондоне с замечательным бифштексом... Стройная девушка под васильковой вуалью на вокзале... Это не реально, что я на скале, над пропастью! Это сон! Мне нужно энергично встать, тогда я проснусь и окажусь в своей комнате, в постели... Я хотел оттолкнуться от скалы, встать на колени и тогда... В это мгновенье я сползал, крестом раскинув руки и ноги, и с лихорадочной быстротой думал: "Конечно, в этой горе живет могучий, злобный дух... Надо добиться его милости... Надо ему поднести подарок, как делали все язычники, поднимавшиеся на эту гору..."

И я шептал, а может быть, кричал: "Горный дух! Я дарю тебе этот кинжал дамасской стали. На ручке из слоновой кости у него вырезан дракон!"

И тут я почувствовал, что моя левая нога остановилась на небольшом выступе скалы. Спокойствие и хладнокровие сразу ко мне вернулись: "Я буду стоять здесь хоть целую вечность, и это не сон". Я взглянул на американца; он с изменившимся лицом кричал мне:

- Я спущусь ниже, ухватитесь за мои ноги!

- Все в порядке! - ответил я уже веселым голосом. - Сейчас я буду у вас.

- Слушайте, что я нашел в Библии! - воскликнул радостно американец. -

Прямо сказано про вас: "Она лежала, разметав руки и ноги на скрещении четырех дорог..." Ну, дальше там что-то неподходящее... - смутился мой друг.

  Я снова взглянул влево и вниз и едва поверил своим глазам. Сон продолжался. Из-за грани скалы показалась смуглая, сильно обросшая волосами рука, затем высунулась голова с иссиня-черными кудрями, лицо, потемневшее от загара и грязи, с всклокоченной бородой, и, наконец, голая, в лохмотьях фигура осторожно и ловко поднялась на скат, быстро схватила потерянный мною кинжал, с глухим рычанием сползла обратно и скрылась.

"Дух услышал меня и помог", - подумал я и никогда не двигался так осторожно и медленно, как эти последние метры моего подъема. Вскоре я сидел рядом с моим спутником.

Мы осмотрели вершину скалы. Американец зарисовал план найденных строений, нашел кое какие ценные обломки... Обратно мы спускались по другому склону, прыгая с глыбы на глыбу и рискуя переломать себе ноги, но не шею.

В ближайшем персидском селении мы расспросили местных жителей про таинственного "демона" с Кяфир-Калы.

- Мы хорошо его знаем. Это полусумасшедший дервиш Мамед-Али, ставший скитальцем после того, как великий аллах разгневался на город Нухур и все его дома при сильном землетрясении провалились в разверзшуюся землю. Тогда погибли и не были найдены дети и жена Мамеда-Али. Он пришел на гору

Кяфир-Кала, долго на ней молился и затем поселился в маленькой пещере, находящейся на верху отвесной стороны скалы. Он умеет пробираться в эту пещеру по опасной, ему одному известной тропе над пропастью. Многие жители считают его праведником, жалеют, приносят еду и просят молиться в случае

болезни.

1944




Автор: Ян Василий Григорьевич



--------------------------------------------------------------------------------




счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.