Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

afgan  

БУДАПЕШТ-КАБУЛ-БУДАПЕШТ


© Copyright   afgan    (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2022/06/23
Мемуары Афганистан -1979-1992
Годы событий: 1982-1989
Аннотация:
Владимир Иванович Фадеев - заведующий отделением Гостелерадио в Афганистане 1982-1985, 1988-1989 гг.

Обсуждение произведений

Фадеев Владимир Иванович





Родился в 1935 году. Три года с матерью прожил в эвакуации под городом Тотьма (Вологодская область), где окончил первые три класса школы. Три года проработал на Полярной станции «Караул» в устье Енисея после окончания Арктического Морского училища. Затем три года – Директор Дома культуры в Ленинградской области и пять лет на освобожденной комсомольской работе в этой же области и в Ленинграде. Потом была Москва – ЦК ВЛКСМ и Гостелерадио СССР (пять лет в должности главного редактора радиостанции «Юность»). С 1973 по 1978 годы – корреспондент телевидения и радио в Венгрии, спустя два года – корреспондент в Афганистане. Имеет троих сыновей.



Две точки на карте



Совет наставника

«Самое главное – уметь грамотно сориентироваться и вовремя принять правильное решение», – напоминал мне время от времени мой (и не только мой) наставник в международном отделе «Маяка» Борис Васильевич Андрианов.

Сам он сию мудрость познал в войну. Капитан, командир артиллерийской батареи шел ночью впереди своего подразделения и, наткнувшись на солдата-регулировщика, в точности выполнил его команду – «принять вправо!» Только вот то, что для солдатика того было «вправо», для идущих к нему навстречу должно было означать «влево». Результат – молодой капитан Андрианов наступил на мину и потерял правую руку. Война для него закончилась. В этой ситуации возникает еще и вопрос философский – а может быть, тот бестолковый регулировщик спас в конечном итоге жизнь моему будущему наставнику, впоследствии хорошему журналисту-китаисту. Такова жизнь, и многие из нас по сей день любят ссылаться на принцип – худа без добра не бывает. Это, наверное, чтобы утешиться.



Классовое размежевание

Вот так же говорил я себе, когда меня утвердили заведующим Корпунктом Гостелерадио СССР в Венгрию. Было это в начале 1973 года. Страну за меня выбрали в кадрах. В Венгрии я бывал и раньше. В служебных командировках. «Курица – не птица, Венгрия – не заграница», говорили у нас про нее. Впрочем, и про Болгарию то же самое. Пугало незнание языка и абсолютная неудача в попытках найти в нем хоть какие-нибудь родственные, или знакомые для русскоговорящего слова. Однако и оставаться в Москве, кажется, было уже невозможно. На одном из заседаний коллегий Гостелерадио тогдашний Председатель Сергей Лапин прямо сказал, что НАМ (имеется в виду руководству) и мне – тогда Главному редактору радиостанции «Юность» – пора размежеваться в классовых позициях. «Мы, – добавил он, – не можем более терпеть, чтобы вами и вещанием для молодежи руководили эмиссары из Тель-Авива и Вашингтона. Поезжайте-ка работать за границу, без вас будет чище эфир».

Я и по сей день помню атмосферу того заседания – «черного четверга», как я определил для себя. Некоторые коллеги – главные редакторы – меня успокаивали, мол, не бери в голову, Дед (С. Лапин) погорячился, он просто терпеть не может джазовой музыки и вокально-инструментальных ансамблей. Ты это учти, и все образуется. Я же «храбро» отшучивался, что сейчас не 37-й год, ночью за мной не приедут, да и ссылают не как Пушкина в Кишинев, а за границу. Редакцию покидать не хотелось. Все вместе мы к тому времени уже сумели создать весомый авторитет радиостанции в эфире. Говорят, что в то время это была самая свободная радиостанция в Советском Союзе. Но кадровая машина уже закрутилась. Я начал проходить стажировку в десятке разных редакций. В основном на телевидении. Вскоре ко мне прикрепили преподавателя венгерского языка, и в библиотеке я стал брать книги венгерских авторов, слушать венгерские пластинки, проходить медицинскую комиссию, и ломать голову над тем, что делать с квартирой. По случаю появления в семье двойняшек, я только недавно получил ордер на вселение. Когда все как-то решилось, пошел за последним благословением к Председателю. Он выразил уверенность в том, что вот теперь-то молодежный эфир будет идеологически чище, и с плохо скрываемым злорадством заметил, что «работать в Венгрии после товарища Каверзнева мне будет трудно». А я ведь и впрямь ехал его менять.

Почему я так подробно на этом остановился? Да чтобы у читателя не складывалось впечатление, будто бы в Гостелерадио направляли работать за границу людей прямо со специальных факультетов, страноведов, полиглотов или кого-то вроде этого. Лично мне всему этому предстояло учиться в стране пребывания. Когда через несколько лет прочитал в книге о радиостанции «Юность» (я в это время работал корреспондентом в Афганистане), что один из ее бывших Главных редакторов (боже упаси, это не про меня! Про другого), работая в Венгрии, «отстаивает передовые рубежи советской дипломатии», подумал, что про тяжесть шапки Мономаха придумал не царь и не летописец, а болтливые журналисты. Чего греха таить, частенько мы очень легко обращаемся со словами. А с мыслями, как с тостами. Сказал, выпил, забыл. Лишь бы красиво.



На «чужой стороне»

Начало ноября 1973 года. Восточный вокзал Будапешта. Поздний вечер. Точнее, ночь. Меня и оператора Н. Вахромеева встречают А. Каверзнев и корреспондент «Известий» А. Тер-Григорян. Очень талантливый журналист. Он мне здорово помогал войти в страну, и познакомил с массой интересных людей.

Поехали в гостиницу Венгерского телевидения и радио.

Все первые семь дней готовились проводить в Москву Сашу Каверзнева. Он сразу сказал, что лучше всего познавать город и страну без гидов. Так что ключ от автомашины я получил из его рук на том же Восточном вокзале в вечер его отъезда. От вокзала до корпункта мы с оператором добирались вместо двадцати минут более двух часов. Города не знаем. Язык у меня тарабарский. Венгры хоть и объясняют что-то, но это же не диалог на уроке с преподавателем.

А через два дня уже звонок из корсети и вопрос – что будете сегодня передавать? А мне еще нечего передавать. Я и улицы-то вокруг корпункта изучить толком не смог. Еду к «известинцу». Он посадил меня рядом со своей переводчицей-референтом, и та стала просматривать газеты. А мне же для «Маяка» нужны голоса. Связались с венгерским радио. Помогли. Потом с телевидением. Постепенно, стал обрастать связями.

Отношение тогда к нам, русским, было как к хозяевам ИХ страны и жизни. Нам ни в чем не отказывали. На многое закрывали глаза. И это психологически развращало не только нас, но и самих венгров. Они часто ездили в СССР и не могли не видеть, что у нас далеко не все так благополучно, как должно быть в стране победившего социализма. Но купленный в огромных количествах на улице Кирова в Москве дешевый, по сравнению с их ценами, кофе, строительные инструменты, пылесосы, холодильники и цветные телевизоры нивелировали наши общие жизненные проблемы. Про «светлое будущее» и «тлетворное влияние Запада» интеллигенция говорила одинаково саркастически, с умилением поглядывая на привезенный из Москвы цветной телевизор или радиоприемник. А та ее часть, что училась когда-то в Советском Союзе и хорошо говорила по-русски, покупала, как и я, в книжном магазине имени М. Горького книги русских поэтов и писателей, которые в Москве можно было купить разве что в Совмине или в ЦК КПСС. Мне, признаться, нравились первые ростки венгерской частной собственности. Я ее замечал повсюду. Маленькие частные парикмахерские, мастерские по ремонту обуви, электроаппаратуры, ателье по пошиву одежды, кондитерские кафе и пекарни, и даже частные зубные кабинеты.



Между Востоком и Западом

У власти в Венгрии стояла правящая партия ВСРП (Венгерская Социалистическая Рабочая партия), читай партия коммунистов во главе с Яношем Кадаром. Мне с ним приходилось встречаться неоднократно. Только интервью брал четыре раза. Человек был мудрейший. Скромности необыкновенной. Однажды даже довелось с ним быть на охоте и даже ужинать в маленьком ресторанчике. Охрана, естественно, была, но где-то, как мне показалось, в районе гардероба. Говорили, что все поблажки на проведение эксперимента с внедрением (точнее возвращением) частной собственности в стране он получил как извинение от КПСС за ввод войск в Венгрию в 1956 году.

Так вот, мне все это нравилось, и я начал с усердием рассказывать и показывать в телевизионных и радийных репортажах, как пытаются жить венгры при новом для себя строе. А материалы в Москве не дают. Приезжаю в командировку. Главный редактор информации Ю.А. Летунов спрашивает: мы что, тебя витрины магазинов снимать послали в Венгрию? Ты что там челюсть от восторга откидываешь? Ты нам покажи и расскажи, как простой венгр живет, как он нашу международную политику поддерживает... Цены у венгров растут? – спросил он меня вдруг. «Растут. Но и зарплата растет, причем с опережением роста цен. А если я расскажу, сколько венгерское государство платит матерям на содержание детей, у нас женщины забастовку устроят. Про продовольственные магазины я уж и не говорю: наши фронтовики, что освобождали Венгрию, попав туда снова в качестве туристов, плачут скупыми мужскими слезами». Вот так мы пикировались с шефом.

Юрий Александрович, надо заметить, был сам блестящим мастером репортажа. И на мою, наверное, неубедительную реплику о том, что венгры при своем кадаровском социализме пятьдесят процентов мяса, овощей и зелени производят на своих приусадебных участках, что им разрешено гнать самогон, дозволено легко выезжать за границу, что они любят скрипку и лошадей, потому как в душе все гусары, сказал: – Так вот об этом и рассказывай.



Рабочий квартал

Так переквалифицировался в журналиста-откликоведа. Не успеет Л.И. Брежнев сойти с трибуны, а мне в Будапешт уже звонок из Москвы – надо отклик на его выступление. Едешь обычно на крупнейший комбинат Чепель. Там десятки разных заводов. Целая страна на острове. Приходишь в партком, или отделение Общества Венгеро-Советской дружбы. Объясняешь, что так и так, наш Генсек говорил сегодня об этом. Надо отреагировать. И на фоне доменной печи, или в сборочном цехе, «лудишь» сюжет. Он же для телевидения, он же поподробнее для радио.

Между прочим, чепельские рабочие жили на острове в основном в частных одноэтажных домах. Не деревянных и не кирпичных. Что-то типа украинских деревенских мазанок. У каждого свой огород, куры, пара свиней и другая живность. И хрустальная мечта всей жизни – накопить на гэдээровский пластмассовый «Трабанд». До центра Будапешта, до так называемой пешеходной части столицы, престижной, торговой, аристократической улочке Ваци на общественном транспорте можно было доехать за сорок минут, но я встречал на Чепеле людей, которые за всю свою жизнь никогда там не бывали. Почему, спрашивал я их. Это не для нас, мы люди маленькие, был, как правило, ответ. У нас на Чепеле и так все можно купить, и значительно дешевле. Это штрих к вопросу о жизни простых людей. При этом замечу, что и в более обстоятельных беседах я никогда не замечал оттенка зависти или классовой злобы к тем, кто каждый день прогуливается по городскому Центру. Вот уж поистине – где родился, там и пригодился.

Чепель, между прочим, всегда был наиболее массово представлен в дни торжеств на главной площади города. Стройно шагали с оружием отряды рабочей милиции. Шли спортсмены и просто колонны демонстрантов. Как-то я попросил своего друга Ференца Дитриха (он был председателем одного из отделений Общества Венгеро-Советской дружбы на Чепеле) разрешить мне сделать репортаж рано утром Первого мая о том, как многотысячный коллектив собирается на праздник. «Ты с ума сошел, – вскипел он, – любой праздник – это самый большой день краж заводского добра. Люди, готовя грузовики и наглядную агитацию к выходу на площадь, вывозят заодно все, что украли. Краску, ткани, инструменты, разобранные велосипеды, электротовары, словом, все, что можно незаметно вывезти, и служба охраны все это проверяет, составляет протоколы. А ты хочешь это снимать? Что подумают о нас советские товарищи?» Дитрих, царство ему небесное, был наивным человеком. Может быть, самым наивным в Венгрии. Он умер, оставив в память о себе два-три десятка бюстов Ленина, Дзержинского, сотни советских вымпелов и несколько тысяч наших значков.



Память истории

А вообще, как к нам относились в то время венгры? Ответить на этот вопрос однозначно трудно. Я бы в свою очередь спросил, – а как мы к ним относились? Здесь всегда важен фактор исторической памяти, и то, как эта память взывает к поколениям живущих сегодня людей.

Каждую весну, 15 марта венгры отмечают годовщину буржуазной революции 1848–1849 годов. Для них это большой, всенародный праздник, с которым связана еще и память об их национальной гордости – поэте Шандоре Петефи. Это их Пушкин. Как-то мне удалось в своем репортаже определить сущность этого праздника. Может быть, сами венгры этого и не оценили, но я заметил, что в этот день венгры как никогда чувствуют себя венграми. Мы с оператором всегда бродили 15 марта по улицам Будапешта, снимали группы молодежи с их транспарантами, на которых были начертаны слова Петефи о том, что никогда венгры не будут рабами. Видели, как полиция увозит в машинах наиболее разгоряченных из них в участки, и никогда не позволяли себе громко разговаривать по-русски. Мы знали, как и они, что это именно русский царь и наши русские казаки помогли австрийскому императору подавить революционное восстание и что мы помогли пленить лидеров революции, которых впоследствии казнили. Я уж не говорю о том, что невозможно было найти тогда ни одного советского журналиста (кроме дуболомов), которые бы свято верили – не введи мы в Венгрию в 1956 году свои танки, вся социалистическая система рухнула бы в одночасье. Ну а поскольку страна тогда фактически раскололось на два лагеря, всегда в годовщину вторжения наших танков не трудно было найти людей, которые перед телекамерой или микрофоном, это горячо одобряли. Такова жизнь, – говорят не только во Франции.

Так вот, ноябрьские эти годовщины на моих глазах вспоминались венграми все явственнее, что ли. Напомню кое-что из истории.

На рассвете четвертого ноября 1956 года советские танки начали фронтальное наступление на Будапешт, и вскоре повстанцы были разбиты, хотя над их сообщниками и сочувствующими жестокие со стороны властей разборки продолжались еще и в 1957 году.

И вот я заметил: как наступал ноябрь, так накалялась общественная атмосфера. Все вроде бы в порядке. Все спокойно, но венгры в магазинах и на рынках, да и в общественных учреждениях по отношению к русским становились подчеркнуто вежливыми. Мол, вы здесь хозяева, и мы это помним.

В очередную такую годовщину всех нас собрал Посол и попросил без особой необходимости в те дни не покидать Будапешт и вообще не маячить на глазах у венгров. Я решил, что уж на охоту-то в общество, где я был приписан, съездить стоит, хотя и слышал, что в том районе, а там был расположен полк наших истребителей, на днях была совершена попытка нападения на часовых. Когда мы возвращались с охоты, а со мной были еще два приглашенных мною журналиста, нас на лесной дороге остановили вооруженные ружьями люди и потребовали, чтобы мы вышли из машины. Я дал команду «газ», и мы, едва не смяв севшего на капот человека, рванули вперед. По машине выстрелили. К счастью, из ружья. Дробь оставила только вмятины. Но стрелявшие увидели в свете фонариков и номер моей машины. Красный, советский. Утром, когда я собрался доложить о случившемся в консульство, там уже «лежала» устная докладная от венгров. Мол, они ловили сбежавших из тюрьмы трех преступников, угнавших «Волгу», и приняли нас за них. Итог – суровая разборка и сиюминутное решение Посла выслать меня на Родину.

Как ни странно, спасли меня от этого сами венгры в лице руководителя их МВД, но вообще-то с послами мне всегда не очень везло, а может быть им со мной, но об этом позже. Тогда надо было смывать грех.

На мою удачу дорогой Леонид Ильич Брежнев в очередной раз выступил с какой-то инициативой подкрепить мир во всем мире, и в одной венгерской газете появилось сообщение о том, что 85-летняя жительница одного села откликнулась на это дивным рукоделием. На полотенце она вышила в народном стиле «Калочай» здравицу в честь нашего вождя. Мы с оператором сразу ухватились за этот факт и помчались делать репортаж. Сначала заехали в контору сельхозкооператива. Старушка нас не ждала. Сидела у прогнившего забора своей «тони» – хутора и что-то вышивала на продажу. Белый, потрескавшийся домик. Под навесом крыши связки красного перца – паприки. Пять или шесть тенистых деревьев – акаций. Два деревянных корыта. В одном вода, в другом кукуруза. Четыре свиньи. Несколько овец и пыльных кур. Блохастая, кудлатая собачонка. Неподалеку колодезный журавль. Синее небо с белыми беспечными облаками. А вокруг, насколько хватает глаз, – пуста – выжженная степь. Красота, которая осталась в моей памяти навсегда. Глаза закрою и вижу...



Из афганского блокнота

Бронетранспортер даже и не замедлил хода, а «уазик», с которого мы вели съемку окружающей нас местности, заглох прямо посреди неширокой и мелкой речушки. Капитан предложил пойти вперед на полянку и подождать, пока солдаты устранят неисправность. «К бою», – на всякий случай скомандовал он и передернул затвор «Калашникова». Мы с телеоператором, тоже на всякий случай, достали из-под курток пистолеты. Не успел я сделать несколько шагов к берегу, как сзади автоматная очередь и прямо в двух метрах от меня, в фонтанчиках взорванной земли берега забился толстый канат. «Кобра, – определил капитан. – Смотреть надо вперед и под ноги, товарищи журналисты. Эти твари хуже пули». Творческое настроение сразу улетучилось – огромные змеи стали мерещиться повсюду. «Давайте-ка, на броню», – предложил капитан. «Почему не внутрь?» – спрашиваю. «Попадут духи – внутри сразу в жареные консервы превратитесь, а снаружи – может, и выживете. Ну контузия. Ну ранение. А внутри – только братская могила». «Сам-то, капитан, не боишься?» «Уже нет. Я здесь больше года. Свой интернациональный долг перед семьей выполнил. Если что, по крайней мере уверен, жена моя и дочь будут на импортных креслах хороший японский телевизор и видео смотреть. Значит, жертвы были ненапрасны».

Это запись из моего блокнота. Джалалабад. Июль. 1984 год. Понятно, что я уже в Афганистане. Уже ровно три года. Я еще не знал, что впереди у меня еще здесь целый год и потом еще три командировки сюда же.

А уезжал в июле 81-го, и опять «под фанфары». Время было наивное, брежневское. Народ вокруг все больше душевный. Выступил я на партбюро редакции вещания для Москвы. Осудил (с массой фактов, естественно) начальника за то, что он использует служебное положение и эфир в своих корыстных целях, вот его и не избрали в партбюро. Как сейчас помню, это была пятница, вечер, а в понедельник утром я уже сидел в кабинете все того же Председателя С.Г. Лапина. И он мне говорил, что хоть биография у меня и завидная, но вот только руководителя редакции «мы в обиду не дадим. Так что собирайтесь и поезжайте работать в Афганистан. Вы ведь, слышал я, еще и охотник, вот вам самое там место будет». А уж какая во время войны (хоть и необъявленной) охота! Там на нашего брата – шурави – афганцы охотились. И не безуспешно.



На войне, как на войне

Хотя лично мне везло чудовищно. Однажды собрались лететь вместе с корреспондентом «Правды» Владленом Войковым и корреспондентом «Комсомолки» Хулькаром Юсуповым в город Мазари-Шариф. Нашим бортом. А в аэропорту не дают «добро» на взлет. Сильный боковой ветер – «афганец». Командир говорит – поезжайте мужики домой. Оставьте телефон, как только по метео все будет в порядке, я вам позвоню. Мы у меня дома пообедали. Сморились. И, звонка, видно, никто не услышал. Дом был большой, просторный. Чтобы не было вопросов, скажу, что нам было запрещено жить в Посольстве, вот мы, журналисты, и снимали особняки. Другой жилплощади в Кабуле для иностранцев не было. В общем, не улетели, а самолет тот сбили ракетой при заходе на посадку. Я потом частенько смотрел на громадное черное пятно от сгоревшей машины и ее обломки. В другой раз прилетели с оператором поздно вечером из командировки. Уже под комендантский час. Меня даже наш патруль арестовал. Едва откупился от капитана кассетами с записями Высоцкого. А уж за полночь звонок – завтра в пять утра быть на вертолетной стоянке. Предстоит лететь под Джалалабад на сдачу банды. Повод для репортажа уникальный. Но будильника я не услышал. А вот две «вертушки», как оказалось, заманили в засаду и обстреляли, едва те зависли в метре от земли. Советника нашего, получившего тяжелое ранение, пилоты успели втащить на борт. Вторую «вертушку» продырявили как решето. Представляю себе, как бы мы с оператором, выскочив на минуту раньше, стали собирать свою аппаратуру для съемки. И где бы сейчас были. Ну и еще из области случая-везения. Сгорел у меня в доме итальянский бойлер для нагревания воды. Трехсотлитровый. Я звоню хозяину, а он при королевском режиме был начальником государственной охранки. Выпускник Оксфорда. Генерал. Потрясающе красивый мужчина. Но, как про него говорили, в крови человеческой по самые плечи. При новом режиме арестован не был и жил на то, что сдавал в аренду несколько собственных домов. Так вот, забирает он перегоревший бойлер и увозит его в ремонт. На другой день приезжает с мастером и ставит на место в ванной комнате на втором этаже. Жена собралась принять ванну, а потом устроить постирушку. Включили на нагрев. Бойлеры эти, как и все, набрав заданную температуру, автоматически отключаются в ждущий режим. Позвонил наш друг и пригласил нас на ужин. Мы с Натальей быстренько собрались и уехали. Через минут двадцать-тридцать на корпункте прогремел взрыв столь чудовищной силы, что в летнем кинотеатре нашего Посольства прервали сеанс. Корпункт был метрах в ста пятидесяти от этого места. Когда мы приехал вечером домой, то не обнаружили ни стальных ворот на заборе, ни дверей в доме. Со страху куда-то убежала собака по кличке Шарон. Вместо ванной комнаты – груда кирпичей и щебня. Все двенадцать моих сорочек и какие-то предметы женского туалета влипли в потолок, который, кстати, сместился с балок, да так и не встал на свое место. У меня только и хватило эмоций на дурацкое заключение, что если бы я не настоял на поездке в гости, то вместе с рубашками на потолке сушилось бы еще и женское тело. Все стекла в окнах второго этажа выбиты. А два кондиционера улетели на несколько метров от стены дома. Как определили наши специалисты, взрыв был эквивалентен противотанковой гранате. Весь садовый участок был в белой пыли. Этот снег образовался от моего годового запаса стирального порошка. Странным образом исчез и мой швейцарский хронограф. Очень дорогой. Но его кто-то из тех, что без меня осматривали дом, носит и по сей день. Вещь вечная. Как показало расследование, в мастерской по ремонту бойлеров, как увидели того генерала, решили, что другого повода расквитаться с ним не будет, и намертво закрутили клапан регулировки температуры. Дальше понятно. Получился мощный паровой котел без возможности регулировки нагрева, а значит, и давления. Так что взрыв был задуман не против меня. Хотя тех умельцев после допросов, я думаю, расстреляли. И сегодня помню утреннюю разборку. Посол, которого мы все очень уважали, да и он, надо заметить, к нашему брату-журналисту относился так же, спросил меня сурово – почему я не был дома, когда прогремел взрыв? Я ответил, что если бы я был в доме, то мы бы сейчас не разговаривали, я бы наверняка погиб, а возможно, трупов было бы два. Повторяю, Фекрят Ахмеджанович Табеев очень уважал наш труд, ценил информацию, которую мы привозили из провинции, и помогал нам в работе, чем только было можно. Но в тот раз отдал распоряжение – перед каждой поездкой по городу непременно сообщать дежурному по Посольству адрес, цель поездки и планируемое время возвращения домой. Но что значат эти формальности на войне? Их никто не соблюдает. Да и многое вообще не соблюдается с точки зрения здравого смысла. Например (это касается моей личной журналисткой биографии), Посол дважды объявлял на планерках о представлении меня к высоким наградам – орденам. Меня все поздравляли. Но я их так и не получил из-за скандального развода, в котором участвовали не столько я и моя бывшая жена, сколько партком и управление кадров. Время было такое. Неравнодушное. Но, тем не менее, несмотря на такие вот отдельные неприятности, а случалось их не мало, работать в Афгане для меня было одно удовольствие. Практически в телевизионный и радийный эфир шло все, что я присылал. Председатель меня хвалил за работу на партийных активах, как мне рассказывали. Вот что значит человек на своем месте, вот что значит принять правильное решение, приговаривал он при этом. Ну совсем как мой наставник Борис Андрианов.



Парадоксы бытия

Я часто думал, что когда мы собирали военную экспедицию в Афганистан, то совершенно не позаботились почитать что-нибудь про историю этой красивой страны с ее плохо предсказуемым народом. Точнее, племенами и их постоянной враждой между собой. Это как в случае с Чечней. Партийные советники слали в Москву победные отчеты о растущих рядах партии НДПА. А на непримиримые противоречия в рядах партии и ее двух группировок «парчам» и «хальк» особого внимания не обращали. Они дрались за власть, а мы держали нейтралитет, остерегались вмешиваться в их споры, так сказать, из интересов общего дела. В страну, которая жила в четырнадцатом веке по своему календарю со всеми вытекающими из этого последствиями, мы решили экспортировать на танках свой социализм. Получалось нелепо. Чехарда какая-то. Открывались пропагандистские кружки, лектории, работали семинары, партийные библиотеки при райкомах, организовывались регулярные митинги. Афганцы на них, надо сказать, ходить любили: не надо работать. Идет по городу стотысячная толпа и орет: «Смерть Америке!» А потом люди идут на рынок и покупают муку из соседнего Пакистана, а на мешках написано «американская помощь».

Любимая обувь афганцев – резиновые калоши. Мы их отправляли туда в качестве «гуманитарки» миллионами пар. Но на подошве унылый знак – «фабрика Красный треугольник», а нет по-английски «сделано в СССР». Фонарик на рынке купишь – на нем надпись «сделано в Китае». Правда, и на реактивном снаряде, что пробил крышу пристройки к моему дому и, к счастью, не взорвался, тоже была надпись «сделано в Китае». А, вообще, вся пропагандистская работа с населением велась в мечетях, и мулла, образно выражаясь, перепевал любого партийного пропагандиста. Но были и так называемые красные муллы. Их нередко жестоко убивали в отличие от губернаторов. Искать и показывать ростки новой жизни в таких условиях нам, журналистам, было непросто.

Представьте себе ситуацию. Сидим в Министерстве обороны Афганистана, и боевой генерал начинает выступление такими словами (цитирую по записи в блокноте): «Контрреволюция уже не в состоянии воспрепятствовать революционному процессу. Сегодня 27 уездов и волостей подконтрольны народной власти, 168 – подконтрольны лишь наполовину, 98 уездов и волостей находятся полностью под контролем душманов». Далее он перечисляет длинный список военных трофеев, количество убитых и взятых в плен духов. Оказывается, что сотни банд уже перешли на сторону народной власти, с сотнями других ведутся переговоры. И так далее, и тому подобное. Но, замечает генерал, скоро зима, перевалы занесет снегом, и мы вновь ослабим наше влияние на народ. Не правда ли, что-то знакомое можно слышать и сегодня из Чечни? А фамилию того боевого афганского генерала я не называю, так как он живет у нас в России. Скрывается теперь уже от талибов, а к новой власти еще не прибился. Летишь в такой обстановке на «вертушках» в уездный город, останавливаешься, естественно, у наших военных. Днем можно работать, снимать. Часов так до трех. Далее в городке власть до рассвета принадлежит уже душманам. Так что надо вовремя рвать под крыло к нашим воинам. Официально, вплоть до июля-августа 1985 года нам было запрещено рассказывать об участии советских войск в боевых операциях. Хотя они проводились каждый день. Ведь и Кабул по ночам патрулировали наши десантники.

Да и афганцы воевали лучше и смелее, когда знали, что их подпирают наши солдаты. А вообще-то на необъявленной войне и границы не объявлены. То есть на картах они есть, но кто же их соблюдает. Идут кочевники с тысячными стадами скота, с домашним скарбом. Женами и детьми. Что провозят и проносят, одному Аллаху известно. Мне говорят: «Вот эти ребята-спецназовцы, позавчера раздолбали огромный караван, с оружием шедший в Афганистан. Расколошматили в пух и прах еще на Пакистанской территории». – «А как же граница?!» – «Да ни как». Вот так. «А можно их снять и поговорить с ними?» – «Нет, нельзя. Но если хочешь увековечить сей народ, то мы их сейчас в парадное переоденем, возьмут они в руки лопаты и сделают вид, что копают для мирного населения арык. Да ты не смейся, их хоть родственники дома увидят». Считаю, что это самая постыдная часть моей журналистской работы в Афгане. Сидишь у ребят в полку, разговариваешь о том, да о сем. Смотришь, как они на самодельных календарях отмечают каждый прожитый день. Провожаешь их на боевые операции, стакан выпиваешь за удачу, а через три дня опять стакан, но уже не чокаясь. И пошел «груз 200» на Родину, если, конечно, еще осталось что запаять в гроб. Заходишь к вертолетчикам – ребята, можно у вас переночевать? Нет свободных коек, говорят. Да вон их сколько! Нельзя, вчера духи «вертушку» сбили. Остались, ребята лежать в ущелье. Забрать не можем – духи из пулеметов поливают. Так что надо дать постелям остыть. Иди в соседнюю палатку ночевать.



Поэзия фронтовых дорог

Как-то я пригласил в один из наших полков (он охранял Королевский дворец, в котором заседало афганское правительство) прилетевшего в Кабул поэта Роберта Рождественского. Знакомы мы с ним были давно, еще со времен моей работы в молодежной редакции. Собрались на встречу офицеры и солдаты. Командир, не буду называть фамилию, он живет в Москве, любил сочинять стихи. Своеобразные, правда. Мог, а может и сейчас еще может, по двадцать-тридцать минут самозабвенно, как акын, что-то говорить, пытаясь при этом рифмовать последние слова. В общем, что-то вроде белых стихов. Перед встречей с московским гостем я опасался, что командир непременно захочет тряхнуть поэтическим даром, и попросил его от этого воздержаться. Роберт читал свои стихи разных лет. Встреча явно удалась, как вдруг полковник встал и сказал, что он тоже хочет кое-что добавить. И начал читать всем известные строки «Жди меня, и я вернусь». Прочел все стихотворение, пожал руку Рождественскому, и признался, что вот эти военные его стихи он любит более всего. И не только он, а все, кто сегодня воюет, потому, как у всех дома остались, и, надо полагать, ждут, жены и невесты. Да и просто подруги. Роберт, не моргнув глазом, чуть заикаясь, ответил, что ему бы очень хотелось написать когда-нибудь такие сильные и пронзительные строки, но это еще до него сделал его друг Константин Симонов. А у него вот так не получилось. Ничего, у вас еще получится, заверил комполка. Я вот тут тоже хочу вам кое-что предложить для разгона. Я замер, но речь, как оказалось, шла о десантном обеде и бане. Почему из памяти вылезают такие воспоминания, а не боевые операции со стрельбой и танковой канонадой? Да потому, что на своем опыте убедился – жизнь она везде жизнь со своими смешными и подчас нелепыми историями. Они-то и скрашивают обыденную жизнь. Признаться, в Афганистане мы думали, что сегодня, возможно, живем последний день. Отсюда и адреналин, и желание совершить что-либо без тормозов. И спиртное. По-мужски. Нередко с первым знакомым. Но труднее всего, я думаю, там было женщинам. Как привыкнуть к постоянным взрывам? А к тому, что природа требует любви? Наконец, удовлетворения сексуальных потребностей? Да ведь это и мужчин касалось. Сколько женщин приехали в Афганистан заработать «чеки», а заодно, может быть, уж как получится – решить и проблему с личной жизнью. Молодые лейтенанты предлагали руку и сердце женщинам, которые им в матери годились. Прогулки весной по главной пыльной аллее штаба сороковой армии, когда, не со зла будет сказано, очень обострялись фекальные запахи, никак не охлаждали пыл влюбленных. Разве что ветка сирени в руках у дамы выглядела эдаким ароматическим диссонансом общей атмосфере... Суббота, и у здания нашего Консульства кто-то щелкает фотографии брачующихся на память. Сюжет незамысловатый – молодожены снимаются по очереди – на ишаке или возле него. Это значит, что очередной военно-полевой роман закончился женской победой. Неперспективная семья зарегистрирована. И неважно – вернется ли молодой офицер к своей престарелой женушке из боевой операции через несколько дней, или ей вручат похоронку. Это еще божеский вариант. Домой уедут, скорее всего, разведутся. А уж какое раздолье было проституткам. Их называли «чекистками». Грязнее всего о них отзывались афганцы-дуканщики. Торговля телом совершалась прямо за занавеской, а помощник дуканщика, чаще всего несовершеннолетний отрок, продолжал торговать. Но жрицам любви было плевать – домой они возвращались, как «афганцы», выполнившие свой интернациональный долг. И с хорошими деньгами. Вот и своя удача! На войне тоже, оказывается, у каждого своя. Я всегда думал – почему в нашей армии нет официального института маркитанок? Но, повторяю, жизнь есть жизнь. Она и нашему брату-журналисту дарила порой такую профессиональную удачу, что представительницам древнейшей профессии и не снилось. Еду утром к нашему авиарейсу. Думаю, передам с ребятами письмишко в Москву, да и пива куплю в буфете аэропорта. Все-таки надежнее, в смысле чистоты продукта. Не доезжаю метров триста и вижу, как от передней стены здания, самой застекленной, отделяется часть, вверх взметается черный дым, и только после этого слышу взрыв и ощущаю ударную волну по корпусу автомашины. Через секунды я уже был в аду. Трупы. Крики. Стоны. Не знаешь, кому надо помогать. Ботинки вязнут и скользят в кровище. Быстро появилась охрана, солдаты, полицейские. Завыли сирены подъезжающих машин скорой помощи. А я помчался звонить своему оператору. С трудом дозвонился. Он спал. Быстро, говорю, дуй в аэропорт с камерой. Здесь страшный теракт, масса убитых. А он мне сообщает, что у него не заряжены аккумуляторы. Я в отчаянии послал его подальше и бросил трубку. Он хоть и с опозданием, но подъехал. То, что мы успели снять – уже шла уборка, убитых увезли, люди сидели с окровавленными повязками, – произвело такое впечатление в Москве в редакции, что сюжет в тот же день не рискнули дать в эфир. Шло какое-то согласование. Потом, позже, когда я был в командировке, Председатель спросил – как это мне удается сразу после взрывов, как он заметил, всегда находиться в эпицентре действий? Вы, что же, узнаете о них заранее, пошутил он. Не мог же я сказать ему, что ехал в аэропорт поправить здоровье, потому как накануне был у десантников в бане. Да и пиво в дуканах еще со времен Второй мировой войны. И дороже намного. Кстати, весь Кабул – это восточный базар. А на базаре надо уметь торговаться. Сбивать цену. Раза в два-три. Без этого ты продавцу просто неинтересен. Но на это уходит немало времени и эмоций. Оператор, с которым я работал, как-то заявил мне, что я не умею торговаться, и предложил поехать с ним в магазин купить ему акустические колонки, а заодно и поучиться у него ремеслу купца. Приехали. «Так, – сказал без всякого видимого интереса мой коллега, обращаясь к хозяину лавки, – сколько ты хочешь за модель Sony? Ага, десять тысяч афгани. А за пятнадцать обе отдашь?» «Как это обе, – изумился продавец. – Они же продаются в паре. Цена десять тысяч». Меня скрючило от хохота, торговец сокрушенно качал головой, понимая, что базара не будет. А я так никогда и не научился, по сей день, торговаться.



Уходим

Жизнь в Афганистане начала преобразовываться не с победой Апрельской революции, и не в связи с мало заметными победами народной армии и Царандоя (войска МВД) над душманами. На этом фронте все было без особых перемен. Рутина на фоне бесконечных происков реакционных мусульманских группировок. Но вот переговоры в Женеве весной 1988 года и подписание Женевских соглашений сразу внесли в устоявшийся уклад элемент беспокойства. Я поехал на первый вывод наших войск. Наши ребята драили пуговицы, бляхи и медали. Оркестранты чистили медь своих инструментов – все готовились к отбытию на Родину, а афганцы, между тем (понятно, не все), с тревогой спрашивали нас, а что будет с ними после того, как советские войска полностью уйдут из их страны. Мы-то об этом не думали – ни когда вводили войска, ни когда собирались их вывести. Активизировались разговоры о национальном примирении, об отказе на монополию власти одной партией, о необходимости прекращения братоубийственной войны, но по всему чувствовалось, что все-то и начнется в этом улье, как только мы отсюда уйдем. Пятнадцатого мая, помню, пошли первые колонны нашего ограниченного контингента. Западных журналистов, наблюдавших и снимавших этот процесс, было более 1200 человек. Но вот поверьте, радости лично у меня не было. На высоких вершинах лежали яркие языки белого снега, во всю шпарило безжалостное солнце, мчались с гор зловонные ручейки, орали уличные торговцы, гудела клаксонами бестолковая и никем не управляема вереница автомобилей, а в привычную эту картину уже что-то вкрадывалось. Да, по-прежнему ухали орудия, гудели самолеты и вертолеты. Вот только бал правила какая-то торговая вакханалия. Наши военные в окружении женщин скупали в лавках-дуканах все подряд. Даже чеки, которые еще недавно сами же и продавали афганцам. «Красная армия всех сильней» – почему-то вспоминались мне строки из песни. Как-то все это действо походило на бегство. Полковник при капитане крыл за что-то подполковника матом и уверял, что он видел командующего Варенникова в гробу вместе с его звездой Героя, потому что тот вчера бросил в Джелалабаде десятерых советников на верную погибель, а у него самого (полковника) только что спиз...ли на зеленом базаре портфель с чеками. Чурки-суки осмелели. Знают, что уходим. И все потому, что все через жопу. Я думал с горечью, что раньше бы, в царской-то армии, после такой публичной дискуссии случилась непременно дуэль. Заметил вдруг, что дуканщики, владеющие английским языком, заговорили на нем с покупателями. Враз забыли русский. В городе появились случаи избиения советских переводчиков. Правда, таджиков, но какая разница. Наиболее патриотично настроенные афганцы вспомнили про тяжелейшее поражение англичан в их стране в 1880 году и про провозглашение в 1919 независимости Афганистана. Не получилось у англичан, не получилось и у русских, с гордостью заявляли они. Впрочем, о горечи нашей миссии в Афгане я написал и рассказал немало. Я постоянно говорил, что у нас всегда больше патронов, чем рублей. Лучше бы было наоборот, да еще конвертируемых. Не надо было туда входить, а уж выходить и подавно... Но дело, как говорится, сделано. Неуклюже. Мы все, тем не менее, во всем этом участвовали и при всем этом присутствовали. По-разному, разумеется. А итог? Десятки тысяч убитых и раненых, развращенное и криминализированное общество. И все ради какого-то интернационального долга.



Перестройка по-венгерски

Венгрия во вторую мою командировку (там был разгар перестройки), встретила меня плакатами – «Русские – домой!» Страна готовилась к первым демократическим выборам. В госучереждениях составлялись списки на того, кто учился в Советском Союзе. Вскоре их убрали со службы. Мои бывшие друзья и знакомые не проявляли ко мне былого интереса и симпатий. Я был разочарован. В первой командировке было действительно интересно и хорошо. А во второй после Афганистана мне не хватало адреналина. Правда, надо признать и то, что у нас в Москве в 1989 году были пустые полки в магазинах. Какие-то талоны. Очереди. Мне предложили командировку, я согласился. Все-таки четыреста долларов оклад. Да и жить в Москве было негде. Поехал, но вскоре и пожалел, что согласился. Часто вспоминал строки стихотворения – «никогда не возвращайся в прежние места». Но время побежало. Уже и выборы в Венгрии состоялись. И бурное было ликование. Не пойму и сегодня – по случаю чего. Сколько у людей вскоре было горького разочарования в красивой, плакатной предвыборной кампании: ведь люди стали жить хуже, потеряв сразу практически все социальные гарантии. Народ, устав от «гуляшного социализма», согласился рискнуть на демократический эксперимент. Кстати, венгры, по статистике, держат твердое первое место по числу самоубийств в Европе, так что для них прыгнуть в неизвестность – это как бы самое оно. Вот они и пошли на участие в опыте. Не случайно же один из их поэтов сказал, что «страна моя как плот – никак не пристанет ни к одному берегу». Ну а для тех, кто все-таки пристал к берегу, их не так много по сравнению с общим числом народонаселения. Открылись шлюзы для возрождения частной собственности. Бывшим владельцам фабрик и заводов, а также доходных домов и земель стали возвращать их национализированное некогда имущество. Правда, не деньгами, а специальными бонами. Но и это было не плохо. Расцвела спекуляция бонами. Одни вмиг стали богачами, другие пытались понять (и сейчас еще продолжают это делать), – как это у них не хватило ума с толком распорядиться тем, что им само пришло в руки. Ну, в общем, понятно – пошел процесс формирования среднего класса. По сей день формируется. В деревне то же самое. С фермерством дело буксует. В деревне, как известно, живут по принципу – «курочка в гнезде, да яичко еще, сами догадайтесь, где». Виновата во всем, говорят, банковская система. Она пока недоверчиво несовершенна. Впрочем, бог с ней, с этой венгерской приватизацией. Мне было интересно наблюдать процесс законотворчества. Принятие новых законов, внедрение их в практику, наконец, опыт, опыт и еще раз опыт венгров в приобщении к европейским ценностям и цивилизованным правилам жизни. Вот что мне было интересно как журналисту. Я понимал, что и нас сия чаше не минует. И задачу свою видел в том, чтобы уберечь нас от наступания на грабли. Пусть и чужие. А из Москвы мне твердили – что это я все про экономику да реформы. Надо что-нибудь «интересненькое». Забегая вперед, скажу, что когда арестовали красноярского предпринимателя Анатолия Быкова, вот тогда интерес к венгерской столице у нас в редакции пробудился немереный. Меня к узнику не пустили, точнее, он сам не захотел встретиться. И о его самочувствии я каждый день справлялся в нашем Консульстве, да из редких заметок в венгерской прессе. Но это так, из области журналистской невезухи с темами. На темы ведь можно иногда в буквальном смысле и нарваться. Проезжаю мимо отеля Геллерт и вижу, как один из самых красивых в городе памятников нашим погибшим советским солдатам и офицерам из красного гранита сносит бульдозер. Я звоню оператору, и спустя несколько минут мы снимаем это действо, а в кадре наступающие на нас с кувалдами и ломами работяги. Вскоре это прошло основным сюжетом в программе «Время», в материале об отношении венгров к памятникам советским военным, погибшим за освобождение Венгрии от фашистов. Вот тут-то и началось. Посол заявил на планерке, что я разрушил первые ростки восстанавливаемой российско-венгерской дружбы, и объявил меня персоной «нон-грата» на территории Посольства. Отец русской демократии Егор Яковлев – тогдашний Председатель нашей телерадиокомпании – приказал срочно меня поменять. К чести моих коллег, посмотревших материал, все они, кому было предложено поехать мне на замену, отказались это сделать, проявив таким образом солидарность с опальным. Через несколько дней должен был состояться визит Б.Н. Ельцина в Венгрию, а мне в Посольстве по указанию Посла И. Абоимова не выдают аккредитацию на визит. Олег Добродеев, тогдашний руководитель редакции, позвонил в Посольство и пригрозил разборками в администрации президента. Не со мной, естественно. Аккредитацию я получил, но путь к сердцу Посла уже никогда, хотя в первую мою командировку в Венгрию мы с ним стали друзьями. Истина, оказывается, для некоторых людей, не всегда дороже. Вскоре после этого случая мы и венгры подписали Соглашение о взаимном уходе за памятниками погибших воинов. Я мало написал о своей второй командировке в Венгрию. Жизнь в стране складывалась как-то вопреки здравым принципам. Венгры выбирали то одно правительство, то, разочаровавшись в нем, другое. Затем, странным образом проголосовав на референдуме (в нем приняли участие менее половины избирателей), присоединились к НАТО, понадеявшись на американскую манну небесную. И так вот, по сей день, дрейфуют, как тот плот между двумя берегами одной реки – ЖИЗНИ. Не могу не сказать о том, что работать в те годы было сложно. Об этом же говорили и мои коллеги-журналисты. В последний период моей командировки в Венгрию, было ясно, что она стала явно терять интерес к России. Мы платили ей тем же. Думаю, что восстанавливать былые, точнее строить новые отношения, партнерам придется в атмосфере вежливого недоверия друг к другу. Но об этом будут рассказывать уже наши потомки.



Владимир Фадеев


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.