Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Кожухов Михаил Юрьевич

ЧУЖИЕ ГОРЫ, ЧУЖИЕ ЗВЕЗДЫ


© Copyright   Кожухов Михаил Юрьевич  (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2019/09/06
Мемуары Афганистан -1979-1992
Годы событий: 1986-1989
Обсуждение произведений


ЧУЖИЕ ГОРЫ, ЧУЖИЕ ЗВЕЗДЫ





«От Москвы до Бреста нет такого места, где бы ни скитались мы в пыли…» - пели мы в те годы Кабуле, потому что так и не придумалась другая, новая песня о военных журналистах в Афганистане, среди них был и автор этого дневника - корреспондент «Комсомольской правды».

Две торговые марки войны



Вместе с правдистом Вадимом Окуловым и известинцем Германом Устиновым я улетел в Кандагар разузнать хоть что-нибудь об американце Чарльзе Торнтоне, который погиб на днях, когда наш спецназ расстрелял из засады духовский караван.

История с американцем какая-то мутная. Труп его будто бы исчез наутро после ночного боя, а вещи остались. Корочки репортера газеты «Рипаблик», штат Аризона, а еще фотографии, на которых он вместе с двумя другими европейского вида типами грузит «стингеры» на машину моджахедов. И еще дневник, на обложке которого рукой Торнтона выведено: «Мое имя – Абдулгафар».

Был ли он репортером, не был ли - Аллах ведает, но на днях таким «стингером» был сбит афганский самолет, и все его пассажиры погибли.

Зачем этот Торнтон позировал перед камерой с самонаводящимися ракетами в руках? Было ли это обычным журналистским пижонством или отчетом начальству - теперь уже не узнать. Впрочем, судя по записям в его блокноте, Торнтон и сам уже был не рад, что ввязался в эту историю. Похоже, когда наши поняли, что убили американца, они сами решили избавиться от тела: на нет и суда нет. Упоминания же о том, что из засады работал русский спецназ, в официальных сообщениях, разумеется, не было: в газетах они проходили как «солдаты армии ДРА».

До Кандагара мы так и не доехали. Начальник местной оперативной группы КГБ, перед кем-то неведомым за нас «отвечавший», отказался везти наотрез, сослался на то, что после гибели американца на каждом километре дороги засады. Да и вообще решил не выпускать нас из аэропортовского городка, компенсируя наше вынужденное затворничество разнообразными развлечениями.

Например, прямо на дом доставили для интервью странного бандита Исмата Муслима. Муслим когда-то учился в академии имени Фрунзе в Москве и там же был посажен в тюрьму за спекуляцию валютой. Вернувшись домой, несколько лет воевал на «той» стороне, а теперь вот «перековался». Когда обсуждал условия перехода на сторону правительства, попросил себе в замы армейского полковника. «Ага, - подумали люди, - если у него заместитель – полковник, кто же тогда по званию сам Исмат?!»

Высокий, усатый, - маузер на ремне справа, револьвер поменьше слева, дымчатые очки в золотой оправе, - он появился в сопровождении колоритной охраны: бородатых, перепоясанных пулеметными лентами, кровожадно сверкающих глазами пуштунов. Исмат будто сошел с экрана старого фильма о нашей Гражданской войне: он не за красных и не за белых, он сам по себе, и у него в отряде шестьсот сабель.

Когда мы закончили разговор, один из кровожадных пуштунов Исмата неожиданно бросился к нам, быстро залопотал по-русски о том, что ему здесь страшно, грязно и плохо и хочется обратно в Союз, где он учился в военном училище, а затем был направлен в Кандагар для укрепления политически незрелой армии Исмата, ныне члена Революционного совета республики.

Городок аэропорта построен еще в шестидесятых годах американцами. Клеймо «Сделано в США» стоит даже на фонарных столбах. И на «стингерах», которые сбивают самолеты с клеймом «Сделано в СССР».

Вот они - две торговые марки этой войны.



«Нет-нет, это не про меня!»




Шинданд. Широченная долина. Бетонные плиты, из которых сложена дорога до Герата, разбиты военной техникой. «Уазик» то взлетает на ухабах, то падает в ямы, перетряхивая пассажиров. Мои попутчики, медсестра и бородатый врач из шиндандского госпиталя, приглашают в гости, рассказывают страшные сказки о взрывах и засадах на этой тряской дороге.

Сам город где-то далеко, здесь только пара кишлаков, а все остальное - владения сто пятой гвардейской мотострелковой дивизии. Здесь я пробуду неделю. Перезнакомлюсь со всеми, привыкну к уютному ухоженному городку. К подполковнику Саше Демьяненко и его бушлату, мне великодушно преподнесенному в подарок. Привыкну к прапорщику Сереге, в вагончике у которого мы будем пропадать по вечерам, уничтожая его варенье и рассматривая фотографии соблазнительных барышень на стенах. К забавному сержанту из Москвы, который числится фотографом, но снимать не научится никогда; к Феликсу Рахманову, усатому, гостеприимному, хитрющему мужику по части специальной пропаганды...

В Шиндандском госпитале Станислав Кудашев, заведующий хирургическим отделением, раздражен моими «неконкретными вопросами» и сухо предлагает начать осмотр с перевязочной.

Это было страшно. Кровоточащая культя ноги, ампутированной до половины бедра, - солдату снимали швы. Еще страшнее были его глаза - беспомощные, просящие пощады. И только дрожал его голос:

- Все хорошо. У меня все хорошо, доктор.

В реанимации солдат - без сознания, совсем, по виду, мальчишка. Жить, скорее всего, не будет: на языке военно-полевой хирургии это называется «травма, несовместимая с жизнью». Попал под танк. Хирурги собирали его буквально по частям, но гусеница танка перемолола все - от печени до костей.

Я был благодарен Кудашеву. Мне надо было это увидеть. Быть может, впервые за все это время я примерил на себя… Черт, как бы это поточнее сказать? Ну, не «маску смерти», конечно…
Нет, это не про меня, все это не может иметь ко мне никакого отношения.


«А нам это нужно?»



Со мной пожелал встретиться приехавший из Союза с проверкой генерал Ширинкин из политорганов Ставки южного направления. Что такое Ставка и где эти самые органы, я представлял себе слабо. Но разговор и без этого не получился. Обе стороны предпочитали послушать, так что по возрасту и положению говорить пришлось мне.

Генерал одобрительно выслушал рассказы о моих впечатлениях, а потом дал совет: «Шире надо показывать интеллект офицеров, их умение использовать сложную боевую технику».

Хотел бы я знать, о какой технике речь, если мне позволено описывать события, в которых принимают участие подразделения не крупнее батальона. Впрочем, моим коллегам из дивизионной газеты и того тяжелее: они только тем и занимаются, что пишут об учебных боях, в которых слово «противник» берется в обязательные кавычки. Хороши «учения»!

Ночью в жарком и душном модуле скрипел зубами, кричал во сне, тревожно ворочался боец. Немолодой подполковник, с которым мы вышли покурить на крыльцо, матерно выругался, туша окурок. Выдохнул в темноту:

- На черта нам все это нужно?


«Военно-полевой роман» по-афгански



Подвернулся случай слетать в Джелалабад: туда шел «борт», на котором нашлись свободные места.
Перечитал сейчас эту фразу и понял: кто здесь не был, в ней ни черта не поймет! Что значит - «подвернулся случай»? Что такое «борт» и как на него попасть? Ну, это просто: «бортами» здесь называют военно-транспортные самолеты. Попадают на них так: ты случайно узнаешь, что завтра в 7.00 в Джелалабад улетает армейский самолет. Или, к примеру, «борт» представительства КГБ.

Дальше – просишь соответствующего начальника распорядиться насчет тебя. Как правило, когда в самолете есть места, нашему брату никто не откажет. Никаких билетов на рейс, разумеется, в помине нет. Армейские берут на борт вообще без всяких разговоров. «Представительские» смотрят в какие-то бумаги и тоже берут. До этого момента все просто, сложности начинаются перед самым полетом.

Расписания никакого тоже нет, а есть полетный план, на который, во-первых, плевала погода, а во-вторых, иногда плевали и сами летчики. Афганская примета: если ты до полудня не улетел, можно на пару часов спокойно отлучиться домой. Ну, сами посудите: с какой такой радости экипаж должен лететь без обеда?! А после обеда перевалы затягиваются облаками, лететь становится небезопасно. Вот и жаришься часами на солнце у взлетной полосы вместе с такими же, как ты, бедолагами, - никаких тебе залов ожидания здесь тоже нет. Улетим сегодня? Не улетим? Нет ответа.

В Джелалабад в тот раз улетели. На аэродроме меня встретили бравые советники из оперативной группы КГБ, предупрежденные о моей не слишком важной, но вполне интересной для них персоне: все-таки на весь Афганистан есть только один собкор «Комсомолки», и это я.

Поселок Самархейль, где живут все, кто работает в Нангархаре, - чистой воды дом отдыха. Мягкие ветки каких-то тропических деревьев покачиваются над аллейками, скрывают аккуратные домики в цветах. Бассейн, выложенный белым кафелем. Ни дать, ни взять курорт - если бы не танк перед воротами, развернутый пушкой к дороге, да вооруженный патруль перед входом. А хуже всего - злобная тварь по имени Настя. Исчадие ада, полусобака-полушакал, которая никогда не лает, а молча хватает за ногу.

Днем заглянул в бригаду спецназа, которая стоит неподалеку. Такие же, как и повсюду, запыленные модули. Самодельный бетонный памятник с именами погибших. Спецназ работает без продыха - стволами, ножами, руками. Выходили на операцию и предыдущей ночью: по данным наводчика, в горах большой склад оружия. По складу ударили «Градом», но то ли ошибся наводчик-афганец, то ли сводил с кем-то счеты, - залп пришелся не по складу, а по кишлаку. Оставшиеся в живых мужчины взяли оружие и поджидали роту на выходе из ущелья. Ребята привезли с собой на броне три трупа своих товарищей.

При мне майору из политотдела принесли письмо от родителей солдата - земляка. Майор только что был в отпуске, заходил к родителям, привез от них посылку сыну. И вот - обычное родительское письмо, в котором они еще раз просят присмотреть за парнем - тихим, любимым, единственным.

Письмо пришло на следующий день после того, как разбитая колонна привезла в бригаду труп их сына. Пуля попала ему в висок. Майор, наверное, повезет его домой сам.

Весь вечер слушал рассказы о террористах, бандах и взрывах. Чекистов можно понять: трудились они себе на военных заводах и в районных управлениях контрразведки в маленьких провинциальных городах на бескрайних просторах Родины. Начальство, отчеты, комиссии, - скучно. А тут - бандиты! Рейды! Оперативная работа!

Настоящая жизнь.

Наутро поехали в город, в тюрьму местного управления госбезопасности – ХАДа. Тюрьма похожа на куриный дворик где-нибудь в Подмосковье. Во дворик выходят закрытые на игрушечные замки хлипкие дверцы полуподвальных камер. Вот один из узников - Гольбад, схваченный афганцами с оружием в руках. Высокий, сильный пуштун, черные космы торчат из-под круглой войлочной шапки. Держится уверенно, говорит громко: не видел, не знаю, не помню. Его расстреляют, возможно, но это его не страшит: с вражеской пулей в сердце мусульманин попадет к Аллаху.

Долго говорили об этой войне с Меагулем, начальником отдела по борьбе с бандитизмом. Ему непросто: у каждого сотрудника госбезопасности кто-то из родственников на «той» стороне, включая и его собственных братьев. Ни дать, ни взять – «Тихий Дон»….

Уже под вечер Меагуль предложил отвезти меня в Самархейль, взяв для охраны двух солдат. Уговорил его обойтись двумя автоматами и поберечь для следующего гостя сказки про местную достопримечательность - Соловьиную рощу. Каждый, кто работает в провинции Нангархар, считает своим долгом рассказать приезжему: роща названа так будто бы потому, что пули в ней свистят, как соловьи. Это вранье, конечно.

…Я улетал из Джелалабада на «вертушке». Перед взлетом молоденький лейтенант долго прощался с девушкой - она возвращалась в Союз. Безвкусно одетая - в зеленом пальто, малиновом жакете, джинсах «монтана», в сапогах на высоком каблуке, сама бесцветная, никакая. Они стояли, обнявшись у вертолетов, и оба ревели ручьем. Военно-полевой роман.

В Кабуле, под окнами моей квартиры, соседские дети-афганцы играли в резинку и почему-то громко считали по-русски: «Раз, два, три. Раз, два, три. Раз…»


Без разгильдяйства!



Утром из Шинданда выходит наша колонна. Два БТРа впереди, за ними три грузовые машины и еще БТР в замыкании. Старший колонны, подполковник Кумарин, выстроил водителей, осмотрел их придирчиво.
- Боевая задача: совершить марш до советской границы. Попрошу без разгильдяйства. Пушка первого бэтээра вправо, второго - влево. Дистанция пятьдесят метров во время движения, десять метров на остановках. Вопросы есть? По машинам!

Холодный ветер бьет в лицо, автоматы повешены на открытые дверцы люков, рев движков заполняет мир. «Сел за руль - заступил на пост» - висит плакат у КПП. Это все равно, что граница. До КПП ты словно дома, под охраной своих. За границей поста дорога уходит на север, и по обе стороны от нее - территория «духов».

О Герате, который впереди, и говорить нечего. За исключением главной улицы, вдоль которой в светлое время суток выставляют танковые посты, город практически полностью контролируется моджахедами. Правда, после недавней большой операции там стало спокойнее, говорят.

Вдоль трассы от самой границы, а это более двухсот километров, тянутся трубы, и насосные подстанции качают керосин и солярку из Союза для аэродромов в Герате и Шинданде. Бьют трубопровод постоянно и эффективно. При пулевой пробоине в землю уходит до ста литров керосина в минуту. Поэтому и выставлены вдоль всей дороги заставы, расстояние между ними позволяет быстро устранить последствия диверсий. На эти же заставы возложена защита транспортных колонн, которые идут из Кушки на юг Афганистана. Даже не знаю, где тяжелее эта война - в боевых батальонах или на этих вот «точках», разбросанных вдоль трасс.

Землянки, вырытые в каменистом грунте. Сарайчики, сложенные из самодельного глиняного кирпича. Горят «буржуйки»: уже поздняя осень, холодно. К приезду комиссии территория вылизана, по стенам явно напоказ развешаны «боевые листки» с вырезанными из газет статьями. Электричества на таких заставах нет. Питьевой воды, как правило, тоже, зато на каждой почти «точке» - баня, единственное разрешенное в армии неуставное развлечение.

Такое впечатление, что все, что ни есть на заставах, добыто по случаю, стащено, выклянчено. За исключением разве что оружия, рации, железных кроватей в два ряда, заправленных синими грубошерстными одеялами. Самым старшим на таких заставах, - лейтенантам, командирам взводов, - как правило, двадцать три. «Я жить-то не умею, не то, что воевать», - эти слова из популярной здесь песни как раз про них. Мальчишки, мальчишками и командуют.

Горы вокруг, и только. Лысые, чужие горы, да чужие холодные звезды, да шелест керосина по трубам.
В Герат мы добрались без приключений - ни подрывов, ни обстрелов. Ночевали в полку, расположенном в нескольких километрах от города, в комнате ушедших на операцию офицеров. Секретарь комсомольской организации полка «организовал» чай, привел с собой старшего лейтенанта Тимура Нуртаева. Ему тоже двадцать три года, но уже полсотни операций за спиной, два ранения, орден Красной Звезды. Я спросил его, чувствует ли он какую-то внутреннюю связь между тем, что они делают здесь, и той, давней нашей войной?

- Есть такая связь, - уверенно кивнул Тимур. - Не посрамим дедов!

Сентябрь-декабрь 1986 года.


Не просвистеть бы!



Почти две недели валит то снег, то дождь, размывая глиняные руины кишлака Руха, «столицы» Панджера. Все мои попытки выбраться из этого горного капкана закончились ничем: полеты отменены. Можно выбраться и по земле, конечно, но проводка колонны - это здесь боевая операция, и разрешение на нее дают только тогда, когда колонну можно в случае нападения «духов» прикрыть с воздуха.

Я, было, попробовал дозвониться по ВЧ-связи до начальника штаба армии Грекова в надежде на то, что выбраться отсюда мне поможет наше с ним знакомство. Как бы не так. Греков довольно доходчиво объяснил мне, что в Панджшер я забрался сам, и что у 40-й армии есть и более важные задачи, чем вызволять из Рухи корреспондентов…

С этим, пожалуй, не поспоришь.

За эти две недели я перепробовал все. Расспрашивал солдат и офицеров, ходил на заставы, стрелял из всего, что стреляет, начиная от секретного бесшумного пистолета до ППШ времен Отечественной войны, читал книгу Карпентьера, раненую осколком «эрэса». Пил жуткий самогон, слушал анекдоты, рассказывал их сам, болел, выздоравливал и все начинал сначала.

Теперь мне кажется, что я родился и вырос в этом проклятом кишлаке, что я растворился в этом быту, стал его частью, перестал отделять себя от людей в военной форме, да и они тоже, в конце концов, устали видеть во мне человека с блокнотом.

Если написать портретную галерею рухинцев, то в ней обязательно должны быть: добродушный голубоглазый и всегда голодный толстяк - «генеральный секретарь» полковой парторганизации; доброжелательный капитан - начальник клуба, сосланный в Руху за былое пристрастие к зеленому змию; Томка-Хиросима - молдаванка с черными волосами по пояс, получившая это прозвище за переполох, который вызвало у мужской части гарнизона ее появление в Панджшере; заведующая столовой «мама Надя», которой муж ежедневно пишет письма из дома, и многие, многие другие.

Но непременно - резкий, насмешливый, чуть заикающийся тридцатипятилетний командир батальона Сергей Ушаков.

- Что у тебя в батальоне творится, Ушаков? - недовольно окликнул его как-то раз в Баграме командир дивизии. -

Ты, говорят, пятерых солдат чуть не расстрелял перед строем?

- Шестерых, товарищ генерал, е-е-сли быть точным, - ответил, не моргнув глазом, майор Ушаков, который действительно едва сдержался, чтобы не расстрелять перед строем шестерых двадцатилетних подонков, возведенных в «деды» негласным солдатским законом.

«Раз куку, два куку, скоро дембель старику», - песня, которую они заставляли петь для себя молодых бойцов перед каждым отбоем, - самое безобидное из того, что входило в программу унизительной пытки. После этого случая Ушаков учредил в своем батальоне не предусмотренное уставом горно-вьючное подразделение, укомплектованное такими «дедами». Задача у подразделения верблюжья: подъем грузов на вершины гор, где расположены посты. Через пару недель на такой работе любой разгильдяй становится шелковым отличником и боевой, и политической подготовки сразу.

- Запомните, дети, - говорит Ушаков солдатам своим хриплым, насмешливым голосом, - у нас в батальоне только один разбойник – это я, и помощники мне не нужны.

Ему трижды предлагали поступать в военную академию. Отвечал он, отказываясь, так: гениального полководца из Ушакова все равно не получится. А бестолковых хватает и без него.

При всех его вечных шуточках счет у него и к себе и к другим только высший - оттенков и полутонов комбат вообще не признает. А жизненная философия, от которой он не отступится ни на шаг, звучит так:

- На карте, куда пальцем ни ткни, везде Советский Союз. Одна шестая часть суши! Не лично мое, конечно, но - приятно. Предки наши строили. А мы просвистим, что ли?

Мы выходим с Ушаковым на улицу и молча смотрим на заснеженные хребты, которые белеют во тьме панджшерской ночи. Чужие хребты. И мы с ним в чужом кишлаке, который построили не наши предки.
Женский день в Панджшере

В Рухе прошел самый необычный во всем мире, наверное, праздничный вечер - в офицерской столовой по случаю 8 марта. Ушаков на него демонстративно не пришел. Когда накануне офицеры собирали деньги на подарки для женщин, он на моих глазах вытащил из кармана двадцатичековую купюру (это чувствительная сумма для командира батальона) и спалил ее зажигалкой, сопроводив свой поступок тирадой, воспроизвести которую по цензурным соображениям тут никак не возможно.

Оказалось, причиной нелюбви Ушакова к женскому полу стал его неудачный брак. То есть, поначалу все шло вроде бы как у всех. Обычная для военных неустроенная семейная жизнь в гарнизонах со своими огорчениями и радостями. Но однажды, случайно заглянув домой во время дежурства по полку, Ушаков застал там своего сослуживца…

Но праздничный вечер в Панджшере все же получился очень романтичным. Рухинские барышни во главе с Томкой-Хиросимой были красивы и надели, вытащив из запыленных чемоданов, свои лучшие платья. Танцам не было конца…
На рассвете 12 марта из Рухи двинулся, наконец, «отряд обеспечения движения» - саперы и группа прикрытия. Точно такой же отряд вышел навстречу из Гульбахора, по ходу движения выставляя «блоки». Когда они встретились на полдороге, первой из Панджшера отправилась бронегруппа с больными и ранеными, в которой нашлось место и для нас с редактором дивизионной газеты Сергеем Анисько.

Против ожидания все обошлось без неприятностей, если не считать нескольких итальянских пластиковых мин, извлеченных саперами из-под колес нашей колонны. Мины взорвали прямо на дороге с помощью стальной «кошки», привязанной к длинной веревке.

Совершенно мокрый от дождя, в восемнадцатикилограммовом бронежилете и каске, я едва держался на БТРе, который вброд пересекал реку, карабкался через скальные стенки к дороге. Там чернели остатки нашей сожженной техники, торчали из-за разрушенных дувалов лопасти наших сбитых «вертушек»: отметины былых и неудачных попыток «взять Панджшер».

Батальон Ушакова прикрывал дорогу до Анавы. Там комбат и простился с нами, обещав заглянуть в Москве, а мы двинулись дальше, вдоль мрачного каньона, которым заканчивается ущелье.
Скалы стиснули реку, она зло рокотала в порогах, точила ржавеющие в русле остовы сожженных, подорванных танков. И вдруг, неожиданно, внезапно открылась залитая слепящим солнцем долина, изумрудная зелень полей, отводные каналы вдоль чистых, ухоженных кишлаков.

Кладу руку на сердце: я не видел в этой стране места, хотя бы вполовину такого красивого, как это.

Март 1988 года.




Трусцой по Старому микрорайону




Все это совершенно не похоже на то, каким представлялось в Москве. Война где-то далеко. В Кабуле разве что на торговых улицах Шахринау, где «шурави» меняют зарплату на тайваньский товар, лишь изредка мелькнет наш вооруженный патруль в бронежилетах и касках, застынет на перекрестке афганская «бээмпэшка».

В Старом микрорайоне одетые в спортивные костюмы гражданские соотечественники бегают по утрам трусцой, стучат по мячу теннисными ракетками, а их жены неспешно бродят меж овощными лавками, тратя «афошки» - афганские деньги. Рядом с моим домом тандыр, мальчишки жарят в нем по утрам лепешки.

Их сверстники– девочки в заштопанной старенькой форме, мальчишки с драными папками в руках шлепают немытыми ногами в «мактаб» - школу.

Кроме меня, в пятиэтажке еще две-три квартиры занимают пока незнакомые мне «шурави», остальные - местные. Вдоль дома слоняется понурый солдат-афганец с автоматом, но выражение его лица сомнений не оставляет: случись что, он убежит первым.

Ночью слышится перекличка автоматных очередей, да истошно кричат часовые: «Дреш!» («Стой!»). С вечера и до утра в городе действует комендантский час, но на «шурави», как здесь называют советских, он распространяется не очень. Когда перепуганный твоей машиной насмерть часовой смешно выкидывает вперед одно колено и целится в тебя из автомата, достаточно притормозить и сказать что-нибудь спокойно по-русски.

- Давай, давай! – примирительно машет рукой караульный и пропускает машину.

Здесь какое-то другое ощущение жизни. При всей неустроенности быта, неопределенности, - есть ощущение приподнятости, даже праздничности. И почему-то - собственной значимости.

…Вчера вечером снова был обстрел. Ракеты шуршали над самым моим домом, взрывались неподалеку. Звенели разбитые стекла, афганские солдатики, которые охраняют Старый микрорайон, открыли бешеную автоматную пальбу, где-то рядом заработал пулемет.

Один из снарядов влетел в окно соседнего дома. Соседи-афганцы по лестничной клетке заголосили, бросились в подвал.

Мне в подвал бежать не хотелось. Я решил отсидеться в коридоре квартиры, относительно безопасном, по моим представлениям, и стал считать ракеты. Когда шестая из них разорвалась неподалеку, раздался телефонный звонок.

Москва. Мама.

- Как дела? Там очень опасно?

- Что ты, здесь полный порядок, потрясающе интересно, чудесные фрукты...

…Ба-бах! Седьмая ракета прошуршала над крышей и плюхнулась вдалеке.

Сентябрь - октябрь 1985 года.


«Рамазанская» тема




Разгневанный звонок из Москвы, из редакции: нужна первомайская тема!

А у нас тут рамазан, мусульманский пост. От рассвета до заката нельзя есть, пить, курить и, разумеется, работать. Афганские «братья по разуму» по этой причине ходят голодные, злые, сонные, им, извиняюсь, не до международной солидарности трудящихся.

Да и мне не до нее. Через три дня уезжают жена и сын, которые были со мной здесь два года, но только теперь, после случившегося сегодня, стало понятно, чем все это могло закончиться.

Во второй половине дня я торопился дописать материал и выгнал их, чтобы не мешали, гулять, потому что Макар то и дело подходил к закрытой двери кабинета, царапался и сопел, наблюдая за мной в замочную скважину, расположенную чуть выше уровня его носа.

«Эрэс», ракетный снаряд, разорвался так близко от дома, что дрогнули стекла окон. Секунду после этого длилось безмолвие, а потом страшный, надрывный крик десятков людей разорвал тишину.

Я выскочил из дома и побежал туда, куда бежали все, и бог знает, какие только слова не повторял про себя.
Сгустки крови на асфальте, осколки стекла. Этот истошный, надрывный крик, переполненные ужасом глаза людей. Пустые проемы окон такого же, как у нас, жилого дома. Снаряд упал от него в нескольких метрах, рядом с площадкой, на которой играли дети.

- Вставай, маленький, вставай. - Мать пытается поднять с земли окровавленное тело ребенка, еще не веря: он мертв.

Молодой мужчина в оцепенении застыл рядом с тем, что еще минуту назад было его сыном; страшные проклятья срываются с его перекошенных губ. Парень с окаменевшим лицом бросается за руль машины, на заднее сиденье укладывает девочку лет четырнадцати, ее лицо и грудь - сплошное кровавое месиво.

Одиннадцать трупов, среди них четверо детей. Около двадцати раненых.

Жена рассказала потом, что они стояли именно на этом месте, но за несколько минут до взрыва ушли. Снаряд пролетел над их головами, и сын инстинктивно бросился к ней, ища защиты...

«Брать с собой восьмимесячного ребенка в Кабул? Вы сумасшедшие», - говорили в Москве. Но первое, что бросалось в глаза на территории жилого городка посольства, были коляски с детьми. Некоторые из дипломатов приезжали сюда даже с внуками. Дети преспокойно играли и рядом с домом в Старом микрорайоне, где под охраной афганских и роты советских солдат жили военные советники. Отсюда каждое утро детей постарше увозил в посольскую школу, а потом привозил обратно желтый автобус с бронированными окнами. Автобус сопровождали двое солдат в бронежилетах и по очереди кто-то из вооруженных автоматами гражданских пап, многие из которых даже не знали толком, как из этих автоматов стрелять. А в клубе, расположенном в том же микрорайоне, крутили по вечерам кино, днем работали кружки рисования, пения, английского языка. А на новогоднем утреннике, который устраивали в посольстве, были и Дед Мороз, и Снегурочка, и привезенная на самолете из Москвы елка.

И никто не ахал и не охал от ужаса, глядя друг на друга в Кабуле: обычная, ежедневная жизнь тысяч гражданских людей шла параллельно с войной, едва соприкасаясь с ней. Наоборот, все улыбались, читая афганские репортажи приезжавших из Москвы коллег по перу, которым на каждом шагу мерещились опасности и душманы. Ведь даже та мояколлегиня, написавшая в «Комсомольской правде» о том, как ее охраняли от душманов «автоматчики», как опасно жить в этом городе, - была у нас в гостях и общалась с Макаром, который в «этом ужасном Кабуле»учился ходить и произнес здесь первое осмысленное слово. Правда, этим словом было нечто, напоминающее слово «солдат», и он сразу усвоил, что автомат есть и у него, и у папы, но что со своим, пластмассовым, он может играть, когда хочет, а папин, настоящий, нельзя трогать без разрешения.

Но в то же время у Макара были свои отношения и с солдатом-афганцем, маячившим перед подъездом, и с соседскими ребятишками, которые приносили ему упавшие с балкона игрушки и внаграду за это получали от него конфеты. И даже с дуканщиком, которому он самостоятельно протягивал монету, чтобы получить пластинку жевательной резинки.

Что и говорить, все это не было похоже на сладкую жизнь в зарубежье, какой онаобычно представляется. Из молочного порошка хозяйки-«шурави» сначала делали само молоко, затем оно превращалось в простоквашу, и только потом становилось творогом, которого в Афганистаненет. Виноград, зелень и все остальное часами вымачивалось в уксусе или марганцовке, а для приготовления супа использовалась вода, которую заранее кипятили и отстаивали, чтобы отделить солевой осадок.

Каждый летевший в Кабул командированный вез не селедку и черный хлеб, как обычно советским, работающим за границей, а все тот же творог, сыр и вареную колбасу, которая почему-то считалась здесь особым деликатесом. И в каждом доме у «шурави» была керосинка или примус, на которых варили детские каши, потому что частенько целыми днями не бывало свет. А стирка устраивалась в те два дня в неделю, когда из труб бежала горячая вода.
Конечно, кое-какую поправку на войну все же приходилось делать. Я бросался по ночам, когда начинался обстрел, в комнату сына и вставал спиной к окну, загораживая его от возможных осколков. Мы торопились вернуться домой с наступлением сумерек, а дверь открывали только на три звонка - условный знак для всех живших в городе «шурави», который был наверняка известен и всей действующей в Кабуле агентуре оппозиции. И тяжко было на душе в командировках, особенно этой весной, когда я на семнадцать дней застрял в Панджшере и каждый вечер пытался связаться по рации с дежурным по штабу армии с просьбой, чтобы он перезвонил по городскому телефону в корпункт. Но телефон в корпункте был отключен, и я извелся от неизвестности и тревоги за своих, которые оставались одни.

Правда, в нашем доме жили еще три советские семьи, и все же….

И все же не шла из головы история о том, как годовалый сын рассек губу, но медсестра, которая дежурила в тот день в доме военных советников, порекомендовала мне обратиться в посольскую поликлинику: «Вы к нам не относитесь». И попросила не «капать кровью вашего ребенка».

И в Афганистане, и в Москве - мы ведь все те же.

Ну а вот теперь в Кабуле эвакуация всего советского женско-детского населения. И к лучшему. Не только им, всем нам здесь давно уже нечего делать.

В прошлый отпуск в Москве, когда начался салют в честь очередного праздника, сын в страхе бросился ко мне: «Папа, это стреляют враги?».

Май 1988 года.



«Тифок идет!»




Я опять в инфекционном госпитале!

- Тифок идет, тэ-э-к? - забавно приговаривает военный доктор Женя Батурин, ощупывая мой воспаленный живот. Если не считать репортажа о «провинции мира», который я все же успел продиктовать в редакцию перед тем, как заболеть, то паратиф - главный итог моей первой после отпуска командировки.

Паратиф - удовольствие, признаться, ниже среднего. Несколько дней колотило как в лихорадке, руки и все мягкое место в синяках от инъекций и капельниц, не считая прочих сомнительных прелестей, неизбежно сопутствующих болезням такого рода. Как и большинство мужчин, которые воспринимают практически любой насморк как смертельную угрозу, я раскис и мысленно собрался помирать.

Очень точно заметил замечательный югославский режиссер Мирослав Белович, что больница похожа на перевернутый бинокль: лежи и рассматривай на расстоянии все, что сумеешь разглядеть. В мой «бинокль» видно теперь, что мне надо бы выбраться из госпиталя и вырастить сына. Все остальное - работа, слава, деньги, любовь, что там еще? - вторично.

Мне здесь комфортнее, чем многим другим. Я, по крайней мере, лежу один в палате, и мне оказывает всевозможные знаки внимания личный состав госпиталя, куда корреспонденты, насколько мне известно, пока еще не попадали. Зато я уже второй раз!

Окно моей палаты выходит на «Черный тюльпан», похоронную службу афганского контингента. Это ангар со сферической крышей, обнесенный забором. Цинковые гробы и транспортировочные ящики для них, сколоченные из грубо оструганных досок, штабелями сложены во дворе. Я вижу каждое утро, как из подъехавшего грузовика выгружают застывшие трупы, складывают их под навес. Большинство в похоронной команде, как мне сказали, прибалты. У них, видно, покрепче нервы…

Беда политиков в том, что они оперируют абстрактными категориями. А похоронная команда - молотком и гвоздями, которыми заколачивают гробы. Первые спасают лицо великой державы, прикидывая, как получше вывести ее войска из чужой войны. Вторые - закрывают цинком изувеченные, распухшие на жаре лица мальчишек, которые продолжают погибать в этой кровавой и бессмысленной мясорубке.

Вам правду о войне? Это она и есть.

А вот еще одна: вечером к воротам госпиталя подъезжают «уазики» военных и автомобили гражданских советников. Девчонки-сестрички, которые живут вчетвером в похожих на купе плацкартного вагона крошечных комнатках с туалетом в конце коридора, которые в большинстве своем сами переболели всеми здешними болезнями, - разъезжаются до утра. Кто - действительно по любви, а кто - только ради того, чтобы несколько часов побыть в тепле и относительном уюте, принять по-человечески душ, хотя бы ненадолго забыть об этих армейских бараках. Кто посмеет осудить их за это?

В двухстах метрах от «Черного тюльпана» - нудистский «пляж» женского персонала: огороженная площадка, которую врачи-мужчины тактично обходят. А вот заходящие на посадку вертолетные пары редко отказывают себе в удовольствии сделать над «пляжем» кружок.

Сентябрь 1987 года.



Личное и неприличное




В Кабуле делегация писателей. Среди них - Светлана Алексиевич. Она давно «копает» афганскую тему и, как говорят злые языки, уже написала и пьесу для театра, и сценарий для фильма. Сюда же приехала с единственной целью: снять грех с души, побывать лично, потому что без этого неприлично писать об Афгане. Дальше Кабула, правда, решила не ездить.

У нее четкое, однозначное восприятие здешних событий, как преступления, как никчемной жертвы оболваненных «цинковых мальчиков». А единственно приемлемая точка отсчета для нравственной оценки этой войны - мать, потерявшая сына.

Это, по-моему, одновременно - и так, и не так. Не так, потому что горе у матери одно во все века и на любой войне. Это горе всегда неутешно, какими бы высокими обстоятельствами ни была вызвана смерть ее сына. Хорошая ли, плохая ли война, а сын - единственный.

Алексиевич переполнена какими-то фантастическими байками вернувшихся в Союз придурков, которые здесь служили. Про коллекционеров отрезанных душманских ушей и прочей глупостью. Пропитана болью и горем осиротевших матерей, больше и слышать ни о чем не хочет.

Как объяснить, что все здесь происходившее намногосложнее этой схемы? И чище, и выше и - грязнее, порочнее одновременно. Единственное, что Алексиевич сумела схватить женским своим умом, так это то, что существует особое, мужское восприятие войны, в котором перемешаны и страх, и азарт, и многое другое.
Об этом очень точно сказал однажды Андрей Платонов: «Мужик, не видавший войны, навроде нерожавшей бабы, идиотом живет...»

И об этом же, в общем, есть у Хемингуэя в «Зеленых холмах Африки»: «Война - одна из самых важных тем, и притом такая, когда труднее всего писать правдиво. Писатели, не видевшие войны, из зависти стараются убедить и себя и других, что тема эта незначительная, или противоестественная, или нездоровая, тогда как на самом деле им просто не пришлось испытать того, что ничем заменить нельзя».

Сентябрь - октябрь 1988 года.




На Новый год - к Востротину



В последние дни декабря 1988 года после долгого ненастья вдруг распогодилось и стало тепло. И я сорвался в Баграм. К Востротину, на Новый год.

До Баграмского поворота добирался с колонной «наливников», в машине Володи Семисорова, блондина из казахстанской деревни Березовка. Ехали в его кабине, по сути дела, втроем: он, я да еще его сестренка Лена, которая писала Володе письма из Березовки, а теперь улыбалась нам с фотографии на лобовом стекле. Так они и колесили почти два года по всему Афгану - вместе с сестренкой.

- Слушай, - терзал я расспросами сержанта, - что главное для мужчины?

- Смелость, - отвечал, не задумываясь, Володя.
- Это на войне. А в жизни?

- А в жизни - скромность.

- Страшно было?

- Когда обстреливают, тогда только о том и думаешь, как бы выбраться побыстрей. А уж потом, когда проскочишь, руки от страха трясутся…

Мы простились у поворота на Баграм, где когда-то, бесконечно давно, я праздновал свой 29-й день рождения. Колонна пошла дальше по трассе к Салангу, а мне еще часа полтора пришлось трястись по разбитой и размокшей дороге. «Крокодил» - так называют здесь КамАЗ с зенитной пушкой, укрепленной в кузове, - то и дело ухал в гигантские ямы, наполненные дождевой водой.

Я разыскал командира 345-го отдельного десантного полка Валерия Востротина в его «модуле».
О Востротине в полку уже ходят новые легенды, и новые офицеры, приехавшие из Союза, слушают их, раскрыв рты.
Месяца два назад к «кэпу» пришли солдаты из роты связи: «Замучили старослужащие, проходу не дают, товарищ командир...».Востротин, который в таких ситуациях, что называется, заводится в полоборота, на этот раз ничего никому не сказал. Но на следующее утро объявил боевую тревогу всему полку, который выстроился в шеренгу во всеоружии.

Расправа с «дедами» была беспощадной. Он заставил их пройти перед строем через всю унизительную систему «застройки салаг». Включая дикую пытку, когда молодого солдата укладывают затылком и пятками на дужки кровати, а на кровать ложится обнаглевший «дед» и ждет, когда «салага», не выдержав напряжения, рухнет на него и получит за это затрещину. Только в роли «деда» теперь выступал Востротин.

Обалдевший от этого зрелища личный состав смотрел, не дыша, как краснели провинившиеся перед «кэпом», Героем Советского Союза, за которого каждый из них готов был отдать, не раздумывая, жизнь.

…Поздним вечером Востротинзашел ко мне и, не сняв тулупа, просидел до утра, рассказывая о том, как все изменилось, когда ему вручили Звезду Героя. Как жгла она лацкан пиджака, как хотелось ему, чтобы все ее видели. И что теперь даже родственники, для которых он всю жизнь был Валеркой, называют его по имени-отчеству. И что сам он время от времени задает себе вопрос: как это - до конца дней жить «героем»?
Потом резко встал, оборвав себя на полуслове, - спать!

За окном всю ночь ревели взлетающие штурмовики и гулко бухала вдалеке артиллерия.

…Утром 31-го поднялись рано. Приезжали и уезжали какие-то люди, прощались, оставляли адреса, разговоры то и дело возвращались к домашним делам и были грустными, в общем. И оттого, что война кончалась и всех ждали неведомые перемены. И оттого, что она кончалась именно так: ни поражением, ни победой.
Уже вечером, у мангала, на котором жарились шашлыки, подполковник Александр Греблюк, начальник политотдела полка, с которым мы перешли на «ты», грустно выдохнул:

- Скоро сорок, у меня две звезды на погонах. А жизни не было.

Малоприятный эпизод произошел под вечер и едва не сорвал праздник. Кто-то из офицеров, возвращаясь в полк уже в сумерках, обнаружил на пустынной дороге преспокойно бредущего неведомо куда конопатого солдатика без автомата, но с гранатой в кармане. Как уверял солдатик, он шел поздравлять земляка из соседней части. Надо было видеть, как бушевал «кэп», слушая не очень убедительные оправдания солдата, который чудом, в общем-то, не угодил к «духам».

- А ты подумал, герой, скольких парней мне придется положить, чтобы спасти твою жизнь? - примерно так (в моей литературной обработке) говорил ему Востротин.

Новый 1989-й, последний год войны, солдатик встречал на гауптвахте, но это было чепухой по сравнению с теми минутами, когда он стоял, обмирая от страха, перед командиром.

В начале двенадцатого Востротин поехал поздравлять девятую парашютно-десантную роту - ту самую, «свою» 9-ю роту, которая насмерть встала на высоте 3234 на операции «Магистраль». Я напросился с ним. Сначала, правда, нам пришлось поздравить разведвзвод, потом связистов, потом еще кого-то, и только потом дело дошло до 9-й, в казарме которой стояли сдвинутые столы с вареной сгущенкой, зелеными банками голландского сыра и непременным голландским напитком «Сиси», много цистерн которого ограниченный контингент выпил за годы войны.

Сидевшие за столами стриженые парни, пополнившие личный состав роты после того страшного боя на безымянной высоте, смотрели на «кэпа» влюбленными глазами. Он просил их, поздравляя:

- Первое - вернуться домой живыми. Второе - вернуться людьми.

Востротина так и не выпустили из казармы, заманивая то в одну, то в другую комнату, где на стенах висели вырезанные из газет его портреты. Сам Новый год мы встретили в третьем батальоне под совершенно сумасшедшую пальбу: все небо над расположением полка было красно-зеленым от автоматных трассеров, ракет и вообще всего, что в принципе могло стрелять...

Наутро я возвращался домой. Трасса на Кабул у Баграмского поворота была перекрыта, и колонна афганских грузовиков растянулась на несколько километров. Когда подвозившая меня БМП десантников, объехав колонну по обочине, начала вновь карабкаться на крутую придорожную насыпь, мне стало страшно. Так страшно, как никогда еще не было на этой войне. До дрожи в руках… Мне на какой-то миг показалось, что мощности двигателей не хватит, что вся эта бронированная махина сейчас рухнет в кювет, и у меня не будет даже секунды, чтобы отпрыгнуть в сторону.

Сидевшие на «броне» бойцы даже бровью не повели, а я...

Я был почему-то уверен, что погибну сейчас, здесь, точно так же, как погиб полгода назад фотокорреспондент «Известий» Саша Секретарев. Мы были давно знакомы, он привез мне посылку из дома, мы виделись накануне, договорились о встрече после его возвращения из Баграма, но я увидел его только в морге, в «Черном тюльпане», погибшего нелепой смертью где-то здесь, на этой трассе. Несколько часов нейрохирурги собирали по частям его коллегу Сергея Севрука - они были вместе в той поездке - и чудом сохранили ему жизнь. А Саша погиб сразу же, под слетевшим в кювет БТРом.

Вся эта история не забылась, продолжала существовать в сознании горьким символом этой войны...
До Кабула добирался на попутной «броне», всматриваясь в далекие холодные хребты у горизонта, которые мне никогда больше не суждено будет увидеть.

Прощай, оружие.

Январь 1989 года.



В бушлате командарма



В середине января 1989-гоя продал за бесценок немногочисленный корпунктовский скарб и улетел из Кабула. Это был уже не мой город – опустевший, затаившийся в предчувствии скорых перемен. Уже эвакуировались многие части, уехал госпиталь, заметно опустел штабной городок. Еще большая часть «контингента» оставалась на территории Афганистана, но война была, в общем, закончена.

Моджахеды АхмадШаха Масуда, не скрываясь, выставили свои посты неподалеку от наших застав на трасе Хайратон - Кабул, готовясь войти в столицу сразу же, как только оттуда уйдет последний советский солдат. «Духи» и наши стояли теперь рядом, но уже никто ни в кого не стрелял. Мне, как Джавдету из «Белого солнца пустыни», делать здесь больше было нечего.

Но и дома, как оказалось, тоже. Приехавшие из Афганистана были окружены ореолом исключительности, на них смотрели с уважением, но вся эта война давно стала Москве «до лампочки». У меня было такое чувство, что я, уехав раньше времени, предал «своих», бросил их на произвол судьбы.

Словом, в начале февраля с редакционным удостоверением в кармане я примчался в Термез, приграничный городок в Узбекистане, где человек, наверное, двести из числа пишущей и снимающей братии дожидались события, которое вот-вот должно было стать мировой новостью номер один: вывода из Афганистана советских войск. Пресса, как водится в командировках, изрядно выпивала, пересказывала друг другу новости, браталась, ссорилась, передавала в редакции репортажи, потом снова выпивала и снова браталась. Ждали Громова, который, по слухам, вот-вот должен был появиться по каким-то делам в Термезе. Он-то мне и был теперь нужен: только командующий мог организовать мой переход через границу.

- Борис Всеволодович, мне бы на ту сторону, - пробился я к Громову сквозь толпу коллег в каком-то ангаре, где была организована его встреча с прессой.

- Завтра в 6.30 пришлю БТР к границе, устроит?

- И мне бы одеться по-человечески. У меня, кроме этой куртки, нет ничего.

- Решим.

- А «Красной звезде» можно? – воспользовались ситуацией Николай Бурбыга и Виктор Хабаров, командированные в Термез главной газетой Советской Армии.

- «Красной звезде» - нужно, - улыбнулся Громов…

Обещанный Громовым БТР стоял по ту сторону моста через Амударью. Порученец командующего передал мне камуфлированный бушлат с воротником из овчины и такие же ватные штаны:
- Борис Всеволодович просил передать. Это его, но вам должно подойти.
Яснова был в Афганистане.



«Мы уходим – устали, устали, устали…»



Я пытался пробиться через тоннель Саланг к южному порталу, чтобы там встретить уходящие колонны. Куда там! Сквозь полузасыпанные снегом галереи уже на подступах к перевалу сплошным встречным потоком двигались машины. Месили гусеницами языки сошедших со склонов лавин, цеплялись траками за скользкую ледовую корку. Тяжелым был для них путь через перевал. Два дня и две ночи шло это предельное испытание сил и нервов, беспрерывно звучала в эфире хриплая перекличка. Два дня и две ночи вдоль трассы, ведущей к границе, горели на снегу костры, и усиленные сторожевые посты и заставы, уже собранные в дорогу, готовые к маршу, ждали приказа: в путь!

Приказа такого не было. Час выхода откладывался с утра до полудня, затем до вечера. Срывался в ночь разведвзвод, сопровождая наверх, к перевалу, «наливники» с топливом, чтобы подпитать обессилевшую на Саланге технику.

- Просто горе с «тылами»! - сетовал дежурный по северному диспетчерскому пункту старший сержант Сергей Евстафьев. - Так тяжело идут. Загазованность в тоннеле страшная, нечем дышать. Движение блокировано пробками, а моторы не выключишь: замерзнут люди. Самый главный враг у нас, оказалось - снег. Лавины и пурга, чтоб им пусто было!

Вместе с коллегой из «Красной звезды» фотографом Виктором Хабаровым ночь коротали в десантном батальоне Ивана Гордейчика, который расположился в нескольких километрах от северного входа в тоннель.

- За два последних месяца устали больше, чем за два года, — говорил нам не спавший уже которые сутки подряд капитан. Он снова и снова вызывал на связь неведомого нам «Рубина», застрявшего где-то на юге. Ветер трепал полог палатки, в трубе «буржуйки», сделанной из гильзы артиллерийского снаряда, гудело пламя сгоравшей солярки. Или это гудели в ночи двигатели машин, которые вырывались из снежного плена и шли теперь по серпантину вниз, в долину?

Часов до двух ночи мы сидели с Виктором Хабаровым у костра взвода разведки, который томился в ожидании отъезда. Парни лихие, дерзкие, хлебнувшие всякого в здешних горах. Володя Комарских и Сергей Кирюхин пекли на костре оладьи с изюмом и раз десять за вечер, наверное, попросили написать в газете, что в глаза не видели в Афганистане гречневой крупы. Что им до чертиков обидно было читать опубликованное в молодежном журнале письмо какой-то женщины, будто бы в стране нет гречки, потому что всю ее отправляют на войну, «афганцам».

Шли на север, к границе. Мимо застывших под снегом гор, мимо ржавеющих на обочинах, расстрелянных «наливников», мимо сломавшихся, брошенных танков. Провожали глазами эти кладбища машин, прощались с ними. Впереди и позади нашей колонны шли такие же вереницы машин, облепленных уставшими, почерневшими от копоти, застывшими на ветру солдатами. Казалось, не было в мире силы, способной повернуть их вспять.

Ночевали в «отстойнике», на огороженном проволокой участке голой степи близ города Пули-Хумри. Уже поздним вечером туда пришел батальон 345-го десантного полка, который последним покидал Саланг, прикрывая уходящие колонны. На стоявшем рядом БТРе уже вторые сутки лежал, укрытый брезентом, труп рядового Лиховича, погибшего от снайперской пули на южной стороне Саланга. Лихович возвращался на родину вместе с полком.

Настроение у десантников было паршивое.Нам всем будет стыдно за то, как мы выводили войска.

На языке военных это называлось операцией «Тайфун». Мне рассказывали: и Громов, и Варенников были категорически против. Громов, говорят, так резко возражал по телефону министру обороны Язову, что именно это стало причиной его назначения командующим Киевским военным округом, расцененное всеми как понижение. Но, так или иначе, в последних числах января операция «Тайфун» была проведена. Авиация и артиллерия 40-й армии и Туркестанского военного округа обрушили море огня на кишлаки, расположенные вдоль трассы и в Панджшерское ущелье.

Я не видел сам, но мне рассказывали многие: афганцы выкладывали на дорогу трупы погибших под бомбами. «Смотрите, сволочи, на дела рук своих!»

Насколько я могу судить, с военной точки зрения в бомбардировках трассы не было никакого смысла. Нам вслед никто не стрелял.


Холодный ветер с севера



Тем утром вместе с Громовым на афганском берегу оставались только разведывательный батальон 201-й дивизии и еще один батальон спецназа. В 10.00 по московскому времени должны были вернуться домой и они.

Последняя колонна БТРов с утра урчала моторами у самой границы перед мостом через Амударью. Все то и дело поглядывали на часы, на ту сторону реки, где толпились встречающие и целились в сторону Афганистана сотнями, если не тысячами объективов.

Корреспондент Гостелерадио Михаил Лещинский и его оператор Борис Романенко пешком пересекли границу и выставили камеру на середине моста, чтобы снять встречу Громова с сыном.

Собкор «Красной звезды» Александр Олийник забрался в громовский БТР и торжествующе выглядывал из люка.
Я присмотрел себе место на предпоследней машине.

Вместе с Громовым и начальником разведки армии полковником Николаем Сивачевым мы втроем стояли в эти минуты на обочине дороги, по которой уходила на мост через Амударью последняя боевая колонна. Провожали глазами каждый БТР, вглядывались, старались запомнить лица солдат с орденами и медалями на груди - расплывшиеся в улыбках счастливые мальчишеские лица.

Минута была торжественной и грустной. Могу ошибаться, конечно, но тогда отчетливо показалось, что в уставших, воспаленных от бессонницы глазах командующего стояли слезы.

Должно быть, тому виной был всего лишь холодный ветер, который раздувал пыль от колес уходивших на север последних машин контингента.

15 февраля 1989 года.



счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.