Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Капацина Ольга 

Афганские колядки


© Copyright   Капацина Ольга   (scripa@mail.ru)
Добавлено: 2007/01/30
Рассказ Герат
Годы событий: 1987-1989
Аннотация:
Старшина медицинской службы Капацина Ольга, авиабаза Шинданд. Годы службы 1987 - 1989.

Обсуждение произведений





--------------------------------------------------------------------------------



























Даже мыслью не хочу возвращаться к тем десяти годам своего замужества. Что я бы могла там увидеть? Разбитые иллюзии спустя лишь несколько лет после свадьбы. Мужчины - это лишь мужчины, и этим все сказано. Мы, женщины, их идеализируем и мы же их потом обвиняем во всех грехах человечества только потому, что они не соответствуют нашим снам.



Мой муж не был плохим как другие. Работал, ел, пил. Слова любви иссякли сразу после свадьбы. После шести лет совместной жизни я поняла, что что-то не так.



Потерпела еще несколько лет, а потом забрала детей и ушла.



К началу 80-тых годов написала статью о деятельности какого-то военного комиссариата, которая имела успех. Комиссар позвонил мне и пригласил на беседу.



- Что же я могу сделать? Я не имею ни малейшего представления о вашей работе.



- Ты умна, а наша работа, надо сказать, не высшая математика, освоишься быстро.



- Не хочу переходить, мне нравится моя работа.



- Какая заработная плата у тебя там?



- 105 рублей.



- Где проживаешь?



- У меня комната в общежитии.



- Ну, вот видишь... Я же предлагаю тебе 240 рублей с перспективой получить квартиру.



Не раздумывая написала заявление.



Но переход на новую работу задерживался. Проверили биографию, мою и близких родственников: родителей, сестер. Хорошо, что еще бабушек и дедушек не побеспокоили.



Спустя несколько месяцев меня пригласили на собеседование, сказали, что все в порядке, и что могу начинать с понедельника, во втором отделе инспектором. Моя деятельность была связана с военными школами и предварительной подготовкой.



Через месяц получила должность старшины. Справлялась я замечательно, мне нравилось то, что я делаю, к тому же зарплата была хорошая. Но квартиру я так и не получила.



Комиссар не дал мне много времени думать о нем, что человек он хороший. Начал домогаться меня. Я делала вид, что не понимаю, но он был не из тех, кто быстро сдается. К тому же, почему он, полковник, должен церемониться со старшиной?



В какой-то из дней поступил приказ прислать в 40-ю армию двух офицеров и старшину. Полковник ехидно ухмыльнулся, пригласил меня в офис и спросил, не хочу ли я продолжить свою службу за рубежом.



Я почувствовала, что он издевается надо мной, но не могла понять, в чем заключается издевка.



Проходить службу за рубежом, в принципе, большая удача для советских офицеров. Повышение заработной платы, зарубежная мебель, техника, одежда и т.п.



- С каких это пор вы так заботитесь обо мне?



- Ну, разве я тебе говорил, что ты мне сразу приглянулась?



- Говорили, товарищ полковник, но я не была заинтересована в любовных отношениях. И сейчас это мне тоже неинтересно.



- Видишь ли, дорогая, если два человека в одном коллективе не понимают друг друга, один из них должен уйти. По воле случая я - комиссар, полковник - и я решаю, кто уходит, а кто остается. Это понятно?



- Понятно, товарищ полковник. Но у меня двое несовершеннолетних детей, не хотелось бы уезжать с ними куда-то, даже за рубеж.



- Или увольняйся из армии, или езжай туда, куда тебя посылают.



- Куда?



- В 40-ю армию, Афганистан.



- ... Вот как?! Я могла бы отказаться. Имею право.



- У тебя есть родители, и у детей отец.



- Разрешите уйти?



Я, торопясь, вышла, не люблю, когда видят, что я плачу.



Сестра мне сказала:



- Не нужно было отказываться, в армии зарплата хорошая, если будешь служить в Афганистане, получишь квартиру.



- А с детьми что делать?



- Младшего оставишь у мамы, старшего у меня, я позабочусь.







Январь 1987, Ташкент







Дети плакали, не могла их никак успокоить. Впервые я расставалась с теми, кто был светом моих очей.



Я проплакала до Ашхабада. Пассажиры смотрели на меня и не понимали, что происходит.



Спала на скамейке в аэропорту, вернее, переночевала, сон не шел. Родителям сказала, что уезжаю в Венгрию.



В Ташкенте пробыла три дня. Мы находились на территории военной базы, в пятиэтажном здании, своего рода, грязного и шумного общежития.



На третий день меня вызвали в штаб и сообщили, что мои бумаги утеряны.



- Что делать?



- Ждать, пока не найдутся!



- Я не могу ждать в этой грязи.



- Там, думаешь, будет лучше?



- В виду того, что бумаги утеряны - пишите приказ, дайте мне авиабилет и отправьте меня обратно в Кишинев.



Капитан рассмеялся.



- Дорогая, отсюда никто не возвращается прямиком туда, откуда приехал. Возврат предусматривает еще один географический пункт - Кабул. Так что смотри: Кишинев - Ташкент - Кабул - а дальше, как посчастливится.



К 18.00 меня вызвали повторно. Бумаги нашлись, выезд завтра в пять утра. Куда я еду? Куда... ?







Январь 1987, Кабул







Я была напугана. Кто-то мне говорил, надо дышать ртом, когда попадаются воздушные ямы, но мне все равно становилось плохо.



Спустя два часа мы были над Кабулом. Но самолет не приземлился сразу, а начал кружить над аэродромом.



- Почему мы все кружим? - спросила я соседа, молоденького майора.



- Так здесь взлетают и приземляются. Чтоб "стингером" не сбили.



- Как это?



- Ничего, освоишься и все узнаешь. Ты же знала, что едешь на войну, не так ли?



- Знала, но у меня не было иного выбора.



- Не скажи. У женщины всегда есть выбор.



Самолет приземлился.



Это было нечто новое для меня, открывались не боковые двери, а поднимался хвост самолета, от самолета спускалась лестница.



Люди начали выходить. Вышла и я. В январе здесь не так холодно, как в Кишиневе, десять градусов, снег виднелся на вершинах гор, которые окружали аэропорт в Кабуле. Мелькали военные в полевой униформе.



Были и афганцы, которые пришли забрать гуманитарную помощь из Ташкента. Ежедневно из СССР прилетали десятки самолетов, наполненные продовольствием, одеждой, машинами, оружием. СССР содержал не только 40-ю армию, но и силы союзников и население. Ежедневно здесь тратились миллионы рублей. Советский Союз кормил местных жителей, прокладывал им дороги, строил им жилье, при этом ежедневно убивал их, разрушал их аулы. Парадокс.



Я стояла, ошарашенная зрелищем, удивляясь солнечным лучам и снегу в горах. Афганцы были одеты в своего рода панталоны, поверх которых была накинута длинная рубаха, обуты в галоши на босу ногу, голова замотана чалмой.



- Девушка, ты что остановилась?



- Иди к выходу, не подпирай самолет, обратно все равно не полетишь. Или ты не можешь свыкнуться с мыслью, что ты здесь? - спросил меня усатый пилот.



Оставив его без ответа, я взяла свою сумку и двинулась к выходу с аэродрома. Прибывших встречали майор и старшина. Провели нас в часть, дислоцированную в близи аэродрома.



Здесь вновь прибывшие находились неделю, до их распределения в части, разбросанные по всему Афганистану.



Территория части была огорожена колючей проволокой. На воротах стояли солдаты с АКМ в бронежилетах и касках. Вдоль забора расположились четыре деревянные казармы, а возле ворот одна поменьше - штаб.



Последняя казарма предназначалась для женщин. Я вошла в длинное помещение, где стояли 74 двухэтажные кровати, то есть 148 мест. Барак был почти заполнен. Я познакомилась с женщиной по имени Лариса из Одессы. Мы заняли места по соседству. Всего лишь несколько женщин были одеты в военную форму, большинство были в штатском. Многие из них впервые находились в казарме и испуганно спрашивали, что и как. Нам объяснили, где столовая и штаб. Ванны не было. Горячая вода была только в столовой, женщины приносили ее в трехлитровых банках или больших чашках... В основном, в казарме, никто не оставался больше 5-6 дней, за это время проходило распределение по воинским частям.



В тот же день вновь прибывшие были приглашены в штаб. Нам выдали какие-то анкеты для заполнения. Откуда прибыли, какой факультет, где бы мы хотели работать после службы в Афганистане...



После того, как были собраны листы, с нами заговорил капитан:



- Товарищи офицеры, вы находитесь на территории Республики Афганистан. Не покидайте пределы воинской части, не пейте сырую воду, гепатит и тиф свирепствуют, в любой момент можете заразиться. Возле казарм выкопаны траншеи. Как только начнется обстрел, прячьтесь в них. Обстрел может начаться в любой момент, мы находимся у подножья гор, а моджахеды прячутся в горах. Вы получили инструкции, прочтите их. Вы - военные люди и знаете, как надо действовать. Женщины будут следовать вашему примеру. Сохрани нас Господь от обстрелов хотя бы сегодня. До завтрашнего дня вы должны усвоить, как и где надо прятаться.



Кто-то хотел что-то спросить, но капитан даже не обратил на него внимание.



- Не бегайте по территории без надобности. В последующие дни вы будете распределены по местам службы. Сейчас изучайте инструкции - ужин в 19.00. Будьте готовы в любой момент к обстрелам. Вы на войне. Среди вас есть медицинские работники?



Я поднялась.



- Я училась на медицинском факультете, у меня диплом медицинской сестры, но не работала.



- Какой факультет окончили?



- Филологический.



- Ну, и что тебе здесь понадобилось? Кому читать сказки будешь?



- У меня звание старшины, работала в военном комиссариате. Я не просилась сюда, заставили.



- Совсем там с ума сошли все. Придурки. Ну хорошо, сможете сделать перевязку?



- Да, медицина мне нравилась, училась с усердием.



- Здесь все по-другому, зайдете в медицинский отдел, там требуются медики. В анкете вы указали, что знакомы с медциной?



- Нет.



- Ваша фамилия.



Я представилась



- Вы из Кишинева?



- Да.



- Молдаванка?



- Да.



- Не похожи вы на молдаванку, они смуглее.



- Как видите, есть и блондинки.



- Хорошо, укажите, что вы медик и зайдите в медицинский отдел.



Он повернулся и вышел, прихрамывая, но все же резво.



За ним последовали все, на ходу разговаривая и жестикулируя.



Медицинский отдел находился в том же здании, вход же был с противоположной стороны.



Начальник медицинского отдела, армянин, встретил меня широкой улыбкой, показывая ровный ряд белых зубов. Я представилась.



- Я капитан Овасян. Нам очень нужны медики. Что вы окончили?



- Университет, факультет филологии, но два года изучала медицину, имею диплом медицинской сестры.



- Крови не боитесь?



- Никак нет, товарищ капитан.



- Присаживайся, расскажи, что там в стране творится.



- Не знаю, что вас интересует конкретно, тем более, что я из Кишинева.



- А вы миленькая, наверное, и ума не лишены. Как сюда попали? Тяжело вам здесь придется.



- Я военнослужащая, будь, что будет.



- Хотите здесь остаться? Мне нужны медики.



- Нет, товарищ капитан, здесь люди сменяются ежедневно, а мне бы хотелось что-нибудь более стабильное.



- Вам кто-то нужен, который бы вас оберегал, чтоб вас не унижали, я вам помогу.



- Спасибо, но мой ответ отрицательный, я о себе позабочусь.



- Как хотите, но учтите, что здесь не Кишинев, законы жесткие, плохие люди становятся еще ужасней.



- Я учту.



- Хорошо, вы свободны, но утром вернитесь и помогите мне.



- Будет исполнено, товарищ капитан.



Я вернулась в барак. Женщины рассказывали анекдоты, небылицы, знакомились и вспоминали о родных краях.



Послышался сильный грохот. Затем крик:



- Обстрел! Все в укрытие!



Все кинулись к траншее, столпившись у выхода. Я вышла среди первых и прыгнула в траншею. Снаряды падали в нескольких метрах от части, ближе к аэродрому. Те немногочисленные деревья, что росли вдоль забора части, были вырваны с корнем. Слышались проклятья и приказы.



Возле траншеи, в которой я находилась, упал снаряд РС . Взрывная волна отбросила меня наземь. Я на кого-то упала.



- Эй, девочка, что с тобой? Ты чуть было не выбила мне все зубы ногой. Но я тебя прощаю, ножка что надо.



- Оставь ее в покое, может ранена ? Ты что не видел, как ее кинуло?



- Эй, девушка, ты жива?



Я была напугана и как будто онемела.



Качнула головой в знак того, что все хорошо.



Кто-то протянул мне упаковку с "si-si" - прохладительным напитком.



- Выпей-ка, приди в себя.



Я протянула дрожащие руки и сделала несколько глотков.



Голова неприятно гудела. Офицеры смотрели на меня озабоченно.



В Афганистане никто не смеялся и не комментировал подобные инциденты.



Обстрел продолжался. Продлился он около часа, но мне показался нескончаемым. Когда все стихло, я вышла из укрытия и вздохнула с облегчением.



Озираясь, я посмотрела в сторону аэродрома, откуда шел черный дым. Горел афганский самолет, один из снарядов настиг свою цель.



В казарме, называемым "модуль", я оцепенела. На месте моей кровати зияла огромная дыра, проделанная снарядом, который, пробив стену, попал в спинку кровати, тем самым закопав ее в землю.



- Повезло тебе, не правда ли? - Спросила меня женщина в форме. - Ты откуда?



- Из Кишинева.



- Мы практически соседи, я из Винницы.



- Мы соседи даже по месту рождения, я родилась в селе Отачь, через мост от Могилева-Подольска.



- Моя мама там живет. Меня зовут Светлана.



Мы поговорили, и я отправилась искать командира, чтобы рассказать ему о случившемся. Светлана растянулась на своей кровати.



Пришли несколько солдат, убрали разрушенную кровать и заделали дыру в стене парой досок. Стоял январь, было холодно, особенно ночью.



Чтобы согреться, легла одетой, накрылась одеялом, но сон все не шел, думала о тех, кто дома остался. Что меня ждет... ? Куда меня занесло? Заснула я с трудом. Проснулась рано и вышла из модуля. Женщины еще спали: некоторые храпели, другие тяжело дышали или вздыхали во сне.



На улице было холодно, где-то около нуля. Прогулялась, чтоб от движения хотя бы чуть-чуть согреется. Прошлась вдоль забора, походила вокруг казармы, пока люди не начали выходить на улицу.



В столовой нас кормили очень плохо. Из горячего только чай, в остальном - консервы.



Выпив чай, я отправились в санчасть. В 1100 туда прибыла группа медиков из центрального военного госпиталя, и уже знакомый капитан собрал весь состав части. То есть, вновь прибывших. Один из докторов с погонами майора, обратился к собравшимся, сказав, что в госпитале много раненых и что требуется донорская кровь, кто готов помочь, пусть сделает шаг вперед.



Однако, далеко не все изъявили желание помочь. Это меня крайне удивило. Я вышла первой, вошла в санчасть, где ассистентами уже были подготовлены кровати и оборудование.



Думала, что возьмут только 200 гр., как во время моего студенчества. Почувствовала сильное головокружение.



- Сколько взяли?



- 400, - был ответ.



- Хватит, мне плохо.



- Да, в принципе, хватит, спасибо.



Мне налили водки и дали бутерброд.



- Я не пью.



- Надо, так положено.



Выпила глоток... . С помощью фельдшера вышла на улицу. Оперевшись на стену, дошла до скамейки и села. Ко мне подошел доктор-майор:



- Вы не хотели бы служить у нас? Товарищ капитан сказал мне, что вы по профессии медик.



- Я не медик, а журналист, только знаю кое-что из медицины, элементарные вещи.



- Для Афганистана и это вполне достаточно.



- Я не знаю, чего я хочу, сейчас единственное, что хочу, это чтоб меня перестало тошнить.



- Пройдет, принесу что-нибудь вкусненькое.



Принес мне шоколад.



-Нет, только не сладкое.



- Хорошо, оставим на другой раз.



В этой части мы пробыли три дня.



Затем приехал зеленый автобус, из которого вышли солдаты и майор. Нас всех собрали около штаба и начали читать какой-то список. Я услышала свое имя. Лариса, девушка из Одессы, с которой я успела подружится, осталась. Меня это расстроило, она была симпатичной и с чувством юмора.



Я вошла в автобус вместе с офицерами . Здесь же были двое солдат с автоматами. Велики защитники! Сидела я у окна на первом сидении и рассматривала Кабул.



Вдоль дороги одни магазины или "дуканы ", которые предлагали товары, привезенные из Пакистана, но с этикетками Японии, США, Франции. Никто даже не смотрел в нашу сторону. На улицах города виднелись советские БТРы и грузовики с вооруженными бойцами. За прошедшие годы войны это уже была обычная картина.



Кабул был окружен горами, а дома афганцев поднималиль по ним, как ступени огромной лестницы.



- Как там люди живут?



- А это разве люди? Так, паразиты, - огрызнулся капитан слишком старый для своего звания.



Я посмотрела на него с удивлением.



- Человек человеком остается.



- Счастливая ты, что так думаешь.



Возле базара двое мужчин дрались между собой, окруженные толпой, которая взирала на все это с удовольствием. На улицах одни мужчины. К центру Кабула иногда можно было увидеть и женщину, укутанную в паранджу.



Прямо на улице продавались фрукты, овощи. Продавцы хвалили свой товар. Дома окружены стенами, называемыми "дувал". Капитан, который сидел позади меня, рассказывал как в 1981 году в Мазари - Шарифе, городе на севере Афганистана, ехал грузовик набитый советскими офицерами, с одним лишь солдатом, у которого был автомат. Заблокировав дорогу, моджахеды остановили автобус. Убив солдата, они вошли в автобус. Половину офицеров убили на месте, перезав им горло, остальных увезли с сбой. Были там и две женщины. То, что они вынесли, даже детенышу змеи не пожелаешь.



Позже их освободили, но немногие пришли в себя после плена. Одна из женщин покончила с собой, вторая была помещена в психиатрическую клинику на долгое время. Что с ней стало - Боже сохрани. Мда ... не слишком хорошая история для того, чтоб успокоить женские нервы...



Завороженно рассматривала город. Мужчины носили какое-то подобие шаровар, на голове тюрбан, конец которого переброшен через плечо. Множество машин: японских, немецких, американских. Советских было больше всего. Правила движения не соблюдались, все ездили, как могли. Но приоритет, конечно же, отдавался большегрузным машинам.



Шофер автобуса сыпал проклятьями и матерился, как сапожник.



Мы доехали до контрольно-пропускного пункта. К автобусу подошел солдат, капитан протянул ему какую-то бумагу, и тот открыл ворота. Мы заехали на территорию Штаба 40 Армии. Это был отдельный городок. Подъехали к двухэтажному зданию, где находился отдел кадров, подождала пока меня не вызовут.



Начальник смотрел на меня долгим взглядом, держа в руках мои бумаги.



- Куда бы вы хотели, чтобы вас распределили?



- Не знаю, мне все равно.



- Хорошо, нам требуются медицинские работники.



- Товарищ офицер, я никогда не работала медицинской сестрой.



- Я знаю, кем вы работали. В нашей газете работников хоть отбавляй. Нам медики нужны. Посылаем вас на 2 месяца в центральный госпиталь, специализация физиотерапия, а дальше посмотрим, куда вас направить, может, там и останетесь. Согласны?



- Ладно.



Он протянул мне распределительный лист и оставил ждать, пока не придет кто-нибудь из санчасти.



Молоденький лейтенант, которому, мне показалось, нет и 18, ждал меня у лестницы с маленькой машиной.



Центральный Госпиталь находился недалеко от Штаба.



Комната, куда меня поселили, была маленькая, с четырьмя двухъярусными кроватями, не было, где развернуться.



Проработав два месяца в отделе физиотерапии, научилась работать с аппаратурой, делать массаж и оздоровительную гимнастику.



Что я делаю, что я делаю, что я делаю? Что-то повторялось, становясь чем-то обыденным, превращая меня в машину, заставляя повзрослеть. Мне казалось, что я стала мудрее, более уверенной в себе, менее чувствительной. Но, вместе с тем, росла и тоска во мне.



Тоска по дому. Страдала я страшно. Поэтому и задерживалась в отделении.







Март 1987, Афганистан







Спустя два месяца я получила диплом медицинской сестры, специальность "физиотерапия", и меня направили в Шинданд.



Те два месяца, проведенные в центральном госпитале, прошли спокойно, хотя какое может быть спокойствие, когда тебя съедает тоска по дому и родным?



Через недели три получила первые письма от сестер и детей.



Командировочный лист вручил мне полковник по фамилии Урсаки.



- Товарищ полковник, разрешите спросить.



- Я вас слушаю.



- Вы молдаван?



- Да.



С нескрываемым удовольствием я перешла на румынский.



- Я из Кишинева.



Полковник улыбнулся, но все-таки ответил на русском.



- Я из Резины, учился в русской школе, затем в Ленинградском военном училище, язык понимаю, но разговаривать не умею. И все же, рад знакомству.



Поднявшись со стула, спросил:



- Хотите остаться в Кабуле? Я поменяю вам распределение, никаких проблем. Здесь тихо, штаб не обстреливается, далеко от гор они не могут стрелять. Случается, конечно, но все-таки мы в сравнительной безопасности...



- Нет, товарищ полковник, спасибо. Буду знать, что вы здесь, и я к вам обращусь, если возникнут какие-то неприятности.



- Может, все-таки останетесь?



- С удовольствием, но не могу.



- Как угодно. Но не пожалейте потом.



Вечером на автобусе вместе другими офицерами я выехала в сторону аэродрома. Когда стемнело, нам показали самолет "Ан - 24". Мы надели парашюты, и самолет взлетел по спирали до намеченной высоты. Спустя два часа мы были на месте. Над Шиндандом, самолет начал спускаться опять же по спирали. Приземлились мы благополучно.



Машина подвезла нас в часть, которая обслуживала аэродром. Дежурный офицер вызвал помощника, приказав сопроводить нас до санчасти, где мы должны были переночевать.



- Завтра вы получите комнату, ваш начальник позаботится, чтоб вас поселили с удобством.



Начальник санчасти, старший лейтенант Волошин, молодой, темненький, невысокого роста, симпатичный, вот только глаза бегали, от чего создавалось странное ощущение.



- Да, медики нам нужны. Вот кабинет физиотерапии. Этой ночью будете спать здесь, завтра утром перейдете в модуль.



Холодная и измотанная, я заснула мгновенно. К рассвету мне приснилось, что я купаюсь в Днестре: попала в водоворот и никак не могу выбраться. Кричала, но никто мне не помог. Проснулась в холодном поту. От ощущения утопленника я избавилась, но проснулась-то в совершенно незнакомом месте. А вы ведь знаете, как горько на чужбине? Был шестой час.



Дождалась, пока пришли на работу все медицинские сотрудники. Начальник санчасти, майор Пивнев, встретил меня благожелательно.



- Зайдите в штаб батальона и оставьте там свои бумаги. Вам выделят комнату, сегодня можете отдыхать.



- Есть, товарищ майор.



Майор с грустью посмотрел на меня.



Открыла мне смуглая молодая женщина, полненькая, с красивыми волосами, с не слишком красивыми чертами лица, но с замечательной доброжелательной улыбкой.



- Я Богдана, секретарь нач. штаба.



- Анна Горбунова, мне приказали явиться, прибыла сегодня ночью.



Постучав дверь с табличкой "майор Шакура", она обратилась:



- Товарищ майор, у нас вновь прибывшая.



- Пусть войдет, - раздался бас.



Шакура - высокий мужчина, красивый, шрам на левой щеке. Когда улыбался, лицо видоизменялось.



- Откуда прибыли?



- Из Кабульского центрального военного госпиталя, товарищ майор.



- Это мне известно, откуда вы родом?



- Из Кишинева, товарищ майор.



- Перестаньте называть меня товарищ майор, просто Василий Иванович.



- Поняла, товарищ майор.



- Где вы служили?



- В военном комиссариате.



- Хорошо, вижу, ваша специализация физиотерапия. Да будет здоров товарищ Урсаки, давно прошу прислать нам специалиста. Какой вы национальности?



- Молдаванка, товарищ майор.



- Вы меня с ума сведете с этим "товарищ майор". Анна Петровна, вы ведь не военный с рождения?



- Никак нет, товарищ майор, я журналист, была...



- Богдана, где у нас свободное место, в какой комнате?



- В 25, Василий Иванович, с Леной в одной комнате...



- Проводи ее, и сегодня может отдыхать.



Богдана болтала безумолку всю дорогу. О том, что Василий Иванович хороший человек, что я буду жить в одной комнате с Леной, которая его любовница, что мой начальник Волошин любит Клаву, медицинскую сестру, что Федокин бестия, но ни слова об этом, а то у нее будут неприятности...



Войдя в модуль, я увидела женщин, которые сидели на корточках и курили как афганцы.



- Ты новенькая?



- Да.



- Куришь?



- Нет.



- Пьешь?



- И .... Тоже нет?



Начали все дружно смеяться. Я не ответила.



Богдана открыла последнею дверь, это была просторная комната с двумя кроватями, разделенная белым покрывалом.



- Это твоя кровать. Лена здесь появляется редко, так что, никто беспокоить тебя не будет. Только вот...



- Что?



- Тут обитает еще кое-кто.



- Как это?



- Барабашка.



- Это еще что?



- В общем, ночью увидишь. Он смирный, только вот женщины ему нравятся.



- Ты это о чем, Богдана?



- Ну, увидишь...



- Глупости все это.



- Прачечная тут, на месте. В столовую я тебя приглашу. Банный день один раз в неделю, зато отличная сауна. С бассейном.



К обеду она пришла, чтобы проводить меня в столовую. От голода я сьела все, что принес мне солдат, причем показалось мне это необычайно вкусным.



- Тут кормят отлично, но военно-воздушные силы обеспечены еще лучше. У них отдельная столовая.



- И это хорошо, в центральном госпитале кормили намного хуже.



После обеда зашла в здание санчасти, найдя Волошина, сказала, что хочу начать работу прямо сегодня.



Работа в кабинете физиотерапии не казалась мне трудной, дни быстро летели, хотя больных было много, причем офицеров больше, чем солдат.











Апрель 1987, Шинданд.







В однин из дней ко мне в кабинет вошел высокий подполковник с длинным острым носом и тонкими губами, голова облысевшая.



- Я вас слушаю, товарищ подполковник.



- Это я вас слушаю, старшина. Вы знаете, кто я такой?



- Не знаю, товарищ подполковник.



- Почему не знаете своего командира? Вы что, слишком гордая для того, чтоб представиться своему начальству?



Тут я поняла, кто перед мной:



- Я представилась начальнику штаба и начальнику санчасти, мне сказали, что не стоит вас беспокоить, я всего лишь старшина, вам представляются лишь начальники отделов...



- Не учи меня жизни, зайди ко мне после обеда, жду тебя в 16.00.



- Есть, товарищ подполковник.



Федокин, хлопнув дверью, вышел.



Я сказала Воловину, что меня вызвал командир.



- Иди, раз вызвал, - и криво усмехнулся



В 16.00 я постучала в дверь Федокина.



- Я занят, жди.



Разрешил он мне войти спустя полчаса.



Листал мое личное дело.



- Ученая значит?



Я не ответила.



- Отвечай, когда тебя спрашивают.



- Я не поняла вопроса, товарищ подполковник.



- У тебя высшее образование?



- Так точно, товарищ подполковник.



- Говоришь, работала журналистом?



- Так точно, товарищ подполковник.



Я стояла по стойке смирно.



Не предложив сесть, забросал вопросами.



- Хорошо, ты свободна.



Я развернулась и вышла. В коридоре меня ожидала Богдана.



- Ну, что он тебе сказал?



- Так, познакомились.



- Все Анюта, не избавиться тебе от него.



- В смысле?



- Это же настоящая скотина. Ты слишком красивая, чтоб отделаться от него просто так. Увидишь, вечером пришлет за тобой Козлова.



- Кто это такой?



- Секретарь парторганизации.



- Как это, секретарь партийный водит ему женщин?



- Еще как, это же такой .......



- Что мы, в самом деле, в джунглях живем? Не посмеют.



- После ужина приходи ко мне в комнату.



Так и сделала.



К 21.00 кто-то постучался в дальнюю дверь. Слышались голоса в коридоре. Кто-то открыл дверь и спросил:



- Товарищ майор, кого ищете? Лена - знаете у кого, а Анька у Богданы.



- Ну, мать ее, дура, - прошептала Богдана, - прячься за занавеской.



Я торопливо спряталась. Богдана, прихватив книжку, растянулась на кровати.



Послышался стук в дверь.



- Кто? Войдите!



Козлов открыл дверь.



- Что делаешь, хохлушка?



- Читаю.



- Мне сказали, что Анна у тебя, но не вижу. Не знаешь, где она?



- Была недавно, но пошла в санчасть, попросил ее кто-то подменить сегодня.



Козлов ушел.



- Вернется . Иди к себе, и постарайся выкрутиться, попадет мне, если поймают на лжи.



Я вошла в комнату, сняла платье и надела ночную рубашку. Соседка напротив, открыла дверь и, смеясь, сказала:



- Козлов искал, тебя заметили ...



- И что с того, пошлю его куда подальше...



- Эх, милочка, если бы здесь была твоя воля, а так...



Взяла книжку, но читать не смогла.



Козлов вернулся через полчаса. Открыл дверь Богданы.



- Ты чего врешь? Нет ее в санчасти!



- А мне откуда знать? Она так сказала, посмотри, может пришла.







- Ты где была?



- В туалете, я что должна отчитываться? Регистрироваться в журнале каждый раз, когда мне захочется нужду справить? Плохо мне, диарея. Наверное, заболела.



- Господи спаси, анализы сдавала? Ты случайно не тиф прихватила?



- Ну, откуда мне знать? Завтра пойду к врачу. А вы чего хотели?



- На чай пригласить к товарищу Федокину.



- Мне сейчас только чая не хватало - я схватилась за живот - ой, ой уходите, опять прихватило, мне нужно одеться.



Козлов поторопился выйти.



Вошла Богдана



- Ну что, обманула?



- Надолго ли?



- Завтра Волошин отправит тебя на анализы, в больницу инфекционных заболеваний.



- Отлично, готовы они будут только через неделю, время есть, чтоб все обдумать.



На неделю оставили меня в покое.



Получила письма из дома от сестер, детей. Это были самые хорошие мои дни - дни получения корреспонденции. Приходили из дома по воздуху. Мне казалось, что они пахли травами, яблоками и сдобой... Слышала их голоса, чувствовала их теплые ладони.



Ежедневно в кабинет физиотерапии заходили старшие офицеры, делали мне комплименты, звали в гости.



- Все равно ты должна себе кого-то найти, не то они не отстанут от тебя, - говорила мне Богдана.



- Но у тебя же никого нет...



- Был, но ушел, любила его, сейчас даже не пишет... но я ничего из себя не представляю, за меня мужики не дерутся, я толстая и некрасивая.



- Не говори так: ты полненькая, но очень милая.



Богдана рассмеялась.



- Ты просто замечательная, но я все же смотрюсь иногда в зеркало. С тобой совсем другое дело, ты слишком красивая для того, чтоб эти киты оставили тебя в покое.







***



- Бабуля, ты чего сонная такая? Опять нехорошие мысли?



Вернулась в реальность. Слова ребенка заставили ее улыбнуться. Димка повернул ее лицо своими ладошками.



- Ты устала от сказок? Давай поиграем в карты.



- Какие еще карты?



- Как играют взрослые. "Белот" называется.



- Димуля! - ужаснулась Анна, - разве детям разрешается играть в карты? Ну откуда ты это взял?



- Я слышал, как папа говорил маме, что ты страстный игрок.



- Ты, наверное, что-то не так понял, давай спать, поздно уже.



- Но я не хочу, - капризничал ребенок, - хватит с меня того, что папа кладет меня спать в девять, ты ведь не сделаешь так!... Ну, расскажи же мне сказку до конца.



- Хорошо, слушай.



- Бабуля, ну чем же закончилась сказка Цветка и я усну.



Услышала, как внук начал глубоко дышать. Уснул. Не дождался конца сказки. Завтра дослушает. А может, и нет... Слишком она грустная, эта сказка.











Апрель 1987, Шинданд.











На территории части было несколько магазинчиков, называемых на афганский манер дуканами. Разнообразие товаров в этих магазинчиках после вечного дефицита в Советском Союзе было весьма непривычно. Только вот, все это излишество распределялось начальниками. Козлов заведовал раздачей талонов. Вот как, однако, обстоятельства делают тебя зависимой от начальников.



Ежедневно город подвергался обстрелам, но аэродром находился далеко от гор, и РС не попадали к нам. Но, будучи два раза в Шиндандском центральном госпитале, я видела, что там много раненых, больных гепатитом и тифом.



Так как это была авиационная часть, употреблялось там много спирта. Остальные подразделения приходили выпрашивать спирт или же выменивать его на продовольствие или на товары, украденные у афганцев. Заводились такие пьянки, что иногда просто ужас брал. Один из офицеров, инженер взвода, будучи пьян до галлюцинации, подошел к солдату, выпросил автомат и застрелился.



Тело отправили домой. Инженера, как героя, наградили посмертно "Красной Звездой", как будто пал он на поле брани.



В одну из ночей, где-то в десять часов, в мою дверь постучали. Я открыла, и в комнату ввалились Федокин, Козлов и капитан Калмык. С водкой и закуской. Уселись за стол и потребовали стаканы.



- У меня нет стаканов, я кушаю в столовой.



- Капитан Калмык, чтоб через две минуты стаканы были на столе, - приказал подполковник Федокин.



Тот постучал к соседям и попросил стаканы.



Я искренне разозлилась на нахальство офицеров.



Просидели где-то час, водка закончилась.



Я была уставшая и просто не могла их переносить.



- Товарищ начальник, давайте пойдем к вам, у меня нет музыки, еды, ну, не будет же Калмык туда сюда всю ночь...



Федокин выпучил глаза, и так уже вываливавшиеся из орбит.



- И пойдешь ко мне?



- Почему же нет? Конечно, пойду.



Все вышли из комнаты. Я вышла за ними и сделала вид, что запираю дверь. Козлов держал меня за руку. На улице темно. На углу здания я спросила своих сопровождающих, которые едва держались на ногах:



- Дорогу обратно знаете?



- А то как же, не я что ли тут хозяин?



- Тогда пойдите вы к черту, - сказала со злостью, быстро повернулась и зашла в модуль, закрыв за собой дверь. Забыли, что я подчиненная? Вовсе нет, но это был предел моего терпения. Естественно, рисковала.



Вскоре они пришли в себя и вернулись. Калмык и Козлов просили командира оставить меня в покое, сказав, что завтра покажут мне, кто здесь начальник, а сегодня, ну меня к черту.



Федокин с руганью стучал в дверь, да так, что проснулись все женщины. Он был здесь хозяином!











Май 1973, Отачь.







Еще девочкой, когда мне было всего 17 лет, работала на консервном заводе, жила у сестры, которая была мастером на том же заводе.



В одно из воскресений она уехала куда-то с семьей отдыхать. Мне позвонила знакомая и пригласила на танцы.



Я не особо ходила танцевать, но это был такой хороший весенний день, и сидеть в одиночестве дома... почему бы не согласиться?



Лилия Русановская. Девушка моих лет, жившая по соседству, зашла с еще одной девушкой и двумя парнями.



Мне это не понравилось, но было бы неприлично не пригласить их в дом. Они были веселыми, парни уже что-то выпили.



Немного поговорив, решили все-таки пойти.



Когда я захотела закрыть дверь, один из парней не дал мне этого сделать, сказав что забыл что-то в комнате. Остальные спустились по лестнице и вышли.



Войдя в комнату, я почувствовала, как Анатолий меня обнял, шепча какие-то глупости мне на ухо. Я попробовала его оттолкнуть, но упала на кровать возле стены. Я задыхалась. Такого бесстыдства я еще не испытывала. Не могла кричать, чтоб не услышали соседи. Как бы я потом объяснила сестре и в особенности ее мужу, как этот Анатолий попал в дом? Я дралась, даже кусалась, но он был сильнее. Я была просто ослеплена яростью. Силы уходили, но я поймала момент и ударила его коленом в промежность. От удара он свернулся в клубок у выхода в коридор. Я кинулась на балкон. Третий этаж! До соседского балкона далековато. Залезла на балюстраду, прижавшись, ухватилась за стену, нащупала ногой углубление и шагнула на соседский балкон.



Между тем Анатолий, ругаясь и вздыхая, пришел в себя.



- Ах, ты сучка, я тебе покажу, как себя вести с настоящими мужчинами, - открыл дверь балкона и никого не увидел. Посмотрел вниз - никого.



- Ух, дура, прыгнула, убилась, проиграл пари из-за нее, и неприятности еще могут быть...



Выбежал, как ошпаренный, из квартиры, хлопнув дверью.



Попробовала перелезть обратно, но мне стало страшно. Толкнула дверь балкона - открылась.



Вошла в комнату. Соседки Валентины не было дома. Открыла дверь в коридор и прислушалась. Ничего не было слышно. На цыпочках вошла к себе, закрыла дверь. Что-то искала, но не знала что именно. В ванне увидела шланг от стиральной машины.



- Ну, хорошо, сейчас я тебе покажу, что значит настоящая женщина.



Вышла из дома, увидев его, направилась к нему, держа руку со шлангом за спиной.



- Ну, что, передумала? Ты где была, ненормальная? Испугала меня.



- Ты сегодня как попал ко мне?



- Лилия привела, сказала, что ты малость диковата и что тебя следовало чуть-чуть приручить.



- Сейчас я тебя малость приручу.



Часть дури, я выбила из него точно. При этом испытывала я непонятный, несвойственный мне восторг. Он попытался убежать, я бросила в него камень и пошла домой. Позже, будучи уже студенткой, я как-то видела их обоих в общественном парке. Увидев меня, они начали смеяться, крича мне что-то. Я не подала вида, что их вижу. С тех пор, мы больше ни разу не встречались.











Апрель 1987, Шинданд







Сейчас, свернувшись калачиком на кровати, одна и далеко от дома, я вспоминая тот случай, думала о том, через что я должна была пройти, будучи в возрасте, когда меня даже еще не целовали.



Неприятности начались на следующий день.



Не раз шиндандская база формировала автоколонны с оружием и продовольствием в Кандагар.



Колонна формировалась из БТРов, грузовиков, которые сопровождали офицеры и солдаты из разных частей дивизии.



Посылались и из части, в которой находилась я.



Что удивительно, каждый раз, когда я отталкивала притязания какого-нибудь начальника, меня посылали на войну. Так было с комиссаром в Кишиневе, так случилось и с Федокиным. Меня вызвал Волошин и сказал:



- Ты поедешь с колонной в Кандагар.



- Мне прихватить и аппараты физиотерапии? По дороге им потребуется лечение? - спросила я, криво улыбнувшись. Я прекрасно понимала, что надо мной издеваются. Хотят запугать. - Есть, приказ будет выполнен, товарищ майор...



- В подчинении командира батальона требуются мед работники.



- Есть, товарищ майор. Это для меня большое счастье считаться лучшим медицинским работником части. Почти хирург!



- Приказы не обсуждаются, - даже Волошин почувствовал себя неудобно.



- Когда выезд?



- Завтра на рассвете.



Бойцы были совсем молоденькими, 19-20 лет. Руководил колонной полковник штаба дивизии. Он удивленно взглянул на меня:



- Вы что тут делаете, товарищ старшина?



- Исполняю приказ командира, товарищ полковник.



- Вы что, единственный свободный медик? Вы в чем-то провинились, что вас посылают на войну?



- Это честь для меня исполнить данную миссию, посылают самых лучших, товарищ полковник.



- Оставь эти партийные глупости, девочка, скажи мне, почему тебя, у вас там что, доктора закончились?



- Именно, товарищ полковник.



- Лезь в грузовик.



- Нет, товарищ полковник, у меня служебная машина, я ее не могу покинуть.



- У вас там все с ума по-сходили. А еще говорят, что авиаторы нормальные ребята...



- Так и есть, товарищ полковник, вот только я работаю в батальоне обслуживающем аэродром, мы рядом с авиаторами.



Полковник повернулся к офицерам и сказал:



- Вы - живое мясо, предназначенное противнику. Или ты волк, или ты умираешь. Из двух одно.



Полковник мне показался злобным, но правдивость его понравилась.



Он опускал помпезные фразы и говорил все, как есть.



...На этот раз в Кандагар перевозили взрывчатые вещества для находившихся рядом позиций афганской армии, которая все еще не научилась формировать колоны, хотя и имела грузовики и БТРы от СССР. Может быть, они просто не хотели?



Машина медиков шла предпоследней. Мы выехали на рассвете. Четыре часа все было спокойно, но вдруг со стороны дувалов, мимо которых мы проезжали, послышались выстрелы. За глиняными стенами росли деревья и виноградная лоза. С другой стороны дороги - горы.



Я поняла, что так просто нам не выкарабкаться. Дорога была узкой, колонна остановилась, когда БТР, что шел впереди, загорелся. Остальным не было возможности его объехать. Полковник выпрыгнул из машины и закричал:



- Всем выйти из машин и спрятаться под колесами.



Кто-то выпустил сигнальную ракету. Колонна не могла двигаться. Вдоль дороги все было заминировано.



Оставаться в кабине было еще опасней.



Я выскочила и легла под машину, как, впрочем, и остальные. У меня был автомат, но я не представляла себе, что его придется направить на человека.



Стрельба моджахедов усиливалась. Стекла кабин сыпались. Стоял страшный грохот. Стрельба, взрывы, ругань. Советские бойцы отвечали с неменьшим рвением. Такой обмен огнем продолжался где-то полчаса. Сержант из машины связи попросил помощи. Недалеко находился блокпост 40 армии, оттуда выслали три БТРа и машину с минометами . Выпустили мины, я закрыла уши. Увидела взрыв. Деревья были вырваны с корнем и отброшены в сторону. От этой мины загорелись и две машины из нашей колонны. Афганцы присмирели, стрельба стихла. Все было тихо, но в ушах звенело.



Рядом лежал коренастый капитан.



- Сестренка, ты чего не стреляешь? Боязно?



- Я лечу, а не убиваю.



Группа афганцев вышла из кустов.



- Ну, стреляй, чего же ты смотришь? - закричал капитан, что был возле меня.



Моджахеды бежали к скалам, что были поблизости. Это была отважная попытка, но бессмысленная. Шли на верную смерть. Скала была ближе к нашим, у моджахедов не было ни одного шанса. Тем более, что это место легко простреливалась.



Капитан не успокаивался, стрелял в них и убеждал других бойцов делать то же самое.



- Я застрелю того, что одет в белое, а ты того, что сзади. Стреляй скотина, не то и тебя сейчас здесь положу!



Где-то в пятидесяти метрах бежал, прихрамывая, афганец. Сержант пустил несколько очередей, но не попал. Только лишь пыль поднялась позади него. Один из бойцов прицелился и выстрелил. Афганец упал, будто споткнулся.



- Все, преставился, - сказал капитан.



К моему горлу подкатил ком, я не могла говорить. Меня тошнило, но я изо всех сил сдерживалась. Кто-то протянул мне бутылку с водой. Попробовала подняться. В нескольких метрах от меня лежал боец в странной позе, лицом вниз. Он был мертв. Лицо окровавлено. Я вынула из сумки бинт и протерла его лицо. Пуля попала прямо в лоб и вышла через затылок. Осталась совсем маленькая дырочка. Глаза широко открыты. Я закрыла их ладонью. Оперившись о дверь кабины, я разревелась. Три солдата подняли тело погибшего и отнесли в БТР, который пришел на помощь.



Ко мне подошел полковник, обнял за плечи.



- Ты впервые в бою?



Я утвердительно качнула головой.



- Успокойся, у нас раненые, ты должна работать.



Был там мальчик, раненный в грудь, в левую часть груди, чуть ниже сердца, другой - в левое бедро.



Я жутко испугалась, даже больше обстрелов.



Вытащила инструменты, продезинфицировала, расстелила на кушетку одеяло и приказала принести раненого в грудь. Я протерла руки спиртом, а потом прощупала грудь вокруг раны. Это была не пуля, а осколок мины. Я углубила зону и зацепила осколок пинцетом. Потом прочистила рану, но не зашила ее, а наложила повязку. У меня не было чем шить, да еще я не умела этого делать.



На второй кушетке я раздела второго бойца, он обеими руками прикрывал свое мужское достоинство. Только этого мне не хватало! Я даже не заметила, что разговаривала с ним на румынском.



- Детка, убери руки, у меня сын твоего возраста, не мешай мне.



- Что вы там говорите, я ничего не понимаю, - простонал солдат.



Только тут я сообразила, что говорю на родном языке.



В то время, когда я перевязывала солдат, те, кто пришел на помощь, взяли на буксир БТР, который стоял как камень преткновения посреди дороги.



Через несколько минут колона была готова двинуться. До пункта назначения еще оставалось довольно приличное расстояние.



Прибыли мы только к вечеру. Полковник афганской армии встретил нас с улыбкой.



Начали разгружать машины, проверять и заправлять, на следующее утро нам следовало двинуться обратно. Лица бойцов были хмурыми.



Капитан Талый ходил от одного к другому, рассказывал анекдоты, пытался поднять настроение.



Ночью похолодало. Из Кандагара прибыл БТР с двумя медиками и забрал раненых в госпиталь. Я волновалась, как пройдет операция? Я написала им номер своей части и попросила известить меня об исходе.



Заснула я на кушетке своей служебной машины, называемой "таблетка".



Проснулась от команды полковника "Всем по машинам!".



Дорога назад показалась мне короче. Когда мы прибыли в дивизию, я попросила полковника выделить мне машину до аэродрома.



- Успеете, оставайтесь здесь, завтра поедете.



А затем добавил:



- Если хотите поехать домой, я скажу в штабе - поедете на Украину, в Харьков, сопровождать тела погибших солдат. Оттуда есть возможность поехать в Кишинев. Что скажете?



Я ответила:



- Ни в коем случае, товарищ полковник! Я мать двух сыновей. Как я могу привезти матери бездыханное тело ее дитя?



- Ну, как хотите. Проведу вас до санчасти. Вы достойны похвалы, я доложу вашему начальству, что вы справились со всем замечательно.



- Спасибо, мой командир напишет представление выше (показала вверх), чтоб меня наградили медалью или даже орденом, - я засмеялась.



На следующий день, приехав в часть и переодевшись, я зашла к Волошину. Тот пил чай с Клавой, своей возлюбленной.



- Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант, Горбунова выполнила свою военную миссию и возвратилась на место службы.



- А, ну-ка, полегче. Хорошо, что вернулись. Все прошло хорошо?



- Один убитый, двое раненых. С завтрашнего дня можете переводить в хирургию. Если вас оставит хирург, знайте, что у вас есть другой на замену. Если нужны летчики - могу попробовать управлять "МИГ" - велика задача!



- Вы почему так агрессивны? Не я ж туда вас послал.



- Так, на всякий случай, чтоб знали какие у вас есть специалисты.



















Единственное, что держит меня здесь на плаву, это письма. Остальное не имеет никакого значения. Не знаю, сколько еще продлится эта война. Если еще долго - я превращусь в старуху. Боже, я отказываюсь участвовать в этой отсрочке смерти.



Я б сделала, что угодно, лишь бы избавиться от этой проклятой страны, застрявшей в среднем веке, с ее горным рельефом и сухим климатом, с незнакомым воздухом и враждебными дорогами. Как мне избавиться от выстрелов?... Я их слышу даже тогда, когда никто не стреляет, они врезались в мой слух, в мозг - не могу вытащить их оттуда, они причиняют мне боль, разрушая меня изнутри... Опять я во сне бегу, легко, по берегу Днестра. Пахнет ладаном и росой. Знаете ли вы, как пахнет земля покрытая росой? Слышу шум родника, и мне кажется, что он со мной разговаривает, лишь со мной одной. Во сне я босиком бегаю по лесу, ноги, покрытые утренней влагой, кажутся совсем невесомыми, как будто я вот-вот взлечу. Но опять грохот войны будит меня, опускает на этот иссохший отрезок земли.



Ноябрь 1989, Тирасполь







Любовь моя, я переживаю свою собственную казнь. Мой побег прошел без слез. Может, если б разревелась, это облегчило бы мне душу.



Вышла из поезда: тот же перрон, тот же город, и я та же, но во мне совсем другое существо. Во мне живет конец света. Это существо ревело во мне болью всех женщин на земле. Ревело слезами женщин дня вчерашнего и сегодняшнего, а потом бежало, бежало к тебе... И опять я кричу, выдирая ее из своей иллюзии, и опять...



Старалась привыкнуть к твоему отсутствию. Старалась успокоить себя, занять чем-то, забыть тебя, но каждый раз ловила себя на том ,что мысленно с тобой разговариваю.



Чувствовала непреодолимое желание поговорить с тобой, но молчала, три дня не подходила к телефону, я уже узнавала твои звонки, угадывала их из остальных, а мои теплые ладони просто гладили телефон...



Я не сказала тебе что-то важное, я не должна была уезжать вот так, не объяснившись, опять какая-то блажь пришла мне в голову? Я совсем не была уверена, что поступаю правильно...











Июнь 1987, Шиндад







Жизнь в части текла медленно, жара сводила меня с ума, вечерами разговаривали с Богданой. Научилась раскладывать пасьянс, играть в карты. Авиация бомбардировала позиции моджахедов, колонны шли в Герат, Кандагар, моджахеды обстреливали позиции советских войск.



После того, как я оттолкнула Федокина, вокруг меня образовался вакуум, все обходили меня стороной, как будто боялись со мной даже разговаривать.



На работе за мной следили. Не было военнослужащего старательней меня, более дисциплинированного, но меня все равно цепляли, просто для того, чтоб мне жизнь медом не казалась. Почему?...



На территории части находился магазинчик, где все вещи продавались по чекам. Всей 40 армии платили чеками. Товары продавались не просто так, а распределялись секретарем парторганизации; только мелочи (конфеты, чай, сахар) не покупались по карточкам. Но я, естественно, не могла ничего покупать, даже имея чеки. Зарплату мне не могли не платить. Подергали меня несколько месяцев, а потом оставили в покое. К тому же, в часть приехала русская, Наташа, с длинными красивыми волосами, довольно миленькая. Она понравилась командиру, и сама в свою очередь осталась довольной предложением. Дела, казалось, налаживались.



В один из дней я зашла в магазин и заметила книги на прилавке - Анна Ахматова. Продавец отказался мне их дать, попросив карточку, подписанную Козловым.



Я зашла в штаб, чтоб попросить майора дать мне карточку. В холле стояли пять офицеров, среди которых был и Козлов. Заметив командира, я попросила разрешения обратиться к майору.



Полковник посмотрел на меня с явным интересом. Разрешил мне обратиться.



- В магазине есть два тома Ахматовой, лежат там уже вторую неделю, никто их не покупает, пожалуйста, дайте мне карточку чтоб их приобрести...



- Товарищ, ты не заслужила подобной привилегии.



Книги считались пустяками, карточки на них даже не требовались, одну меня, несчастную, столь загоняли.



Я взбесилась:



- И как я их должна заслужить? С кем из вас я должна переспать, чтоб купить себе томик стихов? С тобой? Или с тобой? Не думаю!



Развернувшись, я выскочила из помещения. Я была уверена, что мне еще попадет за это, но мне уже было все равно, что будет дальше. В следующею командировку попробую попасть к Громову. И что я ему скажу?



Однако, ничего не случилось.



Напротив, вакуум спал. На следующий день ко мне в кабинет зашел один из офицеров, что стоял в холле. Высокий мужчина, широкий в плечах, с азиатским типом лица, с большими красивыми руками. Протянул мне те два тома.



- Спасибо, но мне не нужны подарки.



- Я вижу, вы мне не доверяете. Успокойтесь, Федокин вас больше не побеспокоит, у вас не возникнет больше проблем.



- У меня их и нет, разве я кому-то жаловалась?



- Я все знаю. Не берите так близко к сердцу. Бывают среди офицеров подонки.



- Бывают? А порядочные люди среди офицеров бывают?



- Я порядочный. Меня зовут полковник Казаров.



Ты положил книги на стол и вышел. Вот так я тебя встретила. Встретила, встретила.



Спустя неделю я тебя встретила случайно. Ты спросил, как у меня дела и пригласил меня в гости.



- Забирайте свои книги обратно. Я не хожу по гостям и не пью.



- Успокойтесь, я просто хотел завести себе друга, мне не с кем даже поговорить.



- Вы друзья с Козловым и Федокиным, меня оставьте в покое.



- Истерзали ж они вам душу!











Июнь 1987, Шиндад







Я подружилась с полковником Савчуком.



Каждый раз, когда он проезжал мимо аэродрома, заходил проведать меня, приносил мне конфеты, мы пили чай в кабинете физиотерапии.



Как-то он зашел ко мне и спросил, не вспоминаю ли я капитана Талого.



- Как же нет?



- Нет его в живых, убили.



- ...



- Я отправил в гробу его тело, - тяжело вздохнул. - Умер по глупости. Колонна возвращалась из Тарагунди, сделали привал на краю какого-то кишлака, чтоб солдаты могли покушать.



Талый сказал какому-то лейтенанту:



- Идем со мной, попьем воды, попросим у хозяев дома, что с краю.



- Нет, товарищ капитан, я вполне понимаю, где нахожусь.



- Идем, сказал, я знаю, что делаю.



Все-таки пошли. Лейтенант взял автомат. Капитан шел с засунутыми в карманы руками.



Они открыли калитку дувала и вошли во двор.



- Стой здесь в углу, сейчас приду.



Остановился перед дверью и открыл ее ногой.



Оттуда показалась рука, державшая загнутый нож, который воткнули ему в живот по самую рукоятку. Лейтенант просто застыл. Придя в себя, стал кричать. Кинулся к капитану и попытался его поднять. Талый прошептал:



- Пристрели меня.



Лейтенант метнулся к двери. Она была закрыта. Начал стучать, попытался выбить ее, но дверь не поддавалась. Тогда он пустил автоматную очередь. Вынул из кармана гранаты, выдернул кольца и кинул их в окно.



Два взрыва, один за другим, встряхнули землю, крыша провалилась, накрывая обоих офицеров толстым слоем пыли.



Лейтенант зажал в руках автомат и начал стрелять во что попало: в кур, в осла, в собаку.



Подбежало несколько бойцов, выдернули из его рук автомат.



- Ты что сдурел? - спросил его майор.



- За что, за что они его убили?



Солдаты подняли Талого и понесли его к машине. Умер. Колонна двинулась дальше, за машинами бежали дети и кричали:



- Шурави (советские) - фашисты.



Отвезли его домой и похоронили как героя.



Я попросила полковника записать меня в одну из колонн, сказав, что надоело мне тут греть спины офицеров.



- Хорошо, девочка моя, но знай, это опасно.



- Все, что мое - где-то отложено.



- Береженого Бог бережет, - ответил полковник.



Спустя два дня Волошин позвал меня к телефону.



Полковник Савчук спрашивал меня, хочу ли я все еще поехать с колонной, не слишком далеко.



- Да, но кто-то из дивизии должен поговорить с Федокиным. Это он послал меня на войну, думая, что я испугаюсь, но, если он поймет, что я сама этого хочу, - точно откажет.



- Позабочусь я об этом вашем Федокине.



Колонна была маленькая, из пяти машин "КАМАЗ" и двух БТРов. Десять солдат, три офицера и я. Мы двигались в сторону Герата с машинами, полными продовольствия, три из них были с мукой. В первой машине был афганец, который показывал дорогу к нужному кишлаку.



Жара стояла страшная, я просто задыхалась, поэтому сняла бронежилет.



Шофер меня спросил:



- Жарко и скучно, правда? Даже не на что посмотреть, одни горы и пыль...



Я не ответила.



Ближе к обеду колонна повернула на какую-то проселочною дорогу, похоже, что мы были близки к месту назначения.



Вдруг послышался взрыв, и белая туча вознеслась в небо. Горела первая машина. Врезавшись в нее, загорелась вторая. Остальные остановились. Третья машина почти касалась той, что горела.



Возле машины, в которой была я, прозвучал сильный взрыв, взрывной волной меня выбросило из кабины. Рядом упал и шофер, капитан Логодюк был в нескольких шагах.



Две машины горели, третья была еще целой, но с пробитыми колесами. Нас накрыло свинцовым дождем.



Бойцы пытались спрятаться кто куда. Нужно было из первой машины вытащить афганца и водителя, но как подойти? Не переставая срелять, афганцы подошли уже близко, нас разделяло не больше пятидесяти метров. Подползла к кабине, схватила бронежилет и быстро надела его. Взяла сумку с медицинскими принадлежностями и автомат.



Капитан с двумя бойцами стреляли в сторону моджахедов, а другие два вытаскивали тела афганца и водителя из кабины.



Логодюк кричал:



- Берите тело нашего солдата и прячьтесь в горах. Влас, остаешься со мной, будем прикрывать их.



Капитан спрятался за камнем, сержант Влас - недалеко от него. Остальные начали отходить в горы. Два бойца, что несли тело солдата, спрятались за камнями. Я быстро последовала за ними.



Взорвалась первая машина. Капитан Логодюк и сержант Влас попробовали отойти в горы, периодически отстреливаясь.



Афганцы преследовали их, но не стреляли, будучи уверенными, что возьмут их живыми.



Логодюк кричал:



- Экономьте патроны!



Они были в ста метрах позади остальных. Дорога шла вверх. Было тяжело идти. Другие два солдата сменили тех, кто нес тело.



Остановились подождать капитана и сержанта.



- Отходите к той пещере, - крикнул он, показывая на большую дыру в горе.



Я оглянулась. Нас преследовало около двадцати пяти моджахедов. Быстро поднимались, без выстрелов.



Первые бойцы уже проникли в пещеру. Лейтенант забрал у меня сумку, помогая войти.



Там было прохладно, у выхода были следы костра, видно, здесь кто-то останавливался на привал.



Бойцы положили тело убитого на землю и перевели дух. Лейтенант бросился к противоположному концу пещеры, чтоб проверить, нет ли там другого выхода. Я последовала за лейтенантом, где-то в пятнадцати метрах мы наткнулись на стену. Другого выхода не было. Наконец, в пещеру вошли и Логодюк с Власом.



Логодюк готовил свою группу бойцов к обороне. Завалили вход в пещеру валунами, бойцы укрылись за ними с автоматами наготове.



- Страшно? - спросил меня кто-то.



- Что с вами будет, то и со мной.



- Нет, для тебя дела обстоят хуже.



- Бог не оставит...



- К ночи попробуем убежать...



- Ты что, всерьез полагаешь, что они теперь нас оставят тут до ночи?



У каждого было по автомату и по три обоймы. У офицеов - по пистолету с 8 патронами каждый.



Были и гранаты, но мало.



Все молчали. Вдруг один из бойцов поднялся и спросил:



- Где духи, почему никого не видно?



Прозвучал выстрел, и солдат упал, как подкошенный.



- Федор, Федор что с тобой?! - закричал сержант Влас. - Что с тобой, ты жив?



Я подползла к солдату.



- Мертв он.



- Дурак, ну зачем ты поднялся, - плакал Влас над солдатом.



- Мы тут все помрем, - сказал другой солдат.



- Цыц, чтоб я ваш голос не слышал, - огрызнулся лейтенант.



Логодюк жестко сказал:



- Попробуем выйти неожиданно. Я выйду со стрельбой первым. Ты, - показывая на солдата, - берешь вправо, ты - влево. Лейтенант нас прикрывает, остальные окружите доктора и выходите.



- Я готов, я выхожу.



Капитан вышел наружу, стреляя направо и налево. Встретила его лавина ответных выстрелов.



Бойцы, что были по бокам, быстро зашли обратно в пещеру, Логодюк вкатился за ними.



- Вот черт, не прошло.



Афганцам не понравился маневр русских, и они решили атаковать.



Логодюк приказал:



- Готовьтесь к бою! Не забывайте про последний патрон!



Обмен свинцом продлился где-то час. Бойцы экономили патроны, но их было слишком мало. Офицеры стреляли из пистолетов. Один солдат, азиатских корней, узбек, спрятался за телом погибшего солдата и тихо плакал. Он был маленьким и сгорбленным. Мне стало его жаль больше, чем саму себя и погибших солдат.



Логодюк посмотрел наружу. Душманы больше не стреляли. Тихо подкрадывались к пещере. Они были совсем близко. Капитан видел их бородатые лица.



Я подползла к выходу, легла лицом вверх и посмотрела на небо. Оно было так близко, что я почти до него дотрагивалась.



Логолюк достал гранату, выдернул кольцо и бросил. После взрыва послышался крик боли.



- Досталось кому-то. Доктор, дайте свой автомат. Так и не сделали ни одного выстрела?



Я утвердительно качнула головой



- Хорошо, дай мне свои патроны.



Он выстрелил, потом бросил еще одну гранату.



Лейтенант прошептал капитану:



- Застрелите меня первым.



- Закрой рот, придурок.



Послышался звук вертолета. Капитан выглянул наружу. Враг бежал со всех ног.



Все вместе мы вышли из пещеры.



- Что же это?



Два вертолета кружили над местом, где мы находились.



- Как, во имя Господа, они узнали, что мы здесь?



Ребята из вертолета отчаянно стреляли, преследовали духов. Я вытащила белый платок, помахала вертолетам. Пилоты нас заметили. Кружили над пещерой, ища место чтоб приземлиться. Сели в ста метрах от нас. Выскочили бойцы и поспешили к группе Логодюка, а мы на всем дыхании - к вертолетам.



- Эй, братцы, вы живы? - спросил суховатый, смуглый капитан. - Ба! Да здесь и сестричка присутствует. Вы откуда?



Логодюк вкратце рассказал ему наше приключения.



- Мы заметили горящие машины, а потом духов, и догадались, что вы в ловушке.



- У нас двое убитых.



У меня было совсем тяжело на душе. Даже вовремя прибывшая помощь меня не приободрила. Мысленно наказала себе, что больше не буду искать приключения на свою голову, буду тихо сидеть в кабинете физиотерапии. Еще бы чуть-чуть, и я бы сделала своих детей сиротами.



Вертолеты приземлились на шиндандском аэродроме.



Я сдала автомат, переоделась и пошла в санчасть.



- Ты где была, кабинет закрыт, все тебя ищут...



- Так, смерть свою искала, ну и дура же я, почти нашла...



Вечером Богдана принесла мне четыре письма. Сын писал : "Мама, ты все пишешь, что у тебя все хорошо. Ты мне скажи, какие там люди, дома, напиши все о себе."



Мамино золото, умный и красивый, как могу описать тебе сегодняшний день?...



На следующий день был праздник - из Союза приехала группа артистов и должна была выступить. После представления они должны были поехать в другую часть. Они загрузили аппаратуру в "КАМАЗ", который сопровождал БТР. Ответственным был назначен старший лейтенант Петров. Не хотел он ехать, мотивируя тем, что у него день рождения. К Федокину подошел лейтенант Романцев и вызвался заменить Петрова. Романцев был его земляком и проходил службу тоже при санчасти. Выехали, артисты были веселыми, рассказывали анекдоты.



БТР шел впереди, следом "КАМАЗ". Романцев сидел на месте пулеметчика. Тот заболел. Среди бойцов находилась и одна женщина. Сержант Алексеев объяснял ей, как пользоваться пулеметом.



Женщина не питала никакого интереса к оружию, краем глаза поглядывала на Романцева. Сержант же надоедал, пока та не разнервничалась.



- Оставь меня в покое со своим оружием, - кричала женщина, - пошел к черту!



- Молодец, утерла нос сержанту, - сказал шофер и потерял управление машиной, которая мчалась на всей скорости по краю дороги. Недалеко играли двое ребятишек. БТР двигался прямо на них. Мальчик успел отскочить, а девочка была просто раздавлена колесами БТР.



Романцев закричал:



- Скотина, ты что творишь, бери влево!



Но было уже поздно. БТР повернул влево, девочку протащило под колесами.



Послышался истошный крик ребенка. Машина остановилась. Сержант доложил по радиостанции в штаб. Майор кричал:



- Убью всех, идиоты...



Номера БТР были покрыты толстым слоем пыли, никто не смог их опознать. Поехали дальше, оставив растерзанное дитя посреди дороги.



Прибыв к пункту назначения, смыли кровь с БТР.



Женщина была напугана. Но пришла в себя и пошла петь.



Когда вернулись, Романцеву и солдату, что был за рулем, объявили выговор, а более про это не вспоминали.



В один из вечеров Романюк мне рассказал, когда я дежурила в санчасти, что Романцев напился спирту, чтоб заглушить горе. Говорил, что не спит ночами, слышит крик растерзанной девочки.



Все-таки есть у людей еще совесть. Не умерла еще человечность в человеке... Слышу, как кричит ребенок. Вижу глазами души своей, как осталось маленькое тельце, что когда-то было человеком, посреди пыли, то была жизнь, всего лишь начало дороги...







Декабрь 1989, Тирасполь







Все-таки не надо было с тобой встречаться. Сама себя успокаивала, боль утихла, я начала уже различать человеческие образы, начала и сама походить на человека.



Твои письма наполняли меня болью: "... ты все еще не хочешь! До каких пор! Почему ты сбежала? Думал... в конце концов... после такого времени ты все еще не доверяешь мне?... Как мне разгадать, как разгадать мне тайну твоей бессарабской души? Я никогда ни о чем тебя не спрашивал. Думал, что не следует, любимая, мне быть писателем перед твоей закрытой дверью. Как мне тебя позвать? Скучаю, я одинок, до унижения одинок ..."



Не понимаю, почему ты одинок? Почему ты не одобрил свой перевод в Кишинев? А ты подумал о моем одиночестве или только твое одиночество тебя интересует?



Мысли пытаются повернуть в другое русло, но все так же возвращаются к тебе, как сбитый самолет, ломаются надвое... опять ты прокрался в мою жизнь, в мой взор, в мой слух. Не хочу разрешать тебе опять меня поработить, не хочу, не позволю...



Я возвращаюсь в прошлое, которое проснулось во мне.



... Я одинок, до унижения одинок.











Июнь 1988, Баграм







Типография находилась в Баграме рядом с аэродромом. Остановилась я в гостинице "Сокол".



В холле работала Лариса, миленькая девчушка с ямочками на щеках, веселая и доброжелательная. По уши влюблена была в Федора Комарова, инженера из своего подразделения. Мы были друзьями, и он иногда со мной откровенничал. Жена его была генеральской дочкой, был и ребенок, скучал по ним страшно, но, будучи долгое время на войне, привязался к Ларисе. Плакался, что он подонок, но отречься от отношений с Ларисой не мог.



В этой же гостинице проживал полковник Руцкой. Ему удалось угробить два боевых самолета "МИГ", которые стоили миллионы долларов. Два раза побывал в плену, но каждый раз советское руководство вытаскивало его. Руцкой был бессовестным типом. Друзей не имел, жадный, некомпетентный как специалист, но был заместителем Романюка.



Попытался ухаживать за Ларисой. Не удалось, решил устроить горячие деньки Федору.



Был такой скотиной, что, будучи в Москве, разыскал тестя Федора и рассказал ему, что его зять аморальный тип. И что у него любовница и т.п.



В Кабуле я познакомилась и со Штефаном Кицак, заместителем начальника штаба, румыном родом из Чернэуц. Низок ростом, старый, с усами, что щетка под носом.



Людмила, единственная моя подруга, показала мне его и сказала, что мы одной национальности.



Я подошла к нему, поговорили несколько минут. Мал мир, однако, оказалось, что я жила с его снохой в одном дворе!











Январь 1988, Афганистан



Как-то я была приглашена на празднование дня рождения одной моей сотрудницы. Среди многочисленных приглашенных был командир батальона, подполковник Зеленый. Весь вечер он приставал ко мне. Когда уходила, вызвался меня проводить.



- Я не иду домой.



- А куда? Но в любом случае я вас провожу.



- Меня ждет полковник Казаров.



- Велики чудеса, иду с вами, он мой друг.



Мы направились к помещениям, где проживали старшие офицеры.



Я не знала, что я тебе скажу, мне было стыдно. Связист постучал в дверь.



Ты открыл и смутился, увидев меня. Ты не ждал, что я приду? Ты же меня приглашал?



- Вы меня как-то пригласили, товарищ полковник, вспоминаете?



- О! Да, конечно, входите. Зеленый, а ты что тут делаешь?



- Это мой телохранитель, - сказала, смеясь. - Вот, не знаю, как избавиться от такой охраны, хотела вас попросить сделать это за меня.







Мы вошли. За столом сидели командир подразделения, полковник Жуковский, политрук, подполковник Мамалыга, и еще несколько старших офицеров.



Мы поздоровались, и все тут же попрыгали уступить мне место. Ты сказал:



- Вы, наверное, ее знаете? Корреспондент газеты "Комсомольская правда". - Почему ты солгал?



У меня было хорошее настроение. Рассказывала анекдоты, читала стихи, я даже себе не представляла, что могу быть такой веселой.



Спустя час я поднялась, чтоб уйти. Зеленый сказал: "Я провожу вас, со мной пришли, со мной и уйдете".



- Мы пришли вместе, но вы будете на три шага позади нас с Казаровым, сопровождать меня будет он.



Стояла ночь. Звезды блестели совсем близко от земли. Ты сказал:



- Останься, прошу тебя, они скоро уйдут.



- Нет, не могу. Сегодня я пила водку. Если и останусь когда-нибудь - хочу быть трезвой.



- Ты и так трезвая, ты же выпила самую малость.



- В другой раз.



- Ты лжешь, не придешь.



- А вот и приду, завтра вечером, приглашаешь?



- Конечно, приходи.



Я пожелала тебе спокойной ночи и ушла к себе. Ты мне понравился. Понравились красивые большие руки с длинными пальцами, большие черные глаза, чуть суженые как у татар, тонкие губы. Но больше всего - манера говорить, слова, сказанные со смыслом. Чувствовалась в них мужская уверенность и ум, который я не могла не заметить.



На следующий день после ужина я привела себя в порядок, надела синее платьице, которое подходило к моим глазам, и направилась в сторону модуля, где ты жил. Нервничала жутко. Хотела было повернуть обратно, но подумала, что всю жизнь была трусихой. "Я должна пойти, я обещала, он ждет меня." На самом деле, не мысли заставили меня пойти к тебе, а сердце. Быстро уносят меня мысли мои к тебе... В какой-то момент я почувствовала, что не иду, а лечу... Душа моя летела к тебе.



Я постучала в дверь. Тут же открыл. На столе были разбросаны конверты.



- Я решил ответить на письма. Я так ленив, собралось столько писем, на которые нужно ответить. Честно сказать - не думал, что ты придешь.



Ты собрал письма и спросил, хочу ли я что-нибудь выпить. Разговаривали мы о пустяках, обо всем на свете, а когда я поднялась, чтоб уйти, ты взвился как ужаленный:



- Останься, прошу тебя...



Я осталась. Я не знала, что сказать, у меня просто не было опыта... Была замужем десять лет, но смущалась я, как дитя. Сидела на стуле, руки сложены на коленях, голова опущена. Ты опустился перед мной на колени, взял мои руки. Господи, ну почему они дрожат? Ты целовал их, потом лицо, глаза. Господи, у меня горят пятки?



Ты попытался расстегнуть пуговицы на моем платье, но я прикрывала их руками.



- Пожалуйста, погаси свет...



- Тебе стыдно?...



Вот тогда я тебя полюбила. Тогда все случилось. Красиво, тепло и чисто. Я почувствовала непреодолимую потребность говорить с тобой. Но слова застревали у меня в горле где-то на половине пути, и я молчала, я не сказала тебе что-то очень важное. Ну, и хорошо, что не сказала, слова слишком бесцветны, безлики, лишены теплоты. Вещи чувствуются кончиками пальцев, кожей, пульсом... Слова крадут таинственность... Еще не придумали цвета для радости, улыбки, слез...



В тот вечер мне хотелось плакать, смеяться, петь...



Спустя три недели я уже жила у тебя. Я больше не ужинала в столовой, ты приносил продукты, я готовила. К нам часто приходили гости. Командир, полковник Жуковский, Мамалыга и другие офицеры. Ты хвастался приготовленной мною едой, которая и в самом деле была вкусной.











Март 1988, Шинданд







Обычный вечер.



Жду тебя. Уже узнаю твои шаги, угадываю настроение. Пытаюсь читать какую-то книгу, а букв не вижу.



Слышу, как ты открываешь дверь. Откладываю книгу и закрываю глаза. Входишь тихо, на цыпочках. Садишься у моих ног и долго смотришь на меня. Не могу долго лежать с закрытыми глазами, ресницы начинаю дрожать. Открываю их и говорю:



- Ты пришел? а я вот заснула.



- Я так сильно тебя люблю. Даже слов не хватает... - Это был первый раз, раньше ты этого не говорил, - убил бы тебя, только чтоб кто-то другой не смог тебя ласкать.



Была полночь. Мы вышли и сели на порог. Мы не чувствовали потребности говорить. Небо было совсем близко, звезды большими, намного больше, чем в Молдавии, луна светила, как будто стоял день. Где-то далеко слышались голоса, звук машин поблизости, твои соседи спали.



Любовь отделяла нас от всех, мы были близки с ночью, с небом, звездами.



Было сегодня, без завтра.











Июнь 1988, Афганистан







Шинданд подвергался обстрелу очень редко, так как аэродром находился далеко от гор, письма из дому приходили часто. Я чувствовала себя хорошо. Ты ревновал и охранял от чужого взгляда. Изредка напивался и устраивал сцены, а в основном, все было хорошо.



Спустя месяц прибыла комиссия из Кабула и из Москвы. Все бегали как помешанные, готовясь к проверкам. Я же была спокойной и веселой, на работе все хорошо, Федокин больше меня не беспокоил, даже, напротив, извинился.



Комиссия пробыла три дня. В один из этих дней дверь в мой кабинет с треском открылась и зашел генерал Романюк, командующий военно-воздушными силами. Я по стойке "смирно" отрапортовала: "Товарищ генерал, старшина Горбунова находится по месту службы."



Генерал, ничего не ответив, вышел и сказал Федокину:



- Принеси мне личное дело старшины Горбуновой.



После того, как комиссия уехала, на третий день пришла телефонограмма: "Пришлите старшину Горбунову на разговор с генералом Романюк".



Я не понимала, чего от меня хочет генерал.



Ты потерял сон. Был зол и задумчив: "Знаю я эту крысу. Увидел тебя, такую хорошенькую, увидишь, переведет тебя на службу в штаб".



- Там достаточно женщин, думаешь, их там не хватает?



Но приказы не обсуждаются, и я выехала в Кабул. Встретил меня полковник, который специально, чтоб встретить меня приехал на БТР. Утром я зашла к генералу, который ждал меня.



- Здравия желаю, товарищ генерал.



- Присаживайтесь, Анна Петровна. Я вас пригласил спросить, как проходит служба в части, никто не обижает?



- Служба проходит нормально. Почему вы думаете, что меня кто-то может обижать?



- Хотел предложить вам перейти на службу к нам в Штаб 40-й армии.



- Никак нет, товарищ генерал, я хотела бы остаться в Шинданде.



- Мне виднее, где ваше место, приказы генерала не обсуждаются. Будете работать в клинике N73 Штаба.



- Разрешите идти, товарищ генерал?



Я знала, что если с подполковником еще можно поспорить, то с генералом говорить не о чем.



Через неделю пришел приказ о переводе.



Плакала, не хотела уходить. Но у меня не было другого выхода.



Штаб 40 армии существовал как отдельный городок. С асфальтированными улицами, с клубом, кафе, кинотеатром. Поликлиника находилась в длинном деревянном здании с отделениями хирургии, физиотерапии, терапии, с лабораторией.



На второй день после прибытия я приняла кабинет физиотерапии, зашел полковник Медведев и сказал мне: "В 18.00 я приеду за вами, командующий военно-воздушными силами заказал торт, цветы, он ждет вас. "



Я не ответила. В 17.00 я подошла к начальнику поликлиники подполковнику Мисник и отпросилась уйти пораньше, сказав, что должна зайти к начальнику общежития для подтверждения бумаг.



На следующий день ко мне в кабинет зашел разъяренный Медведев:



- Играешь с огнем девочка? Ты не в Шинданде, с генералом не шутят.



- Товарищ полковник, через 15 минут ко мне на процедуры придет командующий 40 армией генерал Громов. Мне рассказать ему об этом случае?



Я говорила спокойно и одновременно протирала свои руки спиртом, чтоб не смотреть в сторону полковника.



Медведев вышел из кабинета, даже не попрощавшись.



Я поняла, что военные по сути трусы, боятся начальников как черт ладана.



Я проработала в поликлинике месяца три. Получала письма из дома и от тебя из Шинданда. Через три недели прилетела к тебе. Позвонила, чтоб встретил. Не думала, что приеду. Пробыла субботу с тобой, на рассвете в воскресенье, постовым самолетом вернулась обратно в Кабул. Там меня встретил подполковник Виктюк и повез в Штаб.



Я записалась на прием к генералу Громову. Нервничала страшно. Слышала много о нем. Он был уважаем всеми, говорили, что человек хороший, храбрый и понимающий. Я была в штатском. Генерал спросил, кто я такая, откуда приехала и как я попала в Афганистан. Кратко все ему рассказала, но не обмолвилась о том, как я попала в Афганистан, и даже о том, как оказалась в 73 поликлинике.



- Я пришла к вам, товарищ генерал, с просьбой. Не могу больше сидеть в кабинете физиотерапии. Не для меня эта работа. Пожалуйста, если есть возможность, переведите меня в редакцию газеты "Служу отечеству". Я по профессии журналист, это меня больше интересует, пожалуйста...



- Хорошо, принесите ходатайство, я подпишу, но сначала я должен узнать, есть ли свободные места.



Он подписал мое заявление и послал его в отдел кадров.



Полковник Урсаки принял меня с радостью. Спустя два дня опять пригласил меня. Сказал, что в газете нет вакантных мест, но есть свободное место начальника клуба, но работать я буду в газете. Мне было все равно, что напишут в личное дело, единственное, чего мне не хотелось, это быть медиком, я просто хотела заниматься тем, что мне по-настоящему нравится.



И начались командировки: Шинданд, Кандагар, Хайратон, Герат, Пули-Хумри. Самыми желаемыми, конечно же, были в Шинданд.



Ты встречал меня, готовил ужин, окружал вниманием... Я чувствовала, что меня всегда ждали. С детства мне хотелось быть мальчиком, только сейчас я поняла, что по-настоящему мне нравится быть женщиной, быть обожаемой, лелеянной.











Июнь 1988, Афганистан







На выжженной солнцем земле спит зима на пике горы, как на белой простыне.



Люди, рожденные на этой земле, прокляты Аллахом, особенно женщины.



Их слезы могли бы заполнить океан, но текут они в землю жаждущую влаги, чтоб рос рис, который является их основной пищей - и зерна риса походят на слезы.



Прошли четыре часа без воды. Думала, я готова к противостоянию с пустыней.



Ты хочешь пойти со мной?



Хочется пить, поэтому читаю твои письма, как будто заглатывая.











Май 1988, Афганистан







Не спрашивай меня, что ты можешь сделать для меня.



Пришли мне ключ, а я найду нужную дверь, чтоб сбежать отсюда. Пришли мне билет. Но не перепутай, здесь поезда не ходят. Авиабилет.



















Июнь 1988, Афганистан







Когда провожала тебя на аэродром, хотела идти с тобой шаг в шаг, но не поспевала, бежала мелким шажками позади тебя, одна рука на груди, как будто останавливающая слезы, что рвутся наружу при виде самолета. Остановить сердце? Остановить круговорот мира?



Ты смотрел в другую сторону, чтоб я не заметила твои глаза полные слез, козырек прикрывал твои насупленные брови.



Я готова бежать целую жизнь, лишь бы бежать с тобой нога в ногу.



Поздно уже.











Июль 1988







Жду свой сон, который все обходит меня стороной. Ну, где же ты, приходи, я буду послушной. Я даже не буду тебя просить показать мне того, кого жду. Только приди, без видений, пустой, - хоть какой-нибудь.



Видишь, Сон, даже ты не знаешь, что ждет меня впереди. Многомесячная разлука?



Я чувствую себя хорошо в тишине ночи, но завтра я же должна буду работать. Сон, ну, приходи же, я выключаю свет, закрываю глаза, жду тебя, как жениха, как возлюбленного, приходи.











Июнь 1988, Афганистан







Я восстаю против себя самой, против тебя и против тоски. Мы расстались вчера. Сегодня я умираю от тоски.



Я всегда желала для себя мужчину, который смотрел бы мне в глаза. Только в мои, когда я рядом. Чтобы его глаза не бегали туда сюда.



Я нашла тебя, я смотрю только в твои глаза.



Когда тебя нет рядом - гляжу в пустоту.



Хочу опьянеть от твоего взгляда, захлебнуться в твоих карих глазах, чтоб был, был...











Июнь 1988, Афганистан







Проснулась в четыре утра. Пытаюсь вернуться в сон, опять ты мне приснился, опять я бежала за тобой. Застряла на полпути между сном и реальностью. Хочу обойти те дороги, на которых затерялись мои мысли, они нападают на меня, превращаясь в реальность. Повернула голову и увидела твою осиротевшую подушку рядом со своей. Сколько уже ночей? Сколько?



Я заполняю мысленно твой образ, как мозаику: родинка над губой, хочу дотронуться до нее губами, спокойное лицо, руки с красивыми длинными пальцами.



Дышу глубоко, задерживаю тяжелый вздох... Тебя нет.











Июль 1988, Кабул







Лето со своими засухами убило все цветы. Убило и надежду увидеть тебя здесь. А перспектива приехать к тебе мне не улыбается. Солнце, дающее жизнь, свет и тепло тут слишком жестоко, опасно. Хочется дождя и росы. Как прекрасны капли утренней росы в Молдавии, когда-нибудь я посвящу им стихи.



Дома солнце добрее. Скучаю по прозрачным каплям на листве и лепестках роз, что росли на окне у мамы... Скучаю по этой капле красоты, в которой отражаются и луна, и солнечный свет.



Думала ли я когда -либо там, дома, написать оду каплям росы? Роса, роса, роса...











Июль 1988, Кабул







Галина, та что родом из Флорешт, пригласила меня поехать с ней за покупками. Я обратилась к генералу Бевз, с которым я была в хороших отношениях, выделить нам машину с водителем и переводчиком. Мы поехали на "Волге" и БТР. У нас, трех женщин, было два сопровождающих с автоматами и переводчика.



Заехали на рынок. Вдруг, мы поняли, что окружены со всех сторон восемью мужчинами в черном. Сделала шаг влево - передо мной возник человек в черном. Шаг вправо - то же самое. Людмила спросила на русском: "В чем дело? Вам не кажется, что нас окружили? Мне страшно".



Я сказала Галине на румынском:



- Что будем дальше делать? Доигрались?



- У нас же переводчик, пусть спросит, чего хотят.



- Ты и сама знаешь, чего они хотят.



Вдруг один из мужчин спросил меня:



- Вы говорите по румынски?



- Да, я румынка по национальности.



- Откуда?



- Из Бухареста.



- Как вы сюда попали, с этой русской?



- Я журналист, приехала в Штаб 40 армии.



- Где проживаете в Бухаресте?



- Проспект Штефана чел Маре, - знала, что должен существовать такой проспект в Бухаресте, хотя ни разу не была в Румынии.



- Я окончил университет в Бухаресте. У меня там жена и дочь. Вы когда уезжаете домой?



- В течение пяти дней.



- Хочу через вас передать письмо и подарки дочери, возьмете?



- Конечно.



- Встретимся завтра, буду ждать вас у контрольного пункта, покажу вам город и вы сможете сделать покупки, больше не выходите в город с русскими, хорошо?



- Как скажете...



Провели нас к машине и ушли. На контрольный пункт на следующий день я не вышла, но родной язык, на котором я разговариваю с детства, спас мне жизнь.







Август 1988, Афганистан







Текли дни, недели, месяцы. Начался первый этап вывода войск из Афганистана. Первым гарнизоном был Джелалабадский. Я вылетела из Кабула, чтоб попасть в Пули-Хумри. Заночевала на территории транспортного (авто) батальона. Бойцы, офицеры везли с собой трофеи - китайские, американские, много багажа, даже обезьяны были. Но на границе их проверяли и амуницию конфисковывали.



После первого этапа, вроде, все стихло... Все были в ожидании - что будет дальше?! Советские офицеры были уверены, что афганские войска не выдержат атак оппозиции и, как только шурави выйдут с территории Афганистана, война продолжится, и правительство Наджибулы падет.



Первым городом, который пал, был Кундуз, затем Герат, Гардез, с трудом держались Кандагар и Джелалабад. Самые жестокие битвы были в Кандагаре.



Наджибула и министр обороны Танай опять попросили помощи у СССР. В названые города были десантированы группы специального назначения, которые поддержали афганские войска и освободили эти города.



В начале июля я была в командировке вблизи города Килагай, в бригаде . Вдруг послышался взрыв. За ним - разрывы снарядов и мин. Никто не понимал, что происходит. Все бежали кто куда, ища, где спрятаться. Горели помещения. Все закончилось спустя два часа. Началось расследование. Было выяснено, что бойцы курили рядом со складами оружия. Кто-то из них бросил окурок, который попал в ящик с взрывчатыми веществами. Отсюда началась трагедия. Казармы сгорели дотла. Бойцы не тушили огонь, не выносили оружие, все побежали к магазинам с товарами и просто начали грабить их, что с ними будет...!











Август 1988, Афганистан







Я не видела тебя неделю. Как существовала без тебя, думала, что живу, люблю. Это была совсем другая любовь, родителей любят по-другому, я по-другому люблю своих детей. Но душа моя полна тобой. Твое отсутствие - это и твое присутствие. Физическое расставание - это не всегда и духовное. Твой взгляд, улыбка, голос всегда со мной. Даже во сне я смотрю на тебя, не исчезает даже твоя улыбка, временами ироничная. Сжимаюсь в комок, закрываю глаза в ожидании твоих слов: "Доброе утро, любовь моя" . Вздыхаю и понимаю, что ты далеко. Как мне отделить физическую оболочку от души? Даже дома ты был всегда со мной. Я показывала тебе любимые мною с детства места, плавала рядом с тобой в водах Днестра, ты играл с моими детьми... Был.



После своей командировки в Москву я поняла, что вернулась совсем другим человеком.



Мало говорила, даже не знала о чем говорить с детьми, которые так обрадовались моему приезду.



Из Москвы я полетела в Кишинев, затем взяла такси до дома.



Знаешь, люди совсем ничего не знают о войне, о том, что делается в Афганистане, газеты совсем не пишут об этом. Когда приземлилась в Мары, мне хотелась упасть на колени и поцеловать землю. В Ташкенте поздно ночью слышалась музыка, продавались цветы на улицах, гуляли влюбленные пары.



Дома, у мамы, меня ждали твои письма. Ты горел желанием вновь меня увидеть, слышала в них скрытую ревность. Не будь эгоистом, дорогой, детям я тоже нужна.



Ты встретил меня как обычно, на взлетной полосе. Ты скучал, я поняла это по твоим глазам. Тебе не надо было ничего говорить, я всегда чувствовала, что тебя гложет. Даже будучи далеко от тебя, я знала, в каком ты состоянии, когда у тебя неприятности или ты болен...



Три дня над Шиндандом не было видно самолетов, звучал лишь голос Софии Ротару... Я была горда тем, что звучит румынская музыка и что София молдаванка, что мы с ней одной крови...



Праздничные дни проходят слишком быстро. В конце концов я должна вернуться в Кабул.



Там ждали молдавское вино, так что прибытию моему обрадовались. Один сослуживец родом из Хабаровска сказал мне:



- Везет вам, молдаванам. Я не был в Молдове ни разу, но говорят, что у вас не только хорошие вина и сигареты, но и самые красивые девушки...



- Знаешь, я не питаю особого интереса к винам, сигаретам и девушкам, но я действительно счастлива, что родилась в Молдове.



- Твои родители откуда?



- Из Молдовы.



- А их родители?



- Тоже из Молдовы.



- Ну не ври, молдаване смуглые, ты больше похожа на русскую. Молдаване по сути цыгане.



- Ну, кто вам втемяшил в голову такие глупости? У молдаван нет ничего общего с цыганами.



- А ты умеешь гадать? - спросил меня кто-то.



Мы все сидели в холле у телевизора. Мужчины потягивали вино за разговором, притомленные жарой.



Вошел сержант:



- Вас вызывает командующий.



- Скажите ему, что не нашли меня, что за срочность?



- Он знает, что вы тут.



Раздраженная, я поднялась и пошла в Штаб.



Не успела я войти, как услышала жуткий взрыв. Я вздрогнула и обернулась: вместо здания, из которого я только что вышла, поднимался столб огня и дыма. Я осела на землю в холодном поту. Долго не могла прийти в себя.







Июнь 1988, Афганистан







Я готовилась к командировке, когда пришел офицер и сказал, что меня вызывают в штаб. Я зашла к майору Дроботу, который попросил меня, если у меня дорога в Шинданд, и самолет приземлится на аэродроме в Кандагаре, захватить кое-какие бумаги и сопроводить груз до Шинданда.



- Что за груз?



Дробот смущенно потупился и протянул мне бумаги. Я, счастливая, что вскоре увижу тебя, даже не посмотрела в них.



В Кандагаре где-то полчаса я пряталась от зноя в тени самолета. Искала дуновения ветра, но даже оно жгло.



Вдруг я почувствовала резкий запах.



- Что за вонь?



- Так вы не знаете? Это груз, который вы сопровождаете.



- Что за груз?



- Посмотрите в бумаги, что получили в Кабуле. У нас, в Кандагаре, сгорел морг, четыре солдата были убиты три дня назад, до сих пор не было ни одного самолета, так что перевозить в Шинданд будут вашим.



Самолет герметично закрытый, рядом с разлагающимися телами солдат, я чувствовала себя как в склепе.



Несколько раз теряла сознание. Хорошо, что рядом был майор постарше, который возвращал меня к жизни. Я накрывала лицо его ладонями и пыталась дышать. Его руки пахли табаком и помогали мне выжить. Этот жуткий запах проник во все поры моей кожи.



В тот день мы впервые поссорились.



Ты как всегда ожидал меня на аэродроме. Ты ужаснулся моему сине-зеленому лицу. Я сдала бумаги и груз и села в твою машину.



Ты и шофер, Алишер, закрыли свои носы руками.



- Что, не нравится? Не прячьте свой нос, товарищ полковник, так пахнет война, так пахнет 40 армия.



В ванной я сорвала с себя одежду и сожгла, я мылась с остервенением, чтоб избавится от запаха из самолета. Но мне это не удавалось - он преследовал меня.



- Почему мы не возвращаемся домой, чего вы хотите от этих людей, от этой страны? Вам не хватает тех 14 республик, которые вы соединили и которыми вы управляете от рождения и смерти каждого гражданина?!



- Анна, не кричи, говори тише, пожалуйста, тебе нужны неприятности? У тебя их и так полно, скоро они не будут печатать ни одной твоей статьи, молчи, Аннушка, молчи...



В тот же вечер я уехала в Кабул, как будто один ты был виноват в том, что происходит в Афганистане. Сумасшедшие запахи войны, как они нас задевают...











Сентябрь 1988, Афганистан







Я вернулась из командировки. Познакомилась с лейтенантом из Флорешт. Вместе ждали самолет до Баграма. В нескольких метрах готовился к взлету вертолет. Слышались крики, ругань.



Несколько офицеров гоняли лейтенанта, говоря, что мест больше нет, чтоб ждал другой случай.



До моих ушей донеслись сказанные лейтенантном слова:



- Пошли вы к черту, вонючие шакалы! - говорил он по румынски.



Я обрадовалась и крикнула ему:



- Эй, ты чего ругаешься?



- Ты кто, сестричка, откуда?



- Из Кишинева.



- Я из Флорешт, зовут Тудор.



Я подразнила его:



- Не Тудор, а Федя!



- Оставь ты это, даже в свидетельстве записан как Тудор, мама у меня была учительницей молдавского языка, говорит, что нет никакой разницы между молдавским и румынским языками.



- С такими мыслями, как эта ты дорос до офицерского звания в советской армии?



- Потише, а то, кто знает, куда заведет нас такой разговор?



В это время послышался взрыв и мы посмотрели вверх. Это было что-то ужасное: вертолет взорвался в воздухе. Если бы я его не поддержала, Тудор свалился бы в обморок. Я помогла ему сесть и обняла его. Я вспомнила твой майский отпуск.











Май 1988, Афганистан







По телефону ты мне сказал, что уезжаешь на две недели в командировку в Москву, но проедешь через Кабул, и что зайдешь ко мне. Что-то произошло, и мы не встретились, ты оставил мне письмо, Нигин передал его мне на аэродроме. Голубизна неба тут же испарилась в моих глазах. Две недели где-то там далеко, где нет войны, там, где твое прошлое без меня.



Я не чувствовала обжигающий свет солнца, все было черно...



Я должна была найти для себя баланс. Ты уехал на долгое время, а я даже не успела тебя увидеть. Жила ли я кода-либо до тебя? Была я, был ты, но не было нас! Бог захотел нас соединить и увидеть, что будет. Случилось счастье + грусть + отчаяние. Мы встретились, и ничто не могло нам помешать.



Через неделю я получила открытку с картиной парка под звездным небом, на обороте мелким почерком было написано: "Я возвращаюсь, скучаю".



Ты позвонил из Шинданда: "Я приехал, а тебя нет, хочется выть на горы от тоски по тебе".



Мне удалось выпросить командировку в Шинданд. Ничто не могло меня остановить.



Нигин помог мне сесть в "АН-24", пилот никак не хотел брать меня на борт, не хватало парашютов, и всего уже было 12 человек, я тринадцатая.



Пилоты крайне суеверны.



Когда взлетная полоса почти закончилась, самолет поразила ракета, он не взорвался, но на полной скорости упал на минное поле возле аэродрома. Нам повезло и на этот раз, не взлетели на воздух, но салон наполнился дымом, свет погас, двери заблокировались. Пришла в себя на полу салона с жуткой головной болью. Почувствовала на виске что-то мокрое. Вокруг слышались голоса и вздохи. Удалось открыть дверь в кабине пилота. Я попробовала подняться, но левая нога страшно болела. При себе у меня была медицинская сумка. С трудом я вышла из самолета. При свете луны я нащупала бинт и перевязала себе ногу. Вытерла кровь со лба. Один из офицеров был мертв, другой лежал в луже крови, лоб был сильно ранен, виднелась лобная кость. Перевязав его, я вколола ему обезболивающего. Лишь через минут сорок пришла помощь. Я подошла к одному из самолетов "Ан-26" и спросила, куда летит - в Шинданд, вместо аварийного.



Ты ждал меня. Когда увидел, в каком я виде, испугался, прижал меня к груди с нежностью, так, что я уже не чувствовала никакой физической боли.



На второй день мне прооперировали висок, нога не была сильно поранена. Я пробыла неделю в больнице и десять дней у тебя дома, куда ежедневно приходил хирург для перевязки. Я была так счастлива от твоей заботы, окруженная твоей радостью, твоей любовью. Но пришло время уезжать. Опять я страдаю без тебя. В Кабуле рана загноилась и меня пришлось прооперировать снова.











Сентябрь 1988, Афганистан







Без тебя...



Без тебя время течет мучительно медленно. Днем нахожу себе тысячу дел, а вечером замыкаюсь в себе, чувствуя твое физическое отсутствие как болезнь. Когда боль превышает человеческие возможности, хочется ее успокоить, тоска и любовь к тебе делали меня молчаливой, странной для других людей. Тоска не оставляет меня, и я не могу превозмочь все это. Прихожу в себя, только когда слышу о какой-либо командировке в Шинданд.



В прошедшие дни я поучаствовала в событии, которое развеселило и опечалило меня в одно то же время. Транспортный батальон должен был убыть домой. Оставляли афганцам автомобили, здания, оружие. Гарнизоны нужно было передать афганской армии, в соответствии с соглашением командования советской и афганской армий, посредством специального акта. Без подписи и печати афганской комиссии по получению акт не был действителен. Советские командиры поили комиссию спиртом, и афганцы подписывали и ставили печать на что угодно.



И на этот раз они сделали то же самое, причем, афганцы проштамповали и чистые листы. Когда пришли в себя, начали кричать и угрожать, но было уже поздно - бумаги были завизированы.



Возвращаясь в Советский Союз, в первых же аулах и городах Средней Азии, командование продало машины и поделило деньги.



Командование афганской армии адресовало Громову протест, группа специалистов вернулась в Кандагар с запчастями, отремонтировали оставленные машины, привезли колонну новых машин, только для того, чтоб успокоить недовольных.



Гарнизону из Кундуза подарили несколько установок типа "Град". Но не научили стрелять. И опять была послана группа специалистов для обучения солдат, как использовать это вооружение.







Октябрь 1988, Афганистан







Частенько у меня выдавались командировки в Пули-Хумри. Отсюда выводились наши гарнизоны. В один из дней при обстреле РСами один попал в дукан - магазинчик, принадлежавший старенькому афганцу. Хозяин бегал вокруг дома и рвал волосы от горя. Из БТР выскочил лейтенант и приказал бойцам помочь старику. Те начали выносить товар из магазина. В это время подъехал другой БТР, из которого вышли капитан и два солдата. Обстрел продолжался. Послышался свист снаряда. Солдаты легли наземь. Старик, вздыхая и плача, не услышал смертельный свист, и осколок поверг его. Капитан пришел в себя и приказал своим солдатам перенести старика в больницу. А потом метнулся к дукану и начал выносить товар.



Лейтенант приказал своим солдатам помочь капитану, думая, что тот хочет спасти товар от огня. Видя, что солдаты приближаются, капитан направил в их сторону автомат и начал кричать:



- Не подходите, пристрелю, это мои вещи, все это мое.



Руки дрожали, глаза горели. Тяжело дышал, как больной человек. Был ли он больным? Странная болезнь - жадность... Отсутствие совести...



Лейтенант хотел приблизиться, сказать, что он поступает низко, но капитан прокричал:



- Не подходи, не то пущу пулю в лоб.



Бойцы отошли, смотря с презрением на капитана, как тот собирал вещи и загружал их машину.



Лейтенант хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и приказал всем загружаться в машину, возвращаться в свою часть.



Я была возле Штаба и говорила с несколькими офицерами, когда подошел лейтенант и рассказал о случившимся. Этот мальчик был так наивен...



Один из офицеров повернулся к нему и сказал:



- Не нужно быть столь честным.



Он сел в БТР и поехал к разрушенному дукану собирать то, что еще осталось.







1988, Мазари-Шариф







Мотострелковый полк, дислоцированный на краю города...



Три русских солдата, подсевшие на наркотики, решили зайти в кишлак недалеко от части, чтобы купить гашиш: Потапов, Крамаренко и Панченков. Зашли в первый дом. В доме были две женщины. Они, придурки, кинулись их насиловать. Потапов сторожил. Слыша крики женщин, в дом прибежали дети. Солдаты открыли огонь и убили детей и женщин. Один ребенок все-таки смог убежать.



Солдаты даже не заметили бегства ребенка. Зашли в дукан, купили гашиш и баранину и веселые двинулись в часть. На их пути оказался старик на осле. Остановили его и избили до полусмерти автоматами по голове.



Крамаренко достал нож и воткнул его в старика. Поиздевавшись, они вернулись в часть, забыв нож на дороге. Старика затащили в кусты. Когда пришли в казарму, вспомнили, что забыли нож, на котором было выцарапано имя и город, откуда солдат был родом. Вернулись туда втроем.



Забрали нож, но старик еще давал признаки жизни. Убив его, они вернулись в часть.



На следующий день командующий выстроил весь состав перед Штабом. Офицеров в одну шеренгу, солдат в другую. Появился заместитель командующего по политической части, держа за руку ребенка, который чудом уцелел.



Мальчик рассмотрев солдат, показал на Белякова, который лицом был похож на Крамаренко. Тот понял, что Крамаренко что-то натворил метнулся к нему:



- Что ты наделал на этот раз? Какую-нибудь гадость. Чего молчишь? Не хочу отвечать за твои проступки.



Вывели Крамаренко из строя



Ребенок закричал: "Он это, он".



Суд был в Пули-Хумри. Все время, пока длилось расследование, задержанные содержались под стражей, а сослуживцы носили им наркотики. В течение четырех недель со страху они употребили столько наркотиков, что не могли уже ходить, на суд их просто несли.



В суде Крамаренко кричал:



- Почему вы судите меня? Потому что стрелял без вашего приказа? Вы забыли, что под вашей командой на тот свет посылали двадцать человек одновременно, тогда нас хвалили, говорили: "Молодец, отличник в бою и политическом воспитании, цепляли фотографию на доску почета, браво! А без вашего разрешения если стреляем - то уже все, мы враги народа? Убийцы? Я напишу Брежневу жалобу."



Крамаренко и Панченко расстреляли, а Потапов получил 15 лет заключения.







Ноябрь 1989, Тирасполь







Знай я в июне, что ты будешь меня преследовать, как привидение, что изменишь мою жизнь, что б я сделала? Обходила бы тебя стороной?



Я была одинока, угрожающе одинока. Из сотни мужчин я выбрала тебя. Почему? Выбрала тебя сразу, не задумываясь, еще не зная, что это ты. Сказав мне, что ты одинок... Была ли это воля случая? Одиночество толкнуло нас в объятья друг друга? Я, окутанная шалью недоверия, подозрительности, не приняла тебя изначально. Ты был тем, кто настаивал.



Со страхом интуитивно чувствовала, что не минуют последствия. Сердце мое сжалось, пробуя предупредить меня, мое бедное сердечко, такое глупенькое и такое мудрое. Разум не смог победить сердце.



Сегодня я чувствую, что мое сердце очерствело. Чувствую, как оно грызет мое тело и кости, наполненные надеждой..



Тогда, в Шинданде, притягивал меня взглядом, чувствовала внутреннюю радость, надежду, теплоту горячего хлеба, только что вынутого их печи. Убаюканная поэзией вечера, одухотворенная блеском звезд, закрытая в комнате общежития, я позволила себе мечтать. Я взяла тебя с собой без своего ведома.



Вечером того дня, когда мы познакомились, мне снились сны с широко открытыми глазами, твои ладони собирали для меня по небу цветочный венок...







Ноябрь 1988, Афганистан







В ноябре твой полк должен был покинуть Афганистан. Я же оставалась здесь еще на несколько месяцев. Это тебя убивало. Я написала отчет и приехала в Шинданд на две недели.



Четырнадцать дней перед долгой разлукой. Кто знает, что будет там, дома? Ты просил, чтоб мы уехали вместе, но я отказала тебе. Страх перед тем, что будет в Союзе, преобладал перед страхом войны. С войной я уже свыклась. Какими будут наши отношения там?



Ты не понимал, нервничал и не сознавал, что кричишь на меня:



- Через два месяца выйдут все. Ну, что значат эти месяцы для тебя, почему не напишешь рапорт, и выйдем вдвоем?



- Не нервничай и не кричи на меня. Лишь мой отец позволяет себе повышать на меня голос, но он отец, он вырастил и воспитал меня, а ты что себе позволяешь?



- Не злись, но я просто с ума схожу, что ты тут остаешься одна, без меня.



О нашей любви известно даже в Штабе армии.



Ты скрыл от меня свой разговор с Мамалыгой, но я узнала позже:



- Что, ты думаешь, что она настолько хорошая как кажется? А ты не спрашивал себя, как это ей удается в каждую неделю приезжать в Шинданд? Не думаешь, что там у нее кто-то есть, вышестоящий?



- Тогда почему же она все-таки летит сюда, просто для риска, если б у нее там кто-то был?



- Отправь ее к чертям, все они одинаковые...



Ты сорвался и ударил его, ну просто мальчишка. Завязалась драка между двумя полковниками. С трудом вас развели соседи.



Твоя ревность не беспокоила меня, я сама ревнива. От мысли, что ты можешь ласкать другую, у меня все меркло перед глазами. Не делай этого, не делай...







Ноябрь 1988, Афганистан







Ты уехал... Сейчас ты в Твери. Ну, что такое для наших душ расстояние в несколько тысяч километров? Что такое время, когда ты рядом? Есть часы, которые показывают, что прошел еще один час? Один день? Неделя? Я знаю, что ты там, далеко, но почему ты не оставляешь меня, почему я постоянно чувствую тебя рядом? Любовь ли это? Небо, которое ты так сильно любишь, сейчас низко и давит, не позволяя мне дышать полной грудью. Мне кажется, что мне было бы легче перенести собственную смерть, чем мысль о том, что больше никогда тебя не увижу. Я вся в крике боли. Из-за тебя я не переношу больше неба затянутого тучами, прохладу воздуха, освобожденного от невыносимой жары лета. Даже дождь мне не в радость без тебя.



День ото дня я надрываюсь, чтобы жить. Почему мне так тяжело, мы же договорились встретиться, когда я вернусь домой...







Ноябрь 1988, Афганистан







Прошли две недели, но мне они показались вечностью. Тоска по тебе выбила меня из колеи, и я заболела. Доктор сказал, что у меня тиф, но я знаю, что это болезненная тоска по тебе сжигает меня. Попробовала лечиться самостоятельно антибиотиками, но разве существует таблетки от тоски? Если бы я увидела тебя - сразу все прошло бы, но ...



Меня перевели в больницу инфекционных заболеваний в Шинданд. Заведующий отделением, полковник, родом из Москвы, звали его Александром, принял меня в своем кабинете, когда мы остались вдвоем, сказал мне раздеваться...



- Для чего?



- Чтоб я мог обследовать вас.



- Вы меня уже обследовали, направьте меня в палату, сил нет.



Полковник обнял меня и попробовал поцеловать.



- Вы что, с ума сошли? Я же заразная, - у меня не было сил даже разговаривать.



- Все будет хорошо, не волнуйся.



- Мне наплевать, что с вами будет, меня тошнит, мне плохо, вы же доктор.



- И что с того, разве доктор не мужчина? Ты знаешь, сколько времени я не видел женщины?



- Это ваши проблемы, позвольте мне уйти.



Для меня все было как в тумане, чувствовала, что теряю сознание. Сил не было для противостояния, для борьбы. Свернулась в углу и тихо плакала.



Это животное, полковник, пытался сорвать с меня одежду. Но не получилось. Меня сковало отвращение ко всем мужчинам. Я подумала о тебе, мог ли ты поступить так?



Я выползла на улицу и спросила, где инфекционное отделение. Кто-то направил меня к майору Веселовскому. Так я встретила Игоря, веселого парня, который рассказывал мне анекдоты вагонами. Спросил, где моя медицинская карта, я ответила, что забыла ее в кабинете заведующего отделением.



Первая неделя прошла как во сне. Ничего не помню. Слишком много лекарств, переливаний. Тоска по тебе не позволяла мне прийти в себя.



Первые письма из Твери согнали жар.







Декабрь 1988, Шиндад







Спустя три недели я пришла в себя. Мне готовили выписку, когда Игорь заметил желтый налет в глазах. Анализы показали, что у меня гепатит. Еще три недели. Я проклята.



Ты писал: "Любовь моя, что с тобой, борись, ты можешь, ты же знаешь, что тебя ждут, ты любима, думай о нашей любви, я же говорил, что не следует тебе там оставаться одной. Я невиданный эгоист, хочу, чтоб ты была рядом со мной, выздоравливай ради меня, пожалуйста".



Желтизна глаз прошла, но другая напасть, тифозная горячка, тяжелое состояние.







Январь 1989, Шиндад







Я никогда не думала о смерти. Умерли мои дедушка и бабушка, но я их даже не знала. Спасибо господи, родители, сестры, самые близкие рядом. Но думала ли я, что могу сама умереть? Присутствие смерти означало бы мое исчезновение. Я боролась с ней в ночь Рождества и победила. Может, даже не боролась, может, только твоя любовь, моих детей, мамы вырвала меня из ее цепких лап. Пыталась дышать. У изголовья сидел Игорь, который говорил мне что-то. Но что? Не понимала, видела его сквозь туман.



Смерть бродила где-то рядом. На мне был ее отпечаток в виде темных кругов под глазами, сухих разодранных губ и жуткой усталости.



- Ну, девочка, наконец-то вернулась?



Попыталась открыть глаза, но с первым движением ресниц почувствовала дикую боль в висках.



- Откуда? - прошептала я.



- С того света.



Было бы скотством с моей стороны дезертировать.



Пустота во мне служит толчком для фантазии. У меня галлюцинации?



Я маленькая, завернутая во что-то, мне трудно бежать, но сестра моя смотрит на меня. Падает снег большими хлопьями, все бело: дома, деревья, моя шаль из козьей шерсти. Колядуем из дома в дом, поем. Бабушка встречает нас, кладет нам сладости в ладони.



- Что ты сказала? Не понимаю. - Игорь нагибается ко мне.



- Флориле далбе, флориле далбе...



- Что значит "флориле далбе"?



- Это румынская колядка, когда я была маленькой, мама научила.



- Ну, конечно, в ночь Рождества колядуют.



- Не могу вспомнить ни одной, но во сне я колядовала.



- Почему румынская, ты откуда?



- Из Молдавии.



- Почему тогда не молдавская, а румынская?



- Мои родители учились у румын, потом пришили русские, но молдавский язык идентичен с румынским.



- Как это?



- В другой раз расскажу, я устала.



- Понятное дело - всю ночь ты где-то путешествовала. Несколько раз возвращал тебя с того света.



- Так тяжело было?



- Красавица, я твой крестный.



- Упаси Господи, у меня дети, что вы говорите, товарищ майор...



- Для тебя я больше не товарищ майор, с сегодняшнего дня называй меня крестный Игорь, - сказал мне майор, укутывая меня до подбородка.



- Счастливого Рождества, я иду спать, а ты будь умницей, не убегай опять, договорились? - поцеловал меня в щеку и вышел из палаты.



Я заснула и приснился мне дом. С сестрами, родителями. В казармах мне никогда не снились дети. Во сне я видела себя ребенком.



На следующий день меня перевели из реанимации к другим женщинам.



Привезли девочку лет 12, афганку, с гепатитом.



Она была совсем маленькой, слабенькой. Приходил ее отец, летчик, который учился в Советском Союзе. Говорил на русском.



В одну из ночей девочке стало совсем плохо, у нее был жар, описалась в постели. Я ее раздела, укутала одеялом, постирала ее шелковые шаровары и поменяла белье.



Я прижала ее к груди, качая как маленькое дитя, пела ей "На берегу Днестра".



Женщины в палате спрашивали меня, что я пою и на каком языке.



- На молдавском, так пела мама, когда я была маленькой.



Утром пришел отец и увидел девочку в моих объятьях.



Шаровары сохли на радиаторе. Начал кричать. Девочка опустила голову, плача.



- Чего вы хотите от ребенка?



- Ей нельзя лежать раздетой, она уже девушка...



- Что вы глупости говорите. Это всего лишь больной ребенок.



- Это не ребенок, а девушка на выданьи.



- Вы что, совсем с ума сошли?



- У нас девушки выходят замуж в 12-13 лет.



- Как вы можете такое говорить, вы жили в России, зачем вы издеваетесь на ребенком? Как может этот ребенок быть замужней женщиной?



- Послушайте, у вас ваши традиции, у нас - наши. Вы сегодня-завтра уедете, а мы остаемся со своими традициями, с нашей жизнью.







Январь 1989







Несколько дней медицинские работники, впрочем, как и другие офицеры, праздновали Новый Год. В отделении появлялись редко.



В отделении инфекционных заболеваний в течение трех дней умерло шесть солдат от недосмотра медиков. Палаты, наполненные тяжелым воздухом, были полны солдат. Кровати в два яруса, накрытые серыми простынями и старыми одеялами, совсем не грели.



Женщины, которые чувствовали себя лучше, разъехались по своим частям. Осталась лишь я и женщина среднего возраста. Она попыталась завязать разговор, но я не была предрасположена к нему, мне было тяжело шевелить разодранными от жара губами.



Я поднялась на локти, посмотрела в окно. Тучи гуляли по небу. Мне не хватало зимы, второй год я не видела снега, показалось, что он есть где-то там далеко, на вершинах гор. Руки начали дрожать, и я упала на кровать без сил. Я молилась, чтоб кто-нибудь зашел, чтоб открыл окно, хотела вдохнуть свежего воздуха, охладить легкие, я вспомнила, как молился отец по утрам, а потом вечером перед сном. Почему он не научил меня ни одной молитве? Потому что в школе нам говорили, что Бога нет, потому что религия выдумка, чтоб держать человечество в узде. Даже я не верила в Бога. Только лишь сейчас начала думать по- другому. И все-таки каждый раз, когда мне было плохо, я вздыхала "О Господи"... Если я не верила в религию, почему же я так часто упоминала Бога? Глупый ребенок. Все бы отдала за книжку с молитвами. Пыталась вспомнить, что говорил Ватаману Петр утром и вечером: "Отче наш, ......., дай нам хлеб наш насущный...", а дальше? Только хлеб знаю просить... Ах, да: "Прости нам грехи наши, как мы прощаем врагам нашим"...







Бедная молитва разогрета растерзанными жаром губами. Она не доходит до слуха какого бы то ни было человека, как же тогда она может дойти до слуха Господня? Я молюсь своими словами, объясняю ему, что я почувствовала его существование и прошу его простить меня за то, что усомнилась в этом, молю о жизни, о том, что я просто грешная женщина, недостойная его внимания, но все-таки прошу прощения. Я ни разу в жизни не исповедывалась...







Молитва была услышана. Вошел Игорь.







- Доктор, подойдите.



- Что, Анечка? Хочешь, расскажу новый анекдот? Только что его услышал.



- Нет, я хочу, чтоб вы открыли окно. Мне кажется, что у меня тают легкие.



- Холодно, Анечка, нельзя открывать окна, сейчас позову медсестру, она тебе внутривенное сделает, полегче станет.



- Вот здесь, в груди, доктор, у меня пустота, когда мне хочется пить, эта пустота разрывает меня.



- Где термометр, давай посмотрим, что он покажет. Хм! Тридцать девять. Подожди, сейчас приду.







Остаюсь одна, глаза закрываются, и я проваливаюсь в черное ущелье. Лечу, душа поднимается к горлу, если открою рот, она покинет меня. Впереди черный туннель, и только там, в далеке, виден слабый просвет. Кидаюсь туда, но свинцовые тучи накрывают его, и больше ничего не вижу. Я пытаюсь их развести руками, я задыхаюсь в них, но мне удалось их разогнать, и перед мной звезды. Потом я понимаю, что это не звезды, а пыль в глазах, если нет, то почему так жжет глаза? Это обманчивое небо всего лишь потолок.



- Анечка, что ты делаешь, оставь окна в покое, выпей таблеток. Господи, она сходит с ума!...



Игорь закрывает окно и помогает мне лечь.



Меня одолевает страшная усталость, мои глаза следят за движениями доктора, который дает указания медсестре.



Постепенно в моей душе появляются проблески сознания.



Как утопающий, я подымаюсь на поверхность для спасительного глотка воздуха, но потом опять меня накрывает волной.



Двойное зеркало моего сознания: две зеркальные поверхности, поставленные напротив друг друга, отражают то, что между ними, покрываются черной дымкой.



Мне безразлично, что происходит во мне. Мое сознание горит, как накаленная лампа, которая вскоре потухнет. Я вне реальности. Не могу почувствовать все движения этого сна, но несколько светлых точек я все-таки могу вспомнить: мне кажется, что я на вершине, одна, вместо рук у меня крылья, поднимаю их навстречу ветру для полета. Мои ступни отрываются от земли, вдруг я чувствую твою руку, которая крепко держит меня и не позволяет мне взлететь.



Крылья исчезли, я увидела твою тень, я знала, что это ты, но лицо не смогла разобрать. Ты сжал меня в объятьях, не позволяя взлететь, над пропастью.



- Где мои крылья? Почему я не могу летать?



Я больше не вижу тебя, ты превратился в большую птицу, черную, и вместе с другими вы не даете мне отдохнуть.



- Они мучают меня, Игорь, прогони их, мне хочется спать на вершине холма на ветру.







Январь 1989, Шинданд







Я выздоровела.



Гарнизон в Шинданде был готов к выводу. Я позвонила в Кабул, и мне приказали выехать с шиндандским гарнизоном.



Я часто приходила в больницу, разговаривала с Игорем, мы пили чай, рассказывали анекдоты. Это был замечательный человек, всегда веселый, в отличном расположении духа. Пытался развеселить и меня.



К концу января почти все военные части были выведены из Шинданда. Госпиталь оставили напоследок.



В один из дней кто-то постучал в мою дверь. Я открыла - это был Игорь Василевский с кульком в руках. Я обрадовалась.



- Заходи, чего стоишь в проходе?



- Вот, Анечка, приехал проститься. Завтра и мы уезжаем. Оставить тебе мой домашний адрес, кто знает, может, и в Союзе тебе захочется меня увидеть?



- Почему бы мне не захотелось, Игорь, ты отличный человек, спас меня от смерти, ты же мой крестный, не так ли?



Игорь вошел, вынул из кулька бутылку водки, колбасу, другие продукты.



- О! Откуда водка? Это целое состояние, но я не пью.



- Со мной можно, я же твой доктор, это в оздоровительных целях.



Налил в стаканы. Я к водке не притронулась. Смотрела на него удивленная, зная, что майор не пьет.



- Что происходит?



- Ну, девочка, ведь событие - едем домой - раз. Не увижу тебя больше - два. Я люблю тебя и не знаю, как тебе об этом сказать - три.



- Ну, и куда ты доберешься так считая?



Не думала, что и Игорь начнет приставать с этими любовными делами. Я считала его другом, я рассказывала ему о своей любви, о тоске по своему авиатору.



Игорь приблизился и обнял меня:



- Анечка, я знаю, что ты любишь другого, но что мне делать со своей любовью?



Слезы подступили к моему горлу.



- Игорь, не надо, молчи, я очень тобой дорожила, думала, что ты мой друг, не испорть, пожалуйста, эту красивую дружбу.



Но он не слышал меня. Попробовал поцеловать меня, его сильные руки стали срывать с меня одежду.



Я попробовала оттолкнуть его. Но все было слишком неожиданно. Он не мог мне ничего сделать без моего разрешения, но я не ожидала ничего подобного, он казался мне тихим и мудрым.



Держа меня в объятьях он толкнул меня на кровать. Я упала.



Я тихо плакала, накрывая свою грудь одной рукой, а лицо другой. Мне казалась, что, если он поцелует меня в губы, это осквернит меня, и тогда уже никакая вода не смоет этого.



Он рвал мое белье, что-то шепча. Я больше не боролась. Я могла бы его ударить, кричать, кусаться, но мне стало его жаль. Он целовал меня всю мелкими быстрыми поцелуями, счастливый, шепча слова любви. После того, как все закончилось, он оделся и сказал:



- Я получил направление в Киев, поедешь со мной?



- Иди с Богом.



- Анна, как ты не понимаешь, я хочу жениться на тебе.



- Игорь, не забивай себе голову глупостями, я не люблю тебя.



- Но полюбишь, родная, я буду так нежен, что...



- Я уже увидела твою нежность. Оставь меня, это была моя благодарность за то, что ты спас мне жизнь. Это дорогая цена, не так ли? Мы в расчете? Теперь иди. И не попадайся больше мне на глаза.



- Анна, но ты же не хочешь сказать... Анна, я люблю тебя с того самого момента, как впервые увидел. Прошу тебя...



Я толкнула его к выходу, отдала ему кулек, в который я собрала все, что он принес и выгнала его. Закрыла дверь, нагрела воды и начала мыться со злостью. Мое сердце окаменело.



Я получила несколько писем от Игоря, но не ответила на них.











Январь 1988, Афганистан







Я обнаружила Ад. Ад для меня - это мое несчастье и твой отъезд.



Я должна смириться с этим днем без тебя. Тогда, на аэродроме, когда ты вошел в самолет, и дверь закрылась, я почувствовала, как вся тяжесть неба обрушилась на меня. Я дышала так, как люди пьют после долгой засухи, взахлеб. Я пешком пошла к дому, в котором мы жили столько месяцев, отказываясь садиться в машину.



Я шла, шла, как будто хотела дойти до конца Земли, чтоб успеть до того мига, когда слезы начнут литься из усталых глаз.



Виталий попробовал догнать меня, говорил мне что-то, но его присутствие было для меня невыносимо.



Ты часто мне говорил, что с выездом из Афганистана наша любовь не угаснет, мы будем вместе и в России. Любовь не угасла, но вместе мы уже не будем. Никогда. Это "никогда" стучит в моих висках. Единственная нить, которая еще связывает нас, это - наша любовь.







Февраль 1988, Афганистан







Для спасения я должна вернуться в воспоминания детства.



Я окружена воспоминаниями, зову их, молю о помощи для того, чтобы жить, раскапываю прошлое с отчаяньем в душе, чтоб дотянуть до будущего.



Мне приснилось, что я приезжаю в родное село с тобой вместе, чтоб показать тебе казарму, в которой я жила, далеко от села, у подножья холма, в нескольких метрах от Днестра. Холмы были окружены лесами, и лишь одна тропинка поднималась ввысь.



Не удивительно, что я стала военным.



Дом, в котором я провела свое детство, когда-то был казармой румынских пограничников.



Те шесть комнат были слишком большими, тихие днем, а вечером шумные.



Столовая - комната номер 1 - была тогда слишком холодной, казенной, место редких встреч, утром по дороге в ванную, кухню.



На кухне спал "медведь", пес для выпаса овец, разбалованный, но умный и преданный.



У меня была комната на двоих с моей сестрой Ритой.



От казармы к Днестру нужно было пройти шестьдесят ступенек, которые заканчивались на железнодорожных линиях, от которых шла извилистая тропинка, спрятанная в кустарнике. Оканчивалась она на лугу, где мой отец, Петр Молдовану, выкопал колодец с чистой водой, такой холодной, что и летом от нее сводило зубы во рту. Отец следил за колодцем, накрытый доской с красивым орнаментом, окрашенной в зеленый цвет, его с трудом можно было заметить среди листвы. В Бессарабии так заведено, что у каждого колодца есть свой хозяин.



Вдоль железной дороги, словно стражи, росли тополя. Казалось, что они поддерживают свод небесный своими верхушками.



Когда мне исполнилось 12, вырыли канаву, чтоб вода из родника, что был на холме, поступала в село. Но спустя несколько лет корни деревьев разрушили проложенные трубы, и мы опять были вынуждены таскать воду с холма зимой и летом.



Здесь я поняла, как счастлива была когда-то, как могут жить люди без воды и леса.



Вместе с тем, я была восприимчива ко всему красивому. Я поднималась на холм и провожала солнце. Радуга, которая раскидывалась с одного берега Днестра на другой, была чем-то удивительным.



Я бегала к своей старшей сестре, чтоб показать ее ей, как будто это было творением моих рук.



Позже, когда я училась в школе, иногда ко мне приходили одноклассники, и тогда я им показывала девственные лесные поляны. Спускала их в овраг, настолько глубокий, что никто не отваживался туда ходить, лишь я знала тропинку, по которой был возможен спуск.







Февраль 1989, Афганистан







Пишу, словно распутываю нитки. Каждая нить ведет к тебе. Пытаюсь куда-то дойти. Нахожусь в темном туннеле, иду с вытянутыми руками, как слепая, каждый раз ударяясь об какую-то стену, и никак не могу найти выход. Замечаю какой-то проблеск впереди, кидаюсь туда, и понимаю, что это мираж, лишь мое воображение, и опять я иду по лабиринту, может, все-таки я найду выход, который меня удовлетворит. Борюсь сама с собой. Прихожу в себя, иногда улыбаюсь, вспоминаю про тот стрежень, что всегда во мне был. А, может, просто я так думала, что он был, во всяком случае, я старалась его сохранить. Нить опять приводит к тебе, и я понимаю, что опять разрыв, и понимаю, что должна все соединить воедино и идти дальше.



Батальон готов к выходу. Я должна подняться, стоять крепко на ногах, чувствовать землю под собой. Скоро я буду дома, недолго осталось. Дома и стены помогают, я вновь увижу тебя и обрету душевное спокойствие.



12 февраля мы двинулись в Тарагунди. Колонна была большой. В Гардезе взрослые и дети выходили на улицы посмотреть, как уходят "шурави"- советские. Дети кидали камни нам вслед, выкрикивали ругательства на русском и делали неприличные жесты, которые ясно давали нам понять, где бы они хотели нас видеть...



Подъем в горы был очень трудным. Дорога скользкая, как стекло, каждую машину надо было толкать...



Падали в пропасть.



В Тарагунди мы приехали к полудню. Там нас ожидало начальство из Москвы. Каждому вручили грамоту и часы от Министерства обороны, потом опять сформировали колонну и двинулись на Кушку. Это была самая южная точка Советской империи.



Нам подготовили палатки в поле, на краю города.



Было холодно, шел снег. К вечеру мы поняли, что в феврале невозможно ночевать в палатках, даже несмотря но то, что Кушка самый южный пункт Советского Союза.







Офицерам постелили кровати в "красном уголке", а меня и Светлану, женщину из Ставрополя, поселили в библиотеке.



На следующий день я позвонила домой. Не смогла связаться, тогда послала телеграмму о том, что нахожусь в Кушке и что все хорошо.



Должна была и тебе позвонить, но не отважилась. После встречи с Игорем чувствовала себя виноватой. Было грустно, тяжело на душе.



Позвонила своему начальнику. Он сказал, чтоб я написала статью о выводимых из Афганистана войсках и приезжала в Ташкент. В конце сказал: "Тебя ищет какой-то полковник Казаров, звонит ежедневно, найди его, а то покоя нет из-за него".



Приехали в Ташкент, я привезла материалы. У меня было право на отпуск после болезни. Мне предложили путевку в санаторий вблизи Ашхабада и четырехнедельный отпуск.



Я взяла свои чемоданы, ощутимо потерявшие в весе, так как меня обокрали, и поехала в Ашхабад. Отдала путевку начальнику санатория, подписала свои бумаги, провела три недели в "Ферюзе" - санатории в горах - и уехала в аэропорт. Билетов на Кишинев не было.



Нет, конечно же, они были, но нужно было дать взятку, чтоб получить желаемый билет. Я сняла с руки браслет и протянула его женщине в кассе.



В самолете я вздохнула с облегчением.



Услышала, как какая-то женщина рассказывала про Афганистан, хвастаясь, что ее наградили орденом "Красной Звезды". Интересно, за какие такие подвиги? Разговаривала она на ломаном русском, с акцентом, который я без труда распознала.



Я подошла к ней и сказала:



- Встань и иди за мной.



Мы отошли в хвост самолета.



- Послушай, или закрой свой рот, или же схлопочешь сейчас по морде...



- Откуда ты, ты что, молдованка?



- Да. Но мне совсем не нравится слушать те глупости, что вылетают из твоего рта.



- Хорошо, хорошо, я буду молчать, почему ты злишься?



- Потому что знаю, чем ты занималась в Афганистане.



- Ты знаешь меня? Откуда?



- Позже скажу.



Мы вернулись на свои места, и вплоть до Кишинева она рта не раскрывала.



В Кишиневе мы приземлились в полночь.



В аэропорту женщина подошла ко мне:



- Я Таня, еду в Бельцы, хочешь, возьмем такси?



- Хорошо, все равно тоже на север Молдавии еду.



- Но где твой багаж?



- Вот, только то, что при мне.



- Только две сумки? А где остальное?



- У меня больше ничего нет.



- Ты что, уже была дома?



- Нет.



-Но где же тогда багаж?



- Ты что, туго соображаешь, вот же он, что, так трудно понять?



- Ты выслала его домой с кем-то?



- Нет, - я занервничала, ну что за дура...



Мы взяли машину. У Тани было много багажа, не помещался в машине. Пришлось крепить его веревками на крыше.



По дороге Таня меня спросила:



- Тебя чем-нибудь наградили?



- Нет.



- Жаль, что мы не познакомились раньше, я бы помогла.



- Как?



- Ну, я же жила с интендантом армии, у него были связи в политическом отделе, все ведь хотят кушать, так что дали и мне орден, и не только.



- А что еще?



- Бон на покупку машины, аппаратуры. В каждый месяц меня посылали в Ташкент с видеоаппаратурой "Panasonic", я ее продавала, а деньги пересылала его жене и моей маме. Теперь я богатая женщина, есть на что жить до конца дней.



- Я очень рада за тебя.



Таня была настолько глупа, что даже не могла хранить в секрете, как она добыла свой орден и богатство.



Она высадилась в Бельцах, а я поехала дальше.



До родительского дома я доехала в три часа ночи.



Постучала в дверь



Отец спросил:



-Кто?



- Папа, открой, это я, Анна.



- Кто там? - послышался мамин голос.



- Дочь твоя заблудшая...







После отпуска я вернулась в Ташкент. Пробыла там еще три недели. Приехала я с разными вкусностями и вином, получила распределение в Одессу, где находился Штаб, военный дистрикт "Одесса".



Там не было свободных мест.



Я позвонила в Штаб в Киев с надеждой попросить помощи у генерала Громова.



Мне удалось до него дозвониться. Я объяснила, кто я такая и попросила помощи. После собеседования с Громовым получила приказ о назначении в главный штаб 14 армии, где командующим был генерал Яковлев. Он мне предложил вакантное место в госпитале - кабинет физиотерапии. Иного выбора у меня не было, приняла.











***



- Бабуля, ты спишь?



- Да, дорогой, заснула. Даже сны снились. А ты почему проснулся?



- Что тебе снилось?



- Сказка...



- Расскажи и мне сказку, ты, было, начала, но не закончила, заснула.



- Где я остановилась?



- Ну, ты повторяла почти одно и то же: Цветок плакал, солнце пряталось... Не нравится мне эта сказка, она грустная, не понимаю ее, но интересно, что все-таки случилось с ними.























Стихи















- И цветок умер, да?



- Его накрыло снегом











Стихи















- Ну что, сказка закончилась?



- Завтра придумаю конец.



- Нет, ты расскажи сегодня.



- Весной, когда солнце вернулось, снег растаял, и появились другие цветы.



- Ты мой птенчик, у цветов такая короткая жизнь, они вянут, осыпаются их лепестки, но из тех же корней иногда вырастает другой цветок.



- Это ботаника, бабуля, а не сказка, совсем неинтересно, лучше я спать буду, завтра расскажи мне сказку о принцах и волшебных феях, про Фэт-Фрумоса.



- Это ты мой Фэт-Фрумос, радость моя. Спи, родной...



Жизнь намного грустнее и предсказуемее сказок.











Март 1989, Тирасполь







Дома меня все спрашивали про войну. Что им сказать? Что перенесла стыд в Афганистане? Почему они не оставят меня в покое? Не могу разговаривать на эту тему, впрочем, и на другие тоже. Из веселого вечно оптимистичного человека я превратилась в сухарь. Много хожу пешком, Тирасполь небольшой город, надеваю наушники, слушаю музыку, снимаю их на работе, выполняю свой долг и ухожу домой молчаливая. Что со мной? Неужели, это только тоска по тебе? Разговариваем с тобой по телефону каждый день. Говоришь, что то же самое происходит и с тобой. Здесь есть еще несколько офицеров, прошедших Афганистан. Некоторые пьют, другие в том же состоянии, что и я. Не могу прийти в себя, даже когда дети рядом. Что-то давит на меня, но не понимаю, что происходит, или подсознательно не хочу понимать...



Виню во всем тебя. Если бы ты был рядом, может, было бы легче.



Разговариваем мы только по телефону: слышу твой голос, мысли, заканчиваю фразу, начатую тобой. Это загадка, сущность которой я не смогу разгадать никогда. Я чувствую ее, я часть ее, иногда мне все в ней кажется таким ясным и простым, а иногда таким запутанным и сложным.



Это загадка, любовь, и что бы ни случилось со мной, с нами, с нашими чувствами, я вечно буду тебе благодарна за те минуты счастья и грусти, что я пережила рядом с тобой, за эту загадку, называемой Любовью. Ты дал мне столько, сколько мог. Много? Мало? Любовь. Ни твое отсутствие, ни расстояние не смогло ее сломить. Это я, это ты, мы...



Я зову тебя, окунаюсь в прошлое, чтоб найти будущее.



Сажусь у окна, смотрю на небо, окутанное тучами, и пытаюсь угадать: ты в небе? Ищу тебя среди туч, слышу вой твоего самолета... Интересно, сколько минут понабилось самолету "СУ-17", чтоб перелететь из Мигалово в Тирасполь? Улыбаюсь. Ну, и фантазия... Утром я проснулась с ощущением, что отчаянье ушло. Я нашла точку соприкосновения с землей.



Я должна тебя увидеть, поговорить с тобой. Решилась: еду к тебе. Я должна и хочу жить. С тобой или без тебя. Письма, телефон - это ничтожная часть нашей жизни.











Май 1990, Тирасполь







Приятное молчание охраняет мою душу. Постепенно я забываю о тебе.



Потребовалось сжечь твои письма, не отвечать на твои звонки. Твой голос выбивает у меня почву из-под ног. У меня есть своя жизнь, у тебя - твоя. "Мы" начинает распадаться.



Дети со мной. Они желают быть со мной - не по чуть-чуть, не раз от разу. А всегда. Ты захватил мое сердце, сознание, душу, когда ты во мне, я не с детьми.



Я свергла тебя с пьедестала, на который я же тебя воздвигла. Хочу? Не хочу?











Июнь 1997, Кишинев







Почтовый ящик был на заборе. На растерзание непогоды. Видно, дожди шли постоянно в то время, когда я была в отпуске в деревне. Было несколько писем с места работы, несколько предупреждающих записок от Елены - опять я забыла предупредить, что уезжаю.



Я улыбнулась.



Гора писем. Я подумала, что каждый год после отпуска меня активно ищут, меня обрадовала забота друзей, которые чувствовали мое отсутствие.



Три комнаты были слишком большими, молчаливыми и одинокими. Я жила у друзей, которые уехали в Германию.



Со временем я потеряла значение слова "дом" среди многочисленных командировок, закутков, бесконечных этажей, постоянно запыленных, ненужных вещей приумноженных одиночеством. Дети были все лето в деревне.



Среди писем и отрыток было одно, размоченное дождем. На конверте помарки. Я узнала почерк, мое сердце сжалось. Мелкий почерк. Прочитать или не надо?



Твой почерк, десятки точек и линий вбиты в одну почерневшую страницу, сложенную вчетверо.



На третьей сигарете я все-таки решилась открыть его.



Святой Боде. Там была указанно 25 июня, пять дней назад. Сегодня 30?



Я забыла, какой сегодня день. Это было подобие письма. Ты наконец-то приехал в Молдавию, но не застал меня дома. Одинокий камень у входа взбесил тебя. Я угадала твое настроение по почерку.



Было бы глупостью закрыться в комнате с пачкой писем, сидя в кресле с чашкой кофе в руках.



Бедный мой цветок...



Последние годы ты писал совсем редко. На год ты уехал в другое место, кого-то встретил, осмелился написать мне об этом. Сидя в кресле я проплакала всю ночь.



Спасла меня работа, дети, другие обязанности, которые отвлекли меня.



Мне даже лучше сейчас, зная, что ты женат. И сейчас ты приехал ко мне, почему?



"Анечка, мы должны поговорить. Мне потребовалось собрать всю свою смелость, чтоб сказать тебе... . Даже сейчас во мне нет признаков сентиментальности. Твоего романтизма хватает на обоих. Я хочу поговорить с тобой, но не по телефону. Хочу увидеть тебя. Не через письма. Я все так же одинок, Анна, пожалуйста, я прошу все лишь один час и чашку кофе.



Я всего один раз просил тебя понять меня... теперь позволь мне попросить... И, пожалуйста, не отказывай мне. Через пять дней в 17.00. Не закрывай дверь, умоляю".



Было полпятого. Ты просил когда-то понять тебя. Ты хотел детей.



Бессильные пальцы не могли даже зажечь сигарету. Остальные письма как будто не существовали. Жара проникала в неподвижный воздух дома. Открыла сумочку, нашла зеркальце. Пыль подчеркивала круги под глазами. Усталые глаза блестели.



Сожженные губы и родинка у рта заметнее, чем когда-либо. Ты так смешно ее целовал. Мой шрам. Руки, слишком большие для женщины, дрожали, пальцы с короткими ногтями сжимали напряженно края зеркальца.



Я невыносимо одинока.



В моей голове что-то замкнуло. Одна единственная мысль: ты давно уехал. Я больше не существовала, и ты написал:"Анна, хочу, чтоб ты поняла, лучше я не буду затягивать с этим. Здесь я встретил тихую милую женщину, она готова последовать за мной хоть на край земли... я хочу детей, а ты... "



Детей! У тебя ребенок ... Зачем ты пришел? Ты написал, что одинок... Солгал? Я заглушила ответ. Я отказалась слушать. Ты приехал поговорить. Столько лет, я так долго мучилась, забывая тебя, забывая любовь. То раболепное преклонение.



Я бежала в леса, на Днестр, задыхаясь, сжигаемая последним письмом, последним вопросом, который может быть...



Среди листвы я забывала тебя. От теплоты горячего чая с ромом я чувствовала твое отсутствие, а сейчас... Что ты делаешь, что ты делаешь, что ты делаешь?



Бедный мой цветок...



Когда я увидела тебя на пороге, я вспомнила, что оставила калитку открытой. У меня не было сил подняться. Что-то глухое вибрировало во мне... Струна натянулась? Пружина? Что-то опустело - заблудилось - умерло? Я даже почувствовала подобие ненависти. Впервые, непреодолимую ненависть, с сжатыми кулаками, тяжело дыша, погруженная к кресло... А может, ненависть не к тебе, ты-то чем виноват? Ты же любил меня до умопомрачения? Не ты ли накрыл меня любовью и лепестками роз?



Может, любовь, которую я носила столько лет в душе, не позволяла мне радоваться жизни?...



- Здравствуй, Анна. С днем рождения! И спасибо. Я закрыл калитку, вот ключ.



Ты нацепил его на гвоздь. Удрученно оперся на дверь, живое привидение прошлого. Прошли минуты, потом еще, час, жизнь... Тишина звенела в ушах, одинокая муха билась в спасительное, но закрытое окно. Слышалось лишь наше дыхание. Мои глаза избегали твоего взгляда... Потом остановились на твоих тонких губах.



Ты держал в руках не зажженную сигарету, а длинный стебель белого цветка. Ты улыбнулся, глубоко вздохнул, как после долгого марафона.



- С каких это пор ты куришь?



- С войны, пытаешься обидеть меня? Учишь меня жизни?



- Прости.



- Бог простит, - сейчас мне было легче. Ушла и любовь, и ненависть.



- Спасибо тебе. Сейчас, только сейчас я могу поблагодарить тебя.



Я успокоилась.



- Ты совсем не изменился. Такой же красивый, элегантный. Присаживайся. Сейчас сварю кофе.



Ты ведь просил, не так ли.



Открытая дверь, и чашка кофе.















Конец первой книги.






Рисунки Ольги Капацина ( Афганистан )






































--------------------------------------------------------------------------------


счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.