Art Of War©
История афганских войн

[Регистрация] [Видеоматериалы] [Рубрики] [Жанры] [Авторы] [Новости] [Книги] [Форум]

Грешнов Андрей Борисович

Листая старый альбом


© Copyright   Грешнов Андрей Борисович  (greshnoff@mail.ru)
Добавлено: 2017/12/21
Рассказ История
Годы событий: 1952
Аннотация:
Рассказ моей матушки Грешновой Марины Георгиевны

Обсуждение произведений


Листая старый альбом





Грешнова Марина Георгиевна




Ранним утром 14 апреля 1952 года я нашла в нашем почтовом ящике письмо от маминого двоюродного брата - довольно известного в послереволюционной России поэта Вадима Баяна. По-настоящему его звали Владимир Иванович Сидоров, но в очень необычном поэтическом мире футуризма, к которому он принадлежал, у литераторов было принято давать себе яркие прозвища и присваивать псевдонимы. Это делалось для того, чтобы читатель лучше запоминал творцов-новаторов и, упаси Господи, ни с кем их не путал. Хотя после прочтения стихотворений футуристов не запомнить фамилии «мастеров художественного слова» порой было просто невозможно. В раннем детстве я как-то наткнулась в нашей библиотеке на сборник стихов своего двоюродного дяди, который назывался «Вселенная на плахе». Строчки: «...копытом Боговым в артерию веков вковерканы мои чудовищные крики...» я запомнила надолго и частенько просила маму объяснить, что это значит. Однако все мамины объяснения сводились к тому, что в моем возрасте этого лучше не читать вовсе, и что понимание придет со временем...


В дядином письме помимо пожеланий к дню моего совершеннолетия (родилась я 15 апреля 1934 года) было написано: «спешу отправить письмо, боюсь, что не успею». Мы сильно заволновались, решив что с родственником случилась беда и он находится при смерти. К тому же Вадим Баян еще перед революцией занял у сестер моей бабушки Гали, живших в Евпатории, очень крупную сумму денег на покупку квартиры в Москве, обещав ее «скоро отдать», но как-то забыл о своем обещании, вероятно в связи с отменой царских денег. Мама предположила, что Баян вполне мог разбогатеть, и мы решили нанести срочный визит в Гедриков переулок, рядом со станцией метро «Маяковская», где бывший футурист, а ныне художник-оформитель проживал в коммунальной квартире.

Мы долго звонили в дверь, прежде чем нам открыл невысокого роста пожилой человек, одетый в серо-черные рубаху и брюки. Это был дядин сосед. Он долго расспрашивал, кто мы такие и зачем пришли к Сидорову. Постучавшись в дверь к дяде, он произнес: К тебе пришли! - За мной? - донесся из-за двери встревоженный голос. - Нет к тебе, говорят что двоюродная сестра и племянница, но я не совсем уверен. Стоя в темном коридоре за дядиной дверью, я услышала доносившееся изнутри характерное «пшиканье» - так в мужских парикмахерских клиентов иногда «освежали» одеколоном из резиновой груши.

Дверь распахнулась и я увидела своего дядю, с которым до этого встречалась лишь в раннем детстве, и от которого за километр разило одеколоном. «Не смотрите на меня, я похож на Квазимодо», - томным голосом произнес довольно симпатичный черноволосый мужчина среднего роста, прикрывая нижнюю половину лица узкой ладонью. «Постарел я, подурнел, где ты былая юность!», - почти пропел он, пригласив нас войти.



Вадим Баян

Это была квартира, состоявшая из двух маленьких комнат. Посредине первой, проходной, стоял добротный, но довольно обшарпанный стол, на котором уже стояли угощения - ветчина и пирожные «эклер». Налив чаю, дядя сразу развеял наши опасения по поводу его здоровья. Оказалось, что он просто боялся не успеть поздравить меня с совершеннолетием. Порывшись в комоде, он торжественно достал завернутый в красивую упаковку флакон настоящих женских духов «Красная Москва», и протянул его мне. «Прими мой скромный дар, Мариша, будь всегда здорова и счастлива! Ты не подумай, я душился совсем другим одеколоном, твоими духами не брызгался», - произнес он, прикрывая ладонью нижнюю половину лица...

Помимо ветчины и эклеров мое внимание привлекла висевшая на стене у стола большая и очень необычная картина. На ней была изображена красивая женщина, нюхавшая красный цветок, как-бы паривший в воздухе. Рук у женщины не было, поэтому картина казалось немного жутковатой. Потом мне мама объяснила, что это и есть футуризм, а друзья людей, писавших такие картины, иногда создавали и странные стихотворения, подобные тем, о которых я у нее раньше выспрашивала.

Пока я уминала ветчину с пирожными, мама и дядя «делили» его наследство. Взятые когда-то давно в долг у бабушкиных сестер деньги он «пока» отдать не мог, но зато завещал им и другим родственникам свое творческое и даже вполне материально наследство. Дяде Сереже, второму маминому мужу, на словах достался бобровый воротник, кому-то еще - его переписка с Книппер-Чеховой и его приятелем Владимиром Маяковским. У меня от дяди остался альбом, заведенный в день моего рождения его сестрой, поэтессой и критиком Марией Калмыковой, которую он сам называл не иначе как «моя критикесса». На всю жизнь запала мне в память одна запись, сделанная в альбоме его рукой еще в 1934 году - «Пусть будет жизнь Мариночки Крючковой - грааль, оплаканный капризами цветов». И дальше, уже рукой его сестры: «Желаю Мариночке Крючковой быть красивой как море, глубокой как морская пучина, широкой по талантам как морской простор - Мария Калмыкова».









Сегодня, листая этот старый альбом, я с волнением перечитываю записи, сделанные рукой моего папы Георгия Петровича Крючкова, и моей мамы - Лидии Михайловны Крючковой (в девичестве Мамантовой, а позже Смирновой), где они описывали мои первые шаги по жизни и первые детские «перлы». Тогда они еще жили вместе. А потом, когда всю папину семью - брата, отца и их жен расстреляли как врагов народа, они вынуждены были расстаться, и мама уехала в Ташкент.

Из альбомных записей:

Отклики на войну

«Папа! Если белые нападут на Москву...(папа прерывает, заявляя, что белых до Москвы не допустят) - Ну все-таки, а если нападут на Москву, то красные, потом капитаны, потом милиционеры, а потом ты, папа, потом все маленькие на них набросятся и их убьют!! Верно?! Папа: Совершенно верно!» По пути в детсад 09.10.1939 г.



...Тогда мы засиделись у маминого двоюродного брата до темна, а на обратном пути долго смеялись, вспоминая дядины картинные жесты, «Квазимодо» и пшиканье духами из резиновой груши.
Спустя годы, как-то раз мама взяла меня на Ваганьковское кладбище навестить покойных родственников. Тогда она и отвела меня на могилу Сидорова-Баяна. Рядом с его холмиком расположилась могила его сестры Марии Калмыковой, на памятнике которой было начертано: «Моей критикессе». Похоронены они неподалеку от Сергея Есенина, и Галины Бенеславской, застрелившейся на его могиле...

Время бежит неумолимо: из всех действующих персонажей памятного московского утра 1954 года осталась одна я - Марина Крючкова, по мужу Грешнова. Иногда, беря в руки этот старый альбом, я смотрю через него в прошлое как через волшебную детскую подзорную трубу, в которой мелкие осколки разбитого вдребезги складываются в одно красивое целое. Туда, где еще живы, счастливы и молоды мои родители, мой дядя и где наше будущее светло и прекрасно. Когда-то не станет и меня. Но останутся мои дети, которые тоже будут иногда открывать и показывать этот старый альбом своим внукам. Храни их, Господь.





Вадим Баян (Владимир Иванович Сидоров), драматург, писатель, поэт-футурист (5 января 1880 года — 29 марта 1966 года). Родился в семье агронома в селе Нововасильевка Бердянского уезда Таврической губернии. Окончил реальное училище в Мелитопольском уезде, служил конторщиком, в 1906 году переехал в Симферополь, где работал корректором в типографии. Широкую известность в литературном мире приобрел после выхода в свет «космопоэм» «Вселенная на плахе» (1920), «По мостовой тысячелетий», а также воспоминаниями «Маяковский в первой олимпиаде футуристов». Дебютировал в симферопольской газете «Тавричанин» в 1908 году стихотворением «Два коня». В том же году в Мелитополе вышла его первая книга — роман в стихах «Сжатая лента». В 1914 году напечатал в издательстве М.О.Вольфа на собственные деньги книгу «Лирический поток. Ларионетты и баркароллы».

В 1914 году организовал и софинансировал проведение поэтических вечеров в городах Крыма, получивших название «Олимпиады российского футуризма», в которых принимали участие Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Игорь Северянин и другие. Оставшись в Крыму во время революции 1917 года и гражданской войны, создал литературное объединение, помогал молодым поэтам, в том числе Борису Поплавскому. В 1919 году издал книгу «Радио», куда вошли его космопоэма «Вселенная на плахе», заметка его сестры, поэтессы и критика Марии Калмыковой и портрет Баяна работы Маяковского. Свои альманахи «Из батареи сердца», «Срубленный поцелуй с губ вселенной» посылал Маяковскому с надписями: «Маяку мира Маяковскому - Баянище», «Великому — великий». С 1922 года жил в Москве, писал для художественной самодеятельности, сочинял для молодежи образцы новых «советских обрядов» - вечеринок с играми и танцами, свадеб. Результатом этих трудов явилась книга «Кумачовые гулянки», дважды выходившая в издательстве «Молодая гвардия».

Вадим Баян является прототипом писателя-приспособленца Олега Баяна из пьесы Маяковского «Клоп». Оскорбленный подобным использованием своего псевдонима, в 1929 году опубликовал в «Литературной газете» открытое письмо Маяковскому и получил от последнего пренебрежительный ответ. В 1930-е годы отошел от поэзии, писал одноактные пьесы, политические скетчи, конферанс. Сохранились его неопубликованная драма в пяти действиях «Пушкин» и большой роман о людях советской провинции «Ольга Кораблева». Последние 15 лет жизни работал художником-оформителем. Умер в Москве в 1966 году, похоронен на Ваганьковском кладбище.



В. Баян

ВСЕЛЕННАЯ НА ПЛАХЕ



…Трещала вселенная, сыпались императоры,
Корчилось человечество, в сердце — землетрясение
Это красавицу-Землю затягивали в корсет экватора
Это боги импровизировали танец столпотворения.


А по трупам веков в хороводы тысячелетий
Я тащил свое сердце, большое, как Африка,
Под тяжелою поступью накренялась вселенная
От зубовного скрежета сыпались зодиаки.

Никому не сказался. Ушел — не вернулся,
Чтоб куда-нибудь выкрикнуть гранитные громы,
Чтоб залихорадились у времени пульсы,
Чтоб химерней вжирались вечности гольфштромы.
* * *

Копытом Боговым в артерию веков
Вковерканы мои чудовищные крики.
На глыбах будущих земных материков
Микро-мечтателям мои зажгутся блики.


Я землю посажу на новые рога.
В забвенье свалятся подгнившие пророки.
В монисто соберу жемчужные века
И в вечность выплюну оранжевые строки.

Глотайте голос мой акулами сердец!
Вдыхайте душами гранитные конфэтти!
Над миром загремел ужаленный мудрец!
Разрублен палашом туман тысячелетий!

Гранитнейший из всех я рассыпаю грох.
Шагаю по мирам развеять вашу полночь.
Вселенной выброшен, как некий Зверобог,
Чтоб сердцем напоить тоскующую сволочь.

Мир, обожравшийся искусствами веков,
Обратно выплюнет застрявшее искусство,
И горло дряблое в крови материков
Рука чумазая сожмет ему до хруста.

Пусть подлая земля заерзает в бреду,
Пусть раздирает мир истории пергамент,
Громами тяжкими ложится в глубину
Тысячелетиям грядущего фундамент!

Рубнет вселенную тяжелый Дровосек,
Лизнет пожарами прогнившие идеи,
Расстелет по земле любовью шитый век
И площади планет раскрасит в эмпиреи.

Вскишат вибрации беспроволочных пресс,
Зареют в воздухе хрустальные курорты,
Шатнется в сторону небесный Геркулес —
И в небе выступят причудные офорты.

Из выстрела времен раздастся пьяный век.
Прыщами вздуются нарвавшие вулканы,
Закашляет земля, завоет человек —
И гниль материков проглотят океаны.

И сгибнут вечные приказчики земли,
Ведущие века земную авантюру.
Века качавшие земные корабли
И раздиравшие земли больную шкуру.

Шатнитесь, чудища, из ретирады зла
В потопами ума проклизменную вечность!
Швырните тухлые землишкины дела
Через косматые центавровые плечи!

Ударами ума контужен Орион.
Снарядами сердец подорваны Плеяды.
Испепелен дотла железный ваш дракон.
И переломаны гранитные преграды.

Кометы похотно оскалят веера
Тому, кто заплевал земные сантименты.
И ты, кишащая слепая мошкара,
Воздвигнешь тысячи ненужных монументов!

Так человечество таскаю за узду
Из катакомбы зла по гамакам созвездий
Земля утоплена в пылающем бреду
Вулканодышащих удушливых возмездий.

Когда моя земля безумия и снов
Вольется в океан ВОЗМОЖНЫХ СОВПАДЕНИЙ,
Я снова прокричу на миллион веков
И снова выброшусь в потоке превращений.

Сверкну вулканами светопожарных глаз,
Сомну вселенную тяжелогрудым танком,
Всю вечность скомкаю в один огромный ЧАС
И землю выверну кишками наизнанку.

Всхрипит вселенная от вырода идей.
Громорычанием дохнут пещеры сердца.
По клавишам веков, под топором ногтей
Громами пробежит пророческое СКЕРЦО.

Подохнут микросы под млечным колесом.
Плевками высохнут гнилые океаны.
Лишь солнце бледное, с затасканным лицом
В мирах останется лизать земные раны.

Придет Собачество вспахать свои поля
На пепелище зла и микро-человеков
И сдохнет солнышко — и черная земля
Опустит надолго тоскующие веки.

И если прихотью изгрызшихся времен
Внезапно возгремит крушенье во вселенной
И ринется земля в созвездье новых солнц,
Мы снова явимся в чаду культурной пены.

Затопает земля по вечности водàм
Рассыпать новые неслыханные грохи.
Химерой зарычит Грядущего Бедлам,
Цветными лентами заползают эпохи:

Драконокрылость душ по островам планет…
Искривы Близнецов… Культуры насекомых…
В конвульсиях миров видения существ
На фильмах вечности мучительно знакомых…


Пусть лопается глаз, пусть рвется сердца мех,
Шатнись скорей с ума в кинематограф будищ —
И в пасти вечности увидишь буйный бег
Удавом времени увитых мною чудищ:

Народы запахов… Республики цветов…
Оранжереи грез… Плантации улыбок…
Лаборатории гипнозных городов…
Землетрясение вулканогорлых скрипок…

Радиостанции тоскующих сердец…
Сальтоморталь веков… Планеты на коленях…
Дремучие леса удушливых чудес…
И вздохом божества захлебы по вселенной…

Футболом съежится от ужасов земля:
Из трещин времени веков сползутся гады,
Опутают клубком, мурлыча и шипя,
И сердце высосут из скорлупы граната.

Из бездны ринутся кометы-комары... -0-



счетчик посещений contador de visitas sexsearchcom
 
 
sexads счетчик посетителей Культура sites
© ArtOfWar, 2007 Все права защищены.